Астильбе

      У Юнги были некоторые опасения, что демон восстанет и набросится, как только он покажет спину, но нет. Охотник благополучно покинул храм, прикрыл дверь, забрав с собой солнце, и беспрепятственно добрался до дома вчерашнего старика. Ориентировался в деревне он уже гораздо лучше.       И вновь Юнги никого не встретил на своем пути. Хоть и привык, что знакомые ему пожилые люди вели преимущественно ранний образ жизни. Впрочем, и этого старика он не разбудил, когда постучался.       — Доброе утро, дедуль, — прозвучало тускло, под стать выражению лица собеседника.       Совершенно не радушный старик так долго выдерживал паузу, что Юнги подумалось, тот его не признал, быть может, забыл. Но вот он приоткрыл рот, и вместо взаимной вежливости оттуда вывалилось:       — В храм ходили.       Это даже не было вопросом, но Юнги все равно бесцветным тоном подтвердил.       — Заходите, вам надо выпить настой, чтоб не слечь.       Не дожидаясь гостя, старик развернулся и, тихо шаркая, потащился по узкому коридорчику из раздвижных перегородок. Цветов на этот раз в прихожей не было, однако тонкий медовый аромат в доме ощущался. Теперь Юнги точно знал, что запах принадлежал им.       Разувшись, он проследовал за стариком в дальнюю комнату. Она оказалась довольно просторной: небольшой котацу по центру, пара подушек возле на полу да ближе к стене тумбочка с электрическим чайником на ней и комплектом маленьких чаш.       — Так здесь есть электричество?       — Бывает в солнечные дни.       Старик жестом предложил охотнику присесть, а сам добрел до тумбочки, достал из нее какую-то склянку и разлил содержимое по чашам.       — В последнее время для нашей деревни такие дни редкость. Но теперь распогодится, верно? — на морщинистом лице вновь появилась та горькая улыбка, а взгляд метнулся к катане, что охотник, сняв с пояса, положил возле себя на полу.       — Почему вы так думаете?       — Вы же убили демона.       Старик опустил чаши на столешницу, но рука его дрогнула, и немного жидкости из полной расплескалось по поверхности. Юнги не знал, было ли это старческое или эмоциональное.       — Не убил.       Хозяин порядком удивился. Похоже, солнечное небо он всерьез принял за знак избавления.       — Почему же? — он опустился на подушку напротив. — Неужели вам не хватило сил, ведь Чимин-сама так слаб…       Юнги собрал пальцем капельки холодного настоя с ободка своей чаши. Слова его тоже были холодными:       — Это сделали вы? Это ваши цветы его убивают?       — Ха?! Конечно нет! — пылко возмутился старик. — Астильбе — целебное растение! Мы все еще живы только благодаря этому цветку. Я лишь глупо надеялся, что и ему это поможет… Но с тех пор, как Чимин-сама ослаб, мы его больше не видим. И все, что я могу, — усыпать храм цветами, чего никогда не будет достаточно.       С этими словами, казалось, глаза его потухли. И пригубил он из чаши с таким опустошенным видом, будто саке заливал страшное горе.       — Вы тоже должны выпить, — добавил старик тише. — Хворь эта коварная, заберет и не посмотрит, что вы сильный, молодой.       Юнги немного покрутил в руке чашу с почти бесцветной, чуть желтоватой жидкостью и без лишних метаний выпил предложенное. Еще вчера он бы не доверился, но теперь должен был, чтобы и ему доверились в ответ. Он ожидал почувствовать горечь, но вкус оказался нейтральным, самую малость вяжущим, а аромат — уже привычно медовым.       Старик кивнул одобрительно, но довольство так и не появилось на его лице, будто он жил в трауре. Возможно, так оно и было.       — Что вы будете делать с екаем?       — Еще не решил, сначала хочу выяснить, что с ним творится. Вы знаете, почему он в таком состоянии?       — Чимин-сама болеет. Но я не знаю, что это и как ему помочь. И теперь, когда вы появились, думаю, самое время мне сдаться, — признал он, с поникшим видом уставившись в мутноватую из-за потертости поверхность стола. — Должно быть, ему поможет только смертельная рана от вашего клинка.       — И все же вчера вы снова принесли ему цветы.       — Конечно, — хмыкнул старик. — Он же был моим другом детства.       Юнги позволил удивлению отразиться на лице. Ни один его знакомый одаренный не водил дружбу с екаем, о простых же людях он и вовсе ничего подобного не слышал. Как правило, они даже не подозревали о соседстве с потусторонним, а если подозревали, то боялись до жути, потому что никак не могли этому противостоять. И после такого заявления охотнику невольно подумалось, что старик-травник мог быть не обычным человеком.       — Так вы тоже одаренный?       — Не думаю. Хоть в детстве я был единственным, кто видел его, но случалось это не всегда. Только когда мне особенно был нужен кто-то.       Юнги не стал перебивать рассказ, но понимающе кивнул. Дети всегда были более чуткими к подобным вещам. А под действием сильных эмоций даже некоторое взрослые могли увидеть недоступное. Однако это не делало их такими же одаренными, какими были охотники, жрицы и оммедзи.       — Я редко к нему приходил. Не только потому что мама ругалась, но и чтоб не слыть среди друзей странным, разговаривающим с самим собой. Но в то же время мне нравилось проводить с ним время, ведь он был моей тайной, воплотившейся сказкой. К тому же он был совершенно не таким как мы, чудным. Он не знал элементарных вещей, известных даже ребенку. Был равнодушен к тому, от чего все мои друзья сходили с ума, зато был заворожен ростом растений, падением капель дождя или шуршанием какого-то зверька. И когда я говорю «заворожен», это не то, что вы, охотник-сан, рисуете в своей голове. Он мог остановиться в моменте, будто его выключили, и замереть у какого-нибудь ростка на несколько дней. Не шелохнется, не моргнет. А потом еле улыбнется, будто лицо его заржавело, медленно отомрет и продолжит свой путь по лесу, как ни в чем не бывало. Или и вовсе исчезнет. Дружить с ним было непросто. Но я ему тоже был интересен, как травинки, как зверята. Потому он слушал меня, когда мне было грустно, обидно, когда я злился и когда радовался. Казалось, он не умел сочувствовать, не мог заражаться радостью. Но даже будучи ребенком, я был уверен, бесчувственным он лишь выглядел. Просто мне было не дано понять его, такое далекое от моего, восприятие. Ведь мы существа из разных миров, живущие будто на разных частотах, не только физически, но и эмоционально. И я всегда ощущал в такие моменты его странную поддержку, хотя, быть может, лишь потому, что сам в нее верил.       — А потом в екая поверили не только вы?       — Да.       Как только Юнги выпил чашу до дна, хозяин взял тряпку и принялся возить ей по столу, стирая жидкую окружность вместе с игравшими в ней бликами солнца. В этот момент Юнги вновь ощутил уже знакомую пугающую странность: и в такой погожий, светлый день с улицы все еще не доносилось ни звука, будто бумажный дом сверху был накрыт изолирующим куполом. Но отсутствовали не звуки, а сама жизнь. И особенно это ощущалось на контрасте с рассказом о былых временах.       — Дело в том, что Чимин-сама на Танабату загадал желание стать добрым. И со временем оно стало исполняться. Он стал помогать жителям, начиная со всяких мелочей, а когда спас и вывел из леса заблудившуюся Шион-тян, все заговорили не о простом екае в лесу, как прежде, а о божестве. Чем больше Чимин-сама помогал, тем больше людей в него верило, а от этого он становился сильнее. Потому и видеть его стал не только я. Но никого это не пугало, ведь деревня с появлением «божества» стала процветать. Что ни год — то урожайный. И все болезни обходили стороной. На моей памяти только сосед хворал один раз, и то после укуса змеи. Так Чимин-сама и подсказал, чем его можно вылечить. Если бы не тот случай, мы бы и не догадались спасаться от скверны с помощью астильбе.       — И у вас нет идей, почему все начало рушиться?       — Отчего ж! Я, как и каждый житель, почти уверен, что началом конца стало древо. Вернее тот день, когда его срубили.       И звуки вдруг хлынули, атаковали Юнги: чириканье птиц, шелест листвы, шум ветра, пение цикад и его собственный голос. Но было это не реальностью, а воспоминанием. На мгновение он вновь вернулся в свой сон, припомнил его так ясно, как даже ранее при встрече с екаем не смог.       — Древо?.. Лиственное и такое крупное, что человеку его ствол не объять?       — Да, — нахмурившись, подтвердил старик, — но вы о нем как узнали?       — Снилось мне сегодня такое…       — Странные же вы, охотники…       Но Юнги считал, что странным был местный екай, подсовывающий свои сны другим, поскольку прежде у охотника подобной способности не было. Впрочем, для старика это не имело никакого значения, а сбивать его с рассказа не хотелось.       — Древо это было необычным. Оно вдруг появилось в нашем лесу из ничего и за одно лето вымахало такой громадиной, что казалось вековым. Чимин-сама так сильно желал пожелать, что сотворил невероятное, сотворил священное древо. Как-то я рассказал ему о традиции загадывать желание на Танабату. Но в деревне не было святилища, и свои тандзаку мы просто вешали на самом крупном дереве, росшем возле дома Икута-сан. Чимин-сама тогда еще не покидал лес, видимо, потому для желания взрастил свое. Вскоре по деревне поползли слухи о таинственном дереве с одной единственной тандзаку на ветке. Через год их стало на пять больше. А потом уже все жители стали ходить во время фестиваля в лес, чтобы подвязывать свои желания на могучем древе. Сказочность его появления привлекала, нам казалось, что оно вернее все исполнит. И, наверное, так оно и было. Ведь, как я уже рассказывал, деревня стала процветать. Семьи плодились, рисовые поля росли, да и скот требовал все больше пастбищ. И тогда леса пошли под сруб. Так и оказалось древо на окраине деревни. Но, конечно, никто из жителей и не думал его вырубать. Тогда уже все верили в местное божество и посягать на его древо не смели. Вот только по злому року землю эту купил приезжий горожанин. И как бы мы его ни предупреждали, в священность древа он не верил. А потому в один трагичный для всей деревни день он его срубил.       — Этот человек стал первой жертвой? — предположил Юнги самое очевидное, и лицо его при этом не выражало ни капли сочувствия.       — Жертвой… — повторил старик с задумчивым видом. — Тот, кто больше всех заслуживал, как часто в жизни бывает, не так уж и пострадал. В отличие от Миюки, Такуми-сан или Уэда-сан, которые всего лишь хотели есть, хотели настолько сильно, что рискнули взять испорченный урожай и погибли. Но наказание свое он понес, такое пугающее, что сразу же убрался с этих земель и, должно быть, до сих пор разъезжает по больницам, чтобы избавиться от недуга.       — Он, как и Чимин, испускает скверну?       — Нет. Он будто сам стал превращаться в дерево. Его рука… — зажестикулировал старик, рисуя фигуры в воздухе над своей собственной рукой, — начала покрываться чем-то похожим на кору, все больше напоминая большую ветку. А когда его видели в последний раз, наросты добрались даже до ушей и лица.       С таким проклятием Юнги сталкиваться не приходилось, но его друг оммедзи наверняка смог бы с этим справиться. Если было не слишком поздно, конечно.       — И когда был этот последний раз?       — В этом году по весне. Приезжал вымаливать прощение возле храма. Возле храма, что мы построили для Чимин-сама из того самого древа, которое он, подлец, срубил. Хотя по виду нашей деревни наверняка догадался, что молиться было бесполезно.       — Ведь не помогли не только ваши мольбы, но и постройка храм.       Старик тягостно вздохнул, принимая неудачу снова.       — Мы так надеялись, что это поможет, остановит осквернение земли и вернет нам прежнего покровителя. Но кажется, храм только продлил его мучения.       Наконец картина для Юнги начала складываться. Видимо, не зря он усомнился в истиной натуре екая. Госпожа Томиока не обо всем рассказала, да и он сам не просил о подробностях. Екай изводил деревню, и были пострадавшие, это все, что ему нужно было знать. Но не было похоже, чтобы Чимин желал зла кому-либо кроме человека, отнявшего у него самое дорогое. И винить его за это охотник не мог. Сам праведником не был, а путь мести в каком-то роде уважал. Вот только решение проблемы все еще находилось лишь одно единственное. А после всего, что Юнги сегодня узнал, занести клинок будет еще сложнее.       — Вы сказали, екай пожелал стать добрым?       — Все так. Хотя ума не приложу, зачем ему было тратить на это желание. Чимин-сама такой чудной… — очередная скорбящая улыбка по тому, кто еще не погиб, но казалось, уже не имел возможности выкарабкаться.       И все же одно единственное решение Юнги прибережет напоследок. Прежде испробует кое-что еще.       — Дедуль, а покажите дорогу к чистому источнику воды, я вам за это еще пару бутылей принесу. Не планировал я здесь надолго оставаться, но, похоже, все-таки задержусь.       — Замечательно, такой чудесный день располагает для прогулок, — старик от этой новости будто приободрился, хоть и было неясно, чему он обрадовался: бутылям с водой или тому, что ближайшие пару дней ему будет с кем поговорить. — Но раз вы остаетесь… — подорвался он и как-то слишком резво для старика засеменил ко все той же тумбе, — возьмите еще настоя и мазь. Каждый день принимать не обязательно, если не будете ходить близко к храму. Мазью же мажьте ступни и те участки кожи, которыми касались скверны.       Юнги принял все склянки с благодарным поклоном. Лекарства эти были весьма кстати.