Астильбе

      Из-за солнечной погоды заработало не только электричество, но и вышка связи, которую вместе с генераторами, должно быть, поставили в дни процветания и расширения деревни. Юнги узнал об этом, когда вновь включил телефон, чтобы проверить время, и ему пришло сообщение об очередном заказе. Письмо осталось непрочитанным, поскольку он еще не закончил с этим делом, и ему не хотелось упустить редкую возможность, отвлекшись на другое. Ведь погода была изменчивой, а сигнал слабым.       Получив доступ в интернет, Юнги сразу же решил проверить, чем его напоил старик, с которым он только недавно расстался после дальней прогулки. И действительно в статьях говорилось о ряде целебных свойств астильбе. Конечно, об излечении с его помощью от отравления скверной не упоминалось, но обычные люди почти не знали о подобных вещах, а одаренные не любили делиться со всем миром своими тайнами.       Также Юнги выяснил, что астильбе было довольно неприхотливым растением, не нуждающимся в большом количестве света, что объяснило, как эти цветы смогли выжить в условиях, где солнце, по словам старика, стало редким гостем. Однако это не могло быть причиной того, что растение не увядало от скверны, как все прочее живое. У Юнги для этого было лишь одно объяснение: екай сам не позволял астильбе погибать. То ли потому что решил сохранить лекарство для людей, которых оберегал, то ли потому что лишь так мог быть услышанным.       На такое предположение охотника навела уже следующая высветившаяся информация. Оказалось, астильбе символизировало зарождение нежных чувств, романтические мечты и исполнение желаний. Мог ли Чимин знать об этом или только предчувствовал, потому и рассматривал цветы с таким непостижимым интересом во сне и, Юнги был уверен, в реальности тоже.       В любом случае появление екая там должно было иметь значение. И Юнги хотелось верить, что он разгадал все верно.       День был в разгаре, когда охотник совершал вторую вылазку за водой, на этот раз с тележкой под бутыли, которые нашел в доме семьи Томиока. Солнце с особым усердием припекало темную одежду, ощущением мучительного зноя возвращая Юнги в кошмар, всегда начинающийся с жара воздуха от кострищ. Неудивительно, что старик и с не балующей ясными деньками погодой умудрился так загореть. Без растительности теней было слишком мало, чтобы спасаться от палящих лучей.       Потому, когда Юнги добрался до храма, ему хотелось помыться самому, а не омывать кого-то еще. Но это могло подождать.       Охотник вновь обнажил клинок, прежде чем войти внутрь, хоть и был здесь всего несколько часов назад. Ничего не изменилось: немощный екай лежал на том же месте, в топкой мешанине из скверны и увядших цветов. От этого безобразия тоже нужно было избавиться, но начать Юнги решил с самого Чимина.       Убедившись в отсутствии прямой опасности, он спрятал оружие и втащил в храм бутыли с водой, а также пару склянок с настоем и мазью, что дал старик. Тот наверняка и сам попробовал бы это проделать, да только не обладал способностью охотника видеть и осязать даже самых ничтожных екаев. Потому это легло на плечи Юнги.       Смочив тряпицу, он опустился на колени возле головы Чимина и принялся аккуратно протирать лицо. С ухмылкой охотник встретил мысль, что и его екай вынудил преклониться. Почтения старика Юнги не разделял, но что-то другое отзывалось в его сердце желанием спасти. Спасти не только горстку жителей, но и самого екая. Так странно, так несвойственно ему.       Тряпицу пришлось промыть несколько раз, чтобы вместо смоляной черноты на привлекательном лице остались лишь сероватые разводы скверны. Юнги не должен был заострять на этом внимание, но его глаза, несмотря на множество битв и полученные в них травмы, были на месте. Чистая красота екая не могла остаться незамеченной. Он даже отчасти понял чувства жителей, которые возвели Чимина в ранг божества. Наверняка сложно было устоять перед прекрасным существом с сильной аурой, таким элегантным в традиционных одеждах, таинственным и к тому же благосклонным. Даже рожки не оттолкнули. Они и Юнги не отталкивали, пока он кружил тряпицей вокруг них. Эти маленькие рожки, на его взгляд, только добавляли екаю мифичности.       Нестерпимо захотелось встретить Чимина во сне снова, увидеть под игрой теней листвы и света, в окружении зелени пышущего жизнью леса. Познакомиться с его взглядом, с кажущимися бархатными, пышными, а не впалыми щеками и, быть может, с улыбкой этих роскошных губ. Впрочем, старик рассказывал, что екай был далек от привычных проявлений эмоций. Вряд ли заполучить его улыбку будет так просто.       Юнги перебрался на шею и легко, но со смешанными чувствами проник еще ниже через расслабленный ворот юката. Под тканью было неестественно холодно и будто бы еще менее материально даже для охотника. Потому омывал ключицы, плечи и часть груди, что не была спрятана под сараши, он еще осторожнее. Казалось, надави сильнее, и рука вместе с тряпицей пройдет насквозь, как у самого простого человека.       А потом Юнги сначала почувствовал, а после, приспустив юката, и увидел продолговатую несвежую, но все еще нарывающую рубленую рану, криво рассекавшую левую грудь от подмышки до верхней части сараши. Черная полоса, бугрившаяся скверной, на белоснежной коже выглядела святотатством.       У Юнги не было четкого понимания действий, впрочем, как и сомнений. Вряд ли он мог сделать екаю хуже своей игрой в лекаря, когда был вызван сюда лишь для того, чтобы убить. Потому он вскрыл банку и без колебаний нанес прохладную мазь на промытую рану. От ощущения неровных краев и все еще ритмично выталкиваемой скверны под пальцами могло сделаться дурно кому-то другому, но не охотнику. Однако от глухого стона, больше похожего на хрип, холодок по спине Юнги пробежал. И это же его приободрило — екай впервые среагировал, подал признаки жизни.       Чимина стоило омыть полностью, Юнги понимал, но что-то внутри неприятно ворочалось при мысли о посягательстве на чужое целомудрие. Будто бы охотник и сам проникся благоговением перед псевдобожеством. Потому он омыл лишь руки до локтей и ноги до колен, обнаружив и обработав еще две похожие раны.       Остатки воды Юнги вылил на юката и пол возле екая, в попытке хоть немного очистить пространство. Но он понимал, что все эти водные процедуры были неэффективны. Недостаточно было бороться с симптомами, нужно было лечить саму болезнь. В подтверждение этому уже на отмытом лице появилась новая черная струйка, стекшая из уголка губ по щеке.       Юнги вновь опустился возле головы Чимина и пальцем медленно, но твердо надавил на чужой подбородок, заставив приоткрыть рот и явить маленькую бездну. Не замечать при этом пухлости замаранных черным губ, к легкому негодованию охотника, было совершенно невозможно. Хотелось очертить подушечкой самую кромку, почувствовать упругость. Но вместо этого Юнги удобней перехватил голову екая, чуть приподнял и повернул на бок, подтянув и необычайно легкое тело. Изо рта скверна стекла в очередную липкую лужу. А когда сильный ее поток прекратился, Юнги развернул екая обратно и поднял еще выше, затаскивая к себе на колени, пока затылок не прижался к груди. Ресницы Чимина в этот момент дрогнули, но в сознание он так и не пришел.       Черную полоску на щеке на этот раз Юнги стер небрежно, прямо ладонью. Все равно уже весь перепачкался. И пока скверна не успела вновь скопиться во рту, поднес к губам склянку с настоем и наклонил самую малость. Он не чувствовал, чтобы Чимин глотал, но учитывая, что екай уже долгое время плавал здесь в скверне, что она стекала по лицу, вырываясь изо рта, носа и даже слезников, вряд ли он мог захлебнуться или утонуть по-настоящему.       Вот только даже если лекарство задержится внутри, даже если поможет справиться с отравлением, саму выработку скверны это не остановит, потому что: «Кажется, я понял, что с тобой».       Тихо признавшись, Юнги закончил вливать настой, но и тогда не отпустил Чимина. Ему не хотелось видеть, как тот снова топнет, снова покрывается ядовитой чернотой, а белых островков становится все меньше. Потому Юнги продолжал держать екая в своих руках и тихонько гладить по волосам, желая и их хоть немного очистить от скверны.       «Дело ведь даже не в древе, верно? Ты просто отчаянно хотел стать добрым. И почему-то убедил себя, что без ритуала с желанием это невозможно. Вот только ты ошибся, Чимин. Ты не злой, слышишь? — произнес он у самого уха. — Тебе не нужно вести эту внутреннюю борьбу с самим собой. Она только убивает тебя и все вокруг. Но она совершенно бессмысленна. Поскольку твое желание никак не противоречит истинной сути. Доброй, сути, Чимин».       Юнги не знал, был ли услышан, как и не знал, изменил ли своей заботой и лекарствами старика хоть что-то. Знал лишь, что завтра снова придет в храм и работы ему будет не меньше, но мантра не изменится.