Астильбе

      За еще пару дней ухода Чимин заметно пошел на поправку. Раны затягивались, скверна перестала течь даже из носа, и к нему потихоньку возвращались силы. Но было их недостаточно, потому, когда по утру пришедший в очередной раз к храму Юнги обнаружил екая, упавшим лицом во впитавшую скверну землю и неизвестно сколько так пролежавшего, он раздобыл для него кресло-коляску, что хозяину было без надобности.       Чимин немного мог пользоваться руками, но с трудом удерживал предметы, не принадлежавшие его миру, потому даже с приемом отвара ему все еще помогал Юнги. Но екаю хотелось того, на что он сам еще не был способен, а просить помощи у охотника он почему-то не желал. О том, что Чимин собирался не просто выйти из храма, но и добраться до деревьев, видневшихся вдали, Юнги узнал только найдя его в таком безнадежном положении.       И после очередных водных процедур, с которыми, охотник надеялся, было покончено, он придумал, как они могли бы это провернуть. Сначала он собирался посадить Чимина в тележку, но, разговорившись с уже как родным стариком, заимел инвалидное кресло, оставшееся после кончины его жены.       До самого леса они не смогли проехать, поскольку на опушке было много упавших и еще не превратившихся в труху деревьев, но значительно сократили путь, который Юнги пришлось бы нести Чимина на себе. Когда же удалось обойти эти препятствия и пугающе черный голый лес сменился привычно зеленым, екай вдруг сильно схватился одной рукой за ворот Юнги и потянул назад: «Остановись, остановись».       Тот послушно замер, и Чимин поднял другую руку, указывая: «Туда».       Юнги даже не разобрал, что именно он там увидел, лишь следовал всем указаниям, поскольку впервые за время их небольшого путешествия взгляд Чимина не был безучастным. Он вновь наблюдал. И Юнги надеялся, что такое времяпрепровождения на свежем воздухе, