Превращение

      — Рад вас видеть, мистер Сэллоу!       Спустя пару дней на пороге стоял мужчина среднего возраста, с седеющими жидкими волосами на затылке и гладким пухлым лицом. Он был одет просто и неказисто — на нем был неправильно скроенный пиджак, стертые мягкие туфли, узкие брюки, делающие его ноги похожие на две сардельки.       — А, мистер Хоуп! — Сэмюэль кивнул и вежливо улыбнулся неожиданному гостю. — Проходите, сейчас налью вам кофе.       — Сондра, дорогая, как ты подросла за каникулы! — мистер Хоуп сел передо мной на корточки и вдруг взял за ладони. Я попятилась, и головой ударилась о тумбу сзади.       Эндрю Хоуп — сквиб, отверженный родными, зацикленными на чистоте крови. Долгие двадцать лет он не находил себе места ни в мире маглов, ни в волшебном мире, везде его называли чужим и не желали иметь с ним дело. Так было до тех пор пока на него когда-то давно не обратил внимание Себастьян Сэллоу, дедушка Сондры. Каким-то образом в «дефектном» Хоупе он разглядел преподавательскую жилку, а тогда его дети, младший Сэмюэль и старшая Эстер, достигли дошкольного возраста и не умели ни читать, ни писать, ни считать.       Обязательного дошкольного образования в магической Англии нет, до Хогвартса детей учат азам письма и счета либо нереально дорогие частные преподаватели, либо сами родители, которые после работы не то что стоять, они даже есть не могут из-за чудесных условий труда в Министерстве. И именно тогда такой гений как Себастьян нашел его. Мистер Хоуп был совсем юным, к тому же на мели, а из врожденной скромности и приобретенной ущемленности сквиба за занятие брал просто символическую сумму.       И вот так мистер Хоуп подготовил к Хогвартсу сначала мать Сондры, потом Сэмюэля, а теперь стал готовить и меня. Благодарный ему Себастьян неплохо так его раскрутил, и Хоуп стал востребованным дошкольным преподавателем у волшебников, несмотря на отсутствие магических задатков. За двадцать пять лет карьеры он не поднял стоимость урока, а она составляет всего пятнадцать сиклей, ни на кнат.       — Милая Сондра, как у тебя настроение? Как лето провела? — улыбался мне добродушно мистер Хоуп. Сзади него я заметила маячащую мальчишескую голову, спрятавшуюся за его тучным боком. Это был смуглый мальчик восточной внешности. Ростом он был чуть ниже Сондры, ходил с тёмными прямыми прядками, похожими на обугленную солому и лезущими в узковатые чёрные глаза.       Я немного растерялась и сухо выпалила, опустив голову:       — Нормально, мистер Хоуп.       — И всё? Ай-ай-ай, у тебя же был день рождения в июле! — мистер Хоуп прошел со мной в зал, где Сэмюэль уже приготовил ему чашку тёмного кофе. — И ещё мистер Сэллоу говорил, вы с ним уезжали в Манчестер на финал чемпионата по квиддичу! Разве это всё можно назвать просто словом «нормально»?       — Нет, мистер Хоуп. — ответила я вежливо. — Я хорошо провела лето.       — Очень рад это слышать! И буду просто счастлив почитать твоё сочинение об этом. — неожиданно Хоуп отошел в сторону, и прятавшейся за ним мальчик подпрыгнул от страха и ринулся за спину вновь. — Виктор, так дела не делаются! Сондра, познакомься, мой сын Виктор. Мистер Сэллоу, надеюсь, вы не против, если я иногда буду проводить групповые занятия? Маглы называют это социализацией, очень занятный процесс.       — Нисколько. Не буду вас отвлекать, мистер Хоуп, мне пора в Министерство.       — О, конечно-конечно, передайте привет в аврорате мистеру Пруэтту, его внучка пишет чудесные стихи!        Сэмюэль удалился, а меня Хоуп потащил наверх в мою комнату.       Ну, раз умерла — будь готова учится заново. Мистер Хоуп закрыл за нами дверь, и в мгновенье ока его лучезарное пухлое лицо с маленькими глазами-прорезями похолодело. Он выложил из своей сумки кипу учебников, а сам ненадолго удалился, чтоб принести стул для себя и своего отпрыска.       — Итак, дамы и господа. На дворе август, и пора вновь привыкнуть к правилам. Сондра, — обратился ко мне мистер Хоуп. — Ты почему одета по-домашнему?       Я взглянула на себя и недоуменно пожала плечами. Одежда как одежда, простое платьице в горошек. Только память Сондры так вовремя подсказала — мистер Хоуп требовал соблюдать дресс-код. Белая блуза и серая юбка, без украшений, ленточек, рюшей. Он говорил, что так дисциплинирует меня, прививает чувство обязательного соблюдения школьной формы.       — Я думаю, ты хочешь на дом заданий сверх нормы, не так ли? — спросил меня мистер Хоуп, и одна его густая бровь поплыла наверх. Я уклончиво ответила:       — Нет, мистер Хоуп. Этого больше не повторится.       — Конечно не повторится! — в его улыбке я разглядела ядовитую приторность. — Я давно говорил твоему дяде наказывать тебя справедливо. Ремень ещё ни одной юной леди не навредил.       «Чего?! Он что, в край аху…» — мой ход мыслей прервал мальчик Виктор, стоящий возле меня как бедный родственник:       — Мистер Хоуп, у меня есть вопрос по поводу списка летней литературы…       Начался урок, и суровая натура Хоупа чуть смягчилась, когда он начал объяснять тему. Первым уроком была как раз английская магическая и магловская литература, и из всего списка Сондра прочитала от силы половину. Точнее я, ведь о мистере Хоупе память Сондры меня вот никак не предупреждала.       Стоит сказать, Хоуп был учителем толковым. Вот вроде и говорит хрень, а объясняет нормально все аспекты сюжета и анализа текста, будто он филолог какой-то.       Так прошли полтора часа, и когда стрелка часов в коридоре перевалила за двенадцать, Хоуп устроил перемену в пятнадцать минут. Я выпорхнула из комнаты вниз, очень захотелось пить. Спускаясь по лестнице, услышала тихие шаги сзади и обернулась. Виктор спрятался за тумбой с вазой, и от неуклюжести задел её боком.       — Эй! — я подбежала, вскинув ручки. Ваза застыла в воздухе, как и упавший рядом журнал «Придиры». Я не смела двигать руками и почти не дышала, Виктор тоже не говорил и слова. — Ну?! Бери быстрее!       Мальчик вздрогнул и взял застывшую в воздухе фигурную вазу, поставив на место.       — Прости…       — Да нормально всё. — я почесала затылок, неловко отведя взгляд. — Эм, пить будешь?       Виктор активно закивал, мы вместе спустились вниз на кухню. Там Сиши варила в чане суп, вся кухня пахла специями и наваристым мясным бульоном. Я налила стакан Виктору и протянула, сказав:       — Ну и суровый у тебя отец!       — Неправда! Он очень хороший на самом деле, это ты его просто не знаешь! — ответил неожиданно резко Виктор. Его глаза-прорези стали шире, и в них я заметила какую-то обиду. Боже, я сказала всего пару слов, а уже задела тонкое душевное равновесие этого мальчишки!       — Как скажешь. — я пожала плечами и положила стакан на место — Я это в плане, что он суровый как учитель. Не то чтобы это плохо.       — Как же это не плохо? Он постоянно задает много и ставит кучу бессмысленных правил!       Я улыбнулась и спросила с насмешкой:       — Погоди, то есть сначала ты защищал его, а теперь говоришь: «Нет, на самом деле он плохой»?       На лице Виктора застыло непонимание, а потом он как залился красной краской, что стал похож на сваренного в кипятке лангуста. Мы отошли в зал, и там он мне в спину ответил:       — Я вообще не про это говорил! Я думал…думал… — я обернулась, и настрой Виктора мгновенно поутих. Он зло мне прыснул. — Да чёрт с тобой!       — Э-эй, вот это обидно! — сказала я наигранно. Теперь меня съедало любопытство. — А ну выкладывай. Что ты там думал?       — Ничего. Отстань! У нас через десять минут арифметика, нужно подготовится! — раздраженно выпалил мальчик, обойдя меня, и вышел в холл, к лестнице наверх.       «Так, я вспомнила почему ненавижу детей,» — подумала я, глубоко вздохнув. — «и почему ненавижу учителей…»       Ну и чего я ожидала? Что сразу после перерождения пойду в Хогвартс, и буду там варить зелья, насылать порчи, романсить парней и амортенцию нюхать? А вот нет, получите, распишитесь и терпите ещё два года дошкольный период. Так, ну и чему нас сейчас мистер Хоуп будет учить? Таблице умножения? Не-е-ет, скорее всего квадратный корень начнет объяснять, раз в конце прошлого урока дал лично мне задание, цитирую: «Прочитать Гамлета и написать сочинение об истолковании истинной и ложной дружбы в этом произведении»…       Как Сэмюэль только мог отдать меня в ученицы такому учителю? Интересно даже узнать, многое ли сам мистер Хоуп понимал в девять лет, читая Гамлета. Гляди, такая же хрень и в Хогвартсе будет. Будем зубрить то, что нам не по возрасту.       На арифметике мистер Хоуп дал нам проверочную работу в начале урока, хотел узнать, многое ли мы позабыли с лета. Десять номеров, примеры с дробями и степенями, спасибо, что без корней. Их я решила меньше чем за девять минут, мистер Хоуп был искренне удивлен этому, ведь его-то сын добивал их полчаса.       «Хорошо, что он сквиб. Не залезет в мою голову и не узнает лишнего» — думала я, глядя как Хоуп проверял все примеры.       — Всё…правильно. Вижу ты ещё и штудировала мой задачник, а не только болела за «Пушки Педдл» с мистером Сэллоу. — удивленно сказал он, отдав мне тетрадь. Ну а как же? Он просто не знает, что я пробник по профильной математике сдала на восемьдесят девять. Потом, правда, на шестьдесят пять, но это было прямо перед суицидом и только потому что я забыла наглотаться успокоительных.       После арифметики мои страдания подошли к концу. Мистер Хоуп дал нам переписать двадцать примеров из задачника — это была наша домашка.       — Сондра, не желаешь ли прогуляться? До лета ты забыла у меня дома сборник английской поэзии, он понадобится на следующем уроке послезавтра. Развеешься, а потом вернешься и сядешь читать.       «Ещё чего…» — подумала я и повернулась к окну. А там солнце припекало. Редкая погода для Лондона, я вообще-то очень скучаю по солнечным питерским денькам и, кто бы что ни говорил, плюс тридцати в тени. А сегодня Сэмюэль вернулся с работы рано и очень разбито, вряд ли он станет меня отпускать без взрослого.       Обычно Сэмюэль сам с Сондрой гуляет, но когда ему в падлу после всех аврорских дел даже с кровати подниматься, он приставляет ко мне Сиши, даёт подаренное Сондре на день рождение кольцо, отталкивающее внимание маглов, и маленький бутылёк рябинового отвара, потому что Сондра — неуклюжая и очень взрывная девочка. Однажды она вернулась с осколками в ладонях и ожогами, потому что в одной булочной разбила магией чашку с чаем в руках, просто потому что не вынесла плачь ребёнка в коляске.       — Конечно, мистер Хоуп.       — Прекрасно! — улыбнулся мне мистер Хоуп. Образ строгого учителя как ветром сдуло. Странно теперь видеть его таким…добродушным после занятий что-ли. — Виктор, дорогой, пойдем!       Виктор мрачно кивнул. Хоуп собрал учебники, принесенные методички и вместе с сыном спустился вниз, давая мне возможность переодеться во что-то уличное. Спустя пару минут я спустилась вниз, и мы вышли из дома.       — Сиши будет рядом, мисс Сондра Сэллоу! — сказала мне домовик. Всякий раз, когда Сэмюэля не было дома и просто некому как-либо регулировать действия Сондры, девочка договаривалась с Сиши, и та под её пристальным наблюдением гуляла где ей вздумается, ничего, ясное дело, не говоря дяде.       — Но перед тем как мы дойдем, кто-нибудь скажет мне его любимое произведение Кристофера Марло? А-а?       Зря я согласилась только ради того чтоб без опеки Сэмюэля из дома выйти… А я даже в руки Кристофера Марло никогда не брала, вообще без понятия кто это!

***

             На удивление, Ист-Энд не такой, каким мне представлялся. Я-то думала тут повсюду будут шнырять доходяги, бедняки, просящие милостыню, проститутки средь бела дня! Нигде! Их нигде нет, хотя ещё не вечер. Возможно подобное мнение о востоке Лондона у меня сложилось из-за одного единственного затхлого райончика — Уайтчепела, который был в паре кварталов и где (вот так совпадение!) жил мистер Хоуп с семьей. Понимаю теперь озлобленность Виктора на меня, Сондра по сравнению с ним с золотой ложкой во рту родилась, а он, волшебник, живет в трущобах.       — Мистер Хоуп, напомните, где вы живете?       — О, на Брик Лэйн 41, милая Сондра! — заверил меня Хоуп, до этого ведущий одинокий монолог об специфике анализа пьесы «Тамерлан».       Нам с Виктором до лампочки были его суждения, а он, будто не замечая этого, всё говорил и говорил, словно внутри него моторчик какой-то заклинило… Вот он, в чистом проявлении книжный червь.       — Так, Брик Лэйн…это, кажется, рядом с тем приютом.       — Каким приютом? — быстро спросила я, широко раскрыв глаза. Пожалуйста, лишь бы не…       — Вула. Учреждение, где выпускаются обиженные на мир придурки. — ответил мне сдавленно Виктор, презрительно сощурившись. Мне очень хотелось ему ответить: «Чья бы корова мычала», однако я вовремя прикусила язык и опустила взгляд на дорогу.       — Виктор! Следи за языком! — строго сказал ему Хоуп, пихнут в плечо. Виктор опустил голову, напоминая виноватого щенка, сложившего уши, и тихо извинился, мрачно замолчав.       «Что-то не так. Его как будто нарочно сдерживают. Он хочет говорить, а в итоге треплется Хоуп» — поняла я, внимательно оглядев мальчика.       Догадки о нём вытеснили мысли о приюте. Мне даже проходить мимо не хочется. Я лишь думаю об этом, а уже вспоминаю свой собственный приют, под Назранью. Это было убогое трехэтажное здание, просто идеально сочетающейся с окружавшими его хрущевками и разбитым асфальтом, проложенным в снегопад.       Помню крыльцо там было разбито в хлам, и внутри нас заставляли полы драить с хлоркой. У меня была на неё аллергия, к тому же астма, в школе я даже в бассейн не ходила, а воспитателям было плевать. Астма, не астма, да будь у тебя хоть рак, ты был обязан вымыть пол до блеска, а после этого ещё и отмыть унитазы с душевыми.       Там меня спасал мальчишка, он был старше меня на год, его звали… Юра. Мы вообще друзьями были, такую чертовщину там устраивали, а особенно я. Меня вдруг одолело чувство болезненной ностальгии.       Разница в возрасте не мешала нам пакостить и веселиться, в дуэте мы были просто убийственной парочкой — я газ, генератор самых безумных и гениальных идей, создающий драйв исполнитель, подкладывающий жаб в кровать девочек. Он — тормоз, оценивающий всё холодной головой, научивший меня саму сначала думать, потом делать.       Не прошло и года как я лишилась этого единственного и самого близкого друга — меня удочерили Гулуа и запретили держать контакт с приютскими. С того самого дня, как я уехала оттуда на том белом хёндае, судьба Юры навсегда осталась мне неизвестной.       После перерождения не вспомнить о Юре было тяжело. Впервые за столько лет я дала себе разрешение гадать над его судьбой. Теорий накопилось много, и самые, на мой взгляд реалистичные, были и самыми пессимистичными. Он мог сторчаться и умереть, начать толкать наркоту и сесть, а потом может и умереть, мог бы связаться с очень плохой компанией и сбежать вместе с ними, а после побега из приюта заболеть и умереть. Сколько летальных исходов? Много. В общем перспектив очевидно у него было мало, но в глубине души я надеялась, что он всё же смог пробиться в люди, найти близкого человека и обрести счастье. Никто как мы, сироты, это счастье заслуживаем.       Вот о ком я действительно скучала. Даже сейчас…       Мы свернули на тёмную улицу, и этот тёмный забор с пиками и кривой надписью «Wools orphanage» показался из-за угла. За ним выросло здание жженного неясного цвета с маленькими окнами и идеально вымощенным плацом перед входом. Оттуда выходили дети…беспризорники, одетые в чистые поношенные вещи, с бледными вытянутыми лицами. Кто-то с мешками и фингалами под глазами, кто-то с разбитыми коленями и исцарапанными руками.       — Идем скорее. Не понимаю как тут могли такое построить! — пробубнил мистер Хоуп. Мы шли вдоль забора, погода стояла прекрасная и солнечная, однако с появлением приюта всё вокруг мне вдруг показалось убогим и жутким. Это здание определенно умеет пугать.       И вдруг мы втроем слышим крик, доносящейся оттуда. Меня парализует. На крыльцо выбегает девочка, воспитательница ринулась за ней и спрашивает испуганно:       — Что? Что такое? Мери Джейн, перестань кричать!       — Том! Том… — она всхлипнула и зарыдала, а я вздрогнула от одного лишь имени. — Он повесил его!       — Кого?       — Кролика! — медленно простонала девочка, и на последнем слоге голос её дрогнул, она заревела. От её паники пошел холодок по коже. Заметив какой-то силуэт сзади юбки воспитательницы, она попятилась. Воздух прорезал новый крик и хруст костей.       — Сондра! Идем. — а я всё продолжала смотреть на упавшую с крыльца девочку. Она забилась в истерике и стонала от боли в ноге, но проходящие мимо дети на неё даже не смотрели. Им было плевать, хотя в глазах плескалось одно общее, объединяющее их всех: страх.       «Ясно… Волан-Де-Морт отрывается по полной. Это меня не касается, если не буду с ним пересекаться, он даже Сондру не узнает» — подумала я и отвернулась, зашагав быстрее. Зря я вообще вышла сегодня, и всё из-за неожиданно появившегося мистера Хоупа.       Мы прошли приоютскую улицу и остановились у однотипного дома из желтых кирпичей. Мистер Хоуп засуетился, ища в сумке ключ, и спустя три минуты впустил меня в дом, обставленный дешевой мебелью.       Думаю, дом отличался от обычных магловских, коих в Ист-Энде было пруд пруди. Где-то валялись склянки от зелий, где-то — артефакты и книжки для сквибов из разряда «Как пробудить третий глаз», а ещё у камина стояла чаша с летучим порохом, пустая наполовину.       Впрочем атмосфера дома оставляла желать лучшего. Тут пропахло все чем-то невесомо тягучим, чем-то, очень похожим на детский страх. Я взглянула на Виктора, он казался здесь ещё меньше, хотя осанку держал прямо. Что-то в нём переменилось как только он зашел за порог собственного дома.        В гостиной Хоуп оставил меня с Виктором один на один и поднялся наверх, в свою комнату.       — Так что ты там думал? Я так и не получила ответа. — Мои глаза впились в плоское лицо мальчика. Тот отвернулся от меня и холодно заявил:       — Не твоё дело.       — Не моё. Можешь не делится, — я махнула рукой и чуть прищурилась. — только легче ли тебе от этого станет? Недосказанность очень тяжела для души, знаешь.       — Виктор! — донеслось со второго этажа. Мальчишка вздрогнул. — Налей Сондре чай, я долго тут всё буду разгребать!       Виктор двинулся на кухню, и я за ним.       — Видишь? Нас всё располагает к беседе. — он повернулся ко мне с ненавидящим взглядом, будто я уже достала его. На самом деле я чувствовала, эта ненависть направлена не на меня, а нечто внутреннее — то, что не дает ему сказать всё.       Когда он налил мне чашку и бросил один кубик в кипяток, его взгляд вдруг отяжелел и помрачнел. Спустя какое-то время он тише сказал:       — Я просто думал ты это нарочно. Чтоб задеть меня моим отцом. — мои брови полезли наверх. Виктор в сердцах бросил. — Не смотри так! Все так делают! Я говорил ему, но он не верит…       — А мистер Хоуп тебя и на другие свои занятия берет? — спросила я.       — Да, даже когда большие группы создает, то обязательно и со мной. Он не трогает меня разве что в воскресенье. А те ребята меня постоянно задирают!       — Потому что ты сын сквиба? — глаза Виктора взмыли ко мне и бешено впились в моё лицо. — Что? Это факт.       — Чистокровки всегда так говорят! Это факт, на правду не обижаются, прими свою участь…чего мне только не сказали!       — Так я не чистокровная. — ответила я, пожав плечами. Виктор уже захотел возразить, а я быстро продолжила. — у меня отец был полукровка. Я даже его имени не знала никогда, так что мы с тобой в одной тарелке, Виктор. Ты сын сквиба, я — грязнокровка.       — Эй! Не говори этого! У меня тоже мама маглорожденная вообще-то!       — Это просто слово. Оскорбление, да, но слово. — сверху послышались шаги. Мистер Хоуп спускался вниз, и я встала, не сделав и глотка чая. — Относись легче и прими свою кровь. Думаешь это повод для стыда?       Мои же слова показались мне лживыми. О, если бы я придерживалась их, когда в девятом к нам перевелся мальчик, настроивший класс против меня только потому что я ингушка наполовину! «Нерусская» и «Хач» ко мне прикрепилось до самого самоубийства.       Мистер Хоуп осыпал меня любезностями и всучил толстую книжонку в красивой серебристой обложке, а потом выдал в путь немного конфет и мы распрощались.

