Всё, что нас окружает

— Жираф, я не люблю сосать, — голос Модди раздражённый, уставший, и Жираф чуть не давится от смеха. И уже после игры за рюмкой спрашивает: — Отчего так? Модди отмахивается, ворчит, что ненавидит проигрывать и не умеет это делать, наливает себе ещё медовухи и упорно отводит взгляд всякий раз, как Жираф тему заводит. И всё сильнее алеет щеками и ушами — то ли пьянея, то ли смущаясь. Жираф не понимает. И также не понимает, как умудряется усадить Модди на колени перед собой. Дело ли в алкоголе — но Модди в глазах Жирафа какой-то… неописуемый. Смотрит своими невозможными глазами куда угодно, но не на жирафье лицо, непривычно смущённый и неловкий. Растерянный. Сминает в пальцах складки брюк, губы кусает, но то и дело натыкается взглядом на растущий бугорок в штанах Жирафа — обоснованный, между прочим. Помолиться бы за прощение грешной души, но, пока Жираф решает, кому — Афродите, Дионису или Эросу, чёрт, он же даже не древний грек, почему им? — лицо Модди оказывается близко к оголённому жирафьему члену — и молиться и каяться уже поздно. Похоть захватывает рассудок. Модди не повторяет положившую этому безумию начало фразу, но прожигает стояк настороженным взглядом. Жираф с удивлением отмечает, что друг выглядит неуверенным. Длинными пальцами вплетается в отрастающие кудри поощрительно, но не настойчиво, и для Модди это становится сигналом: он медленно проводит языком по длине, нещадно краснея и жмурясь. А потом распахивает свои невозможные глаза и смотрит с отчётливым вопросом в радужке: «Так?» «Я не люблю сосать» — потому что не умеет и боится опозориться. От осознания этого Жираф негромко ошарашено стонет. — Вот так, Модди, — подтверждает он невысказанное сомнения, гладя взъерошенные прядки мягко. — Смелее. Модди облизывает его снова. И ещё раз. Рукой помогает себе чуть наклонить неосознанно вздрагивающий орган — без этого тот шлёпает Модди по носу, заставляя чужие брови жалобно заломиться от прилива смущения, — и оставляет мокрые дорожки то с одной, то с другой его стороны. Жираф почти не дышит, наблюдая за этой картиной, его рука дрожит на чужой макушке. В груди клокочет смесь эмоций: самодовольство (он, вероятно, первый, чей член заслужил такое внимание от МоддиЧата) и восхищение (этот вид станет одной из причин его оргазма, право слово). Модди становится чуть смелее, обводя кончиком языка набухшие венки — дразнит — и Раф не сдерживает удовлетворённый его манипуляциями вздох. — Возьми его в рот, — то ли просит, то ли приказывает Жираф. Модди снова мнётся недолго и торопливо заглатывает по основание, тут же отстраняясь, заходясь в кашле. Синьор успокаивающе гладит его кудри и красные щёки. — Не торопись, тише. Понемногу. — О безжалостная Смерть, — бормочет Модди под нос — свою потребность в краткой молитве он всегда выражает вслух. Несмело губами обхватывает головку. И, мать его, смотрит, не выпуская её изо рта. С отчётливым вопросом: «Я делаю это правильно?» — Дыши носом, главное, — хрипло выдаёт Жираф, собирая все силы, чтобы не кончить на это развязное лицо прямо сейчас только от этого взгляда. Модди моргает понимающе и снова жмурится, понемногу подаваясь головой ниже, потом выше и снова ниже — учит паттерны фрикций, ищет подходящую для него скорость. Отстраняется сглотнуть слюну и шмыгнуть почти оглушительно в этой разбиваемой лишь шумным дыханием и хлюпаньем тишине. — Умница, ты большой молодец, Модди. Тот от похвалы ощутимо скулит, что по члену бежит чёртова вибрация, доводя до отчётливой дрожи. Жираф никогда не думал, что это на самом деле возможно. Крыша едет почти осязаемо. Всё чаще с губ срываются несдержанные охи, протяжные маты и одобрительные «да» и «ещё». На глазах словно мутная пелена, и Жираф едва ли Модди видит, теперь жмурясь сам. Прийти в себя удаётся только когда Модди сплёвывает на пол вязкую сперму, пряча на его коленях полностью красное лицо. — Ты великолепен, — едва может выдавить Жираф, от оглушительного оргазма едва ли находя опору. — Повторим ещё как-нибудь? — спрашивает задорно уже на утро, заставляя Модди сверлить его взглядом из-под упавших на лоб кудрей. — Я подумаю. — ворчит он, отворачиваясь. Краснеющие кончики его ушей дают Жирафу чуть больше надежды, чем должны.