***

      Бледное солнце подсказывало, что уже четыре часа. Выйдя на улицу, я почувствовала невидимый взгляд, принадлежавший скорее всего Сиши. Просить аппарировать её мне совсем не хотелось, я ещё помнила этот незабываемый вкус готовящегося выйти наружу завтрака, когда Сэмюэль аппарировал меня в Гайд-парк. Да и к тому же дорогу я знала хорошо, и прохожие не обращали на меня никакого внимания из-за кольца.       Я двинулась в путь. С Фодхем-стрит я завернула на Сетлс-стрит, что была абсолютно полностью застроена домами из некрасивого коричневого кирпича. На проспекте я свернула не туда и пришлось идти переулками. Так я дошла до Ферклаф-стрит. Так я дошла до приюта Вула вновь, ведь другой дороги домой не знала.       Складывалось чувство, будто это тюрьма, но нет. Всюду ходят дети. Беспризорники. Лица у всех как одно напоминают лицо Гиппократа: с закатанными усталыми глазами и синими синяками. Все бледные, и с такими потерянными глазами.       «Только не это…» — думаю я. Меня раздирают воспоминания о приюте, о том, что я тоже ходила такой же потерянной, с таким же выражение лица, с абсолютно такими же отчаявшимися и потухшими глазами. Я зажмурилась и какое-то время шла по улице вслепую. Затем «ностальгия» спала, и я ускорила шаг. Интересно, а как на этой улице живут другие дети? Им родители вообще угрожают, что сдадут в приют, стоящий буквально напротив, если они не будут себя хорошо вести?       Мне Гулуа угрожали, а однажды напугали до чёртиков — стали собирать документы и трясти ими у моих глаз, как будто хвастаясь. С другой стороны я сама могла уйти из семьи, но тогда Гулуа меня уговаривали, просили прощения за себя, рыдали и всё в этом духе…       Грохот прорезал удивительную для Лондона тишину. Прямо напротив меня, посреди дороги толпилась маленькая группа детей от десяти до тринадцати лет. Все злые как собаки, и все смеются как горгульи. У их ног я заметила мальчика. С тёмными непослушными волосами и бледной до некрасивости кожей. Его окружили, облепили со всех сторон, заключая в тиски. Он не мог ни выйти, ни отбиваться от нескольких детских ножек сразу. Потому ему пришлось лишь лечь на холодную грязную землю и свернуться калачиком, в надежде, что ему не врежут по почкам или голове.       Мне стало так горько от этого вида. И во мне вскипела ярость. Это уже было. Время идёт, а приюты совсем не меняются. Может, в них лучше кормят, одевают, обувают, дают знания. В общем дают всё что угодно, кроме любви.       Любовь, а точнее её отсутствие, делает человека зверем. Это я поняла на себе. Я была слабым и некрасивым ребёнком, более того, меня начало очень рано обсыпать подростковыми угрями. Мои обидчики не искали даже повода для травли, причем ни те, что кошмарили меня в приюте, ни тот мальчик в девятом классе…       — Прекратите. — приказала я им. Я уже почувствовала испуганный взгляд Сиши, смотряшей на меня на крыше или из-за какого-нибудь тёмного угла. Незаметно я сняла кольцо и повторила звонким голосом. — Прекратите!       Дети повернулись ко мне. Все смотрели на меня как на дуру. Я подошла к самому старшему из них. Зачастую именно старшие устраивают такое: они же в авторитете.       — Перестаньте! Ему больно!       — А ты у нас самая милосердная, а? Первоклашка!       — Смотрите какой у неё шрам, может за длинный язык и врезали! — послышалось в гуще детей.       Дети рассмеялись мне прямо в лицо. Я чувствовала нутром: ещё минута, и они заметят, как я хорошо одета, и заставят всё снять. А может тоже врежут и оставят второй шрам справа.       — Первоклашка лучше вас понимает, что можно, а что нет. Не чувствуете ли вы себя после этого умственно отсталыми? — «сострила» я, сделав особый акцент на слове «первоклашка». Сравнение очевидно должно было их либо разозлить сильнее, либо пристыдить. Мальчишка тринадцати лет, около которого я стояла, явно оскорбился моим словам.       — Да как ты смеешь судить нас?!..       — А как вы смеете судить его? — зашипела я ему в лицо. Мне было страшно. Я спрятала руки за спину, потому что они дрожали. А ещё они запотели и стали холодные как ледышки. В горле застрял ком, мне с трудом удавалось двигать языком. Да, ничего не меняется. Меня тоже так задирали. Очень хотелось плакать. Я не выношу конфликты, они всегда для меня очень сильный стресс. И сейчас особенно, я в теле ребёнка.       — Ой, смотрите, эта юродивая — монашечка будущая!       — Всяко лучше! Монашки людей не избивают и живут благочестивей вас! Вы дети, а по вам не видно. На гогочущих гиен смахиваете скорее!       — Что ты пристала со своими нравоучениями? Это тебя не касается. — ядовито подметила одна девочка, возрастом совсем как я. Та самая, до того упавшая с крыльца. Правая лодыжка её опухла и посинела. Было уже прохладней, но она всё равно была одета в рубашку и штопанный сарафан. Она смотрела не на меня, а вниз, то ли на землю, на того мальчика, то ли на свои потрёпанные ботинки.       — Что-то я сомневаюсь, что это касается доброй половины всех вас! Согласитесь, довольно рискованно избивать мальчика средь бела дня, когда тут ходит монашечка вроде меня. Кстати, которая прямо сейчас позовёт полисмена во-о-он там! Эй, дяденька!       — Где? — перепугались дети. В конце улицы действительно стоял некто в полицейской форме, который видимо был не только слепым, но и глухим. Впрочем это неважно, главное, что он полисмен и у него висит дубинка на поясе.       — Зачем Билл нас вообще сюда позвал? Это не стоит того, этот придурок всё равно ничего не поймёт! — услышала я сзади, среди самых младших.       — Согласен, пошли отсюда!       Постепенно толпа стала рассасываться. Тем меньше их было, тем чётче я видела их труды на теле того бедного мальчика. Ему врезали в глаз, что тот посинел и стал почти фиолетовым. На ногах и руках ссадины, царапины, синяки, правое запястье вообще опухло, значим имел место быть даже вывих.       Впервые он взглянул на меня. Его тёмные глаза, казалось, налились кровью. Этот взгляд был мне незнаком, в прошлой жизни я мало кого видела с такими глазами. Но охарактеризовать их я могла: паскудные. Он явно думал: «Вот сейчас со мной они закончат и потом я им сделаю такую гадость, что они будут бояться меня бить вновь».       Наконец остался лишь тот самый тринадцатилетний мальчик. Это был Билл. Он уставился своими глупыми бешеными глазами на меня.       — Ты не знаешь его! Он творит страшные вещи.       — Какие? Жизнь тебе сломал? Напоминаю: она у тебя и так сломана. — съязвила я.       — Говоришь, что не судишь, но судишь меня!       — Я людей не избиваю, потому и могу тебя осудить! — вспыхнула я и посмотрела в глаза тому мальчику. Он оценивал меня. — Послушай, отстань от этого мальчика! Ты не знаешь, что в твоём-то возрасте мальчишки пакостят совсем по-другому? Ты глупый что ли?       Он замахнулся на меня. Я уже чувствовала, как мою щеку будет опалять пощёчина. Зажмурившись и сжавшись, я закричала:       — Не трогай меня!       И он согнулся в три погибели. Застонал как резанная свинья. Его рука горела от нахлынувшей боли. Я вздрогнула и отошла от него. Мне было страшно уже не от него, а себя самой.       — Прости! — мои глаза сами вдруг наполнились слезами. Он так страшно корчился, что моё сердце болезненно сжалось       Билл отошёл от меня и заскулил, готовясь схватить меня за косы:       — Ты такая же как он! Ты проклятая су…       Дальше я слушать не стала. Я взяла мальчика повела его за угол, ко входу в один из тёмных дворов.       Я тяжело дышала. Моя голова раскалывалась и уже налилась свинцом. Ноги не слушались, я часто спотыкалась и чуть не упала, не заметив низких ступенек. А мальчик продолжал на меня пялится. Он прожигал меня взглядом и ждал, когда же я заговорю. Поджав губы, сам он начинать разговор либо не хотел, либо боялся.       — Пожалуйста. — начала я. Дрожь не проходила, я хотела расплакаться оттого, что навредила ребёнку. Да, это была самооборона, но совесть это не успокаивало.       — Я не просил тебя.       — А меня просить не нужно.       — Кто ты?       — Сондра Сэллоу, приятно познакомится. — ответила я, натягивая на палец антимаггловское кольцо. Холодный метал обжёг мне кожу, затем он начал нагреваться под теплом моего тела.       — Ты рада познакомиться с сиротой?       — Я тоже сирота, так что…в каком-то смысле да. — сказала я, закатив глаза. Окинув его взглядом, я приняла странное и наверное очень рискованное решение. Моя рука нащупала в кармане платья бутыль. — Выпей.       Я протянула ему Рябиновый отвар. Мальчишка сходу сказал:       — Нет.       Тогда я откупорила склянку и сделала один глоток. От одной капли Рябиново отвара всё равно ничего не будет. Язык обжёг горький вкус крови саламандры и бадьяна.       — Это не отрава. Лекарство.       — И постоянно ли ты носишь их с собой? — с подозрением спросил он, косо глядя на меня. Этот же паскудный взгляд заставил меня напрячься. Кажется, зря я ему помогла. Может он действительно был той ещё тварью. Я кивнула и указала взглядом на отвар. Мальчик поначалу просто стоял столбом, затем медленно принял от меня бутыль. Выпив всё до последней капли, он поморщился.       — Что это за гадость?       — Рябиновый отвар, он поможет.       — Рябина красная, не зелёная. Думаешь я идиот?       — Так вышло из-за химической реакции. — пояснила я. Блин, как это оказывается удобно. Я могу маглу хоть Амортенцию подсунуть, он спросит почему она выглядит как жидкий перламутр, а я отвечу «химическая реакция». Всё равно даже среди обычных людей тех, кто разбирается в химии очень мало (врачей в счёт не берем). Как волшебники до такого не додумались? В любом случая любопытство мальчика стихло. — Ты так и не представился.       — Ты что, хочешь со мной дружить? — спросил он, как будто выплевывая яд из своего рта.       — А нельзя?       — Я не хочу с тобой дружить.       — И почему же?       — Ты лжёшь что сирота. Я чувствую. — объяснил с долей презрения он, кивнув на моё платье и книжку в руках. Да, по сравнению с ним я походила ну прямо на дочь пекаря или какого-то местного еврейского предпринимателя. — Думаешь я растаяю только потому что ты меня спасла? Какого ты высокого о себе мнения.       — Моя мама умерла в родах, а папу застрелили. Или тебе кажется, что сиротами считаются только дети, у кого совсем никого нет, а те, кто в семьях, обязательно высокомерные? — просто спросила я, пожав плечами.       Мальчика удивило то, с какой лёгкостью я это говорила, а главное как просто я могла возразить на его слова. На самом деле слова мне всё ещё давались с трудом. Да и мои родители не погибли. Аню, то есть меня, просто бросили. Быть может, совсем как этого мальчика. Только сейчас я вдруг поняла, что было бы правда здорово подружиться с ним. Чем-то он мне напоминал Юру. Хотя «чем-то» это ещё мягко сказано. Мальчишка был его копией. В кармане я вновь сняла с себя кольцо. Пусть он запомнит меня.       — Я сирота, но за мной приглядывает дядя. Хотя он постоянно на работе, так что фактически я сама по себе. О, есть ещё дедушка, правда он уехал.       Мальчик ничего не отвечал. Он анализировал мою мимику, взгляд, улыбку. На его лице отобразилась растерянность. Кажется, я вызвала в нём диссонанс.       — Так а у тебя…кто-нибудь есть? — спросила я осторожно у мальчика. Его презрительный взгляд заострился, он покрутил головой, ответил:       — Нет. Я не знаю кто мой отец.       — Мы с тобой чем-то похожи, да? — ободряюще сказала я. Мальчик как всегда не торопился отвечать. Он обдумывал, и с каждой секундой я всё сильнее замечала как что-то очень плохое всколыхнулось в нём от меня. Его глаза сверкнули, потом он вдруг с лукавой и какой-то недетской улыбкой заявил:       — А знаешь, друг не помешает. Это полезно. Но тогда поклянись, что не сбежишь.       — С чего мне сбегать? — рассмеялась тихо я, но потом перестала, когда заметила, что на том моменте мальчишка говорил серьёзно. Стало немного жутко, и эта просьба как-то очень уж похожа на ред флаг. Неловко отведя взгляд, я ответила. — Хорошо, я обещаю. От друзей не сбегают.       Он долго дырявил меня взглядом, словно действительно пытаясь прочесть как книгу. Какое-то неведомое чувство мне подсказывало, мальчишка знает, что я уже чувствую себя не слишком уж и комфортно. Потом он протянул мне бледную тонкую руку. Я её приняла и почувствовала, как мальчик крепко сжал мою ладонь, насколько мог. Он потянул её, и я поддалась чуть вперед.       — Том Марволо Реддл, не представляешь как мне приятно с тобой познакомится. Кстати говоря, мы разные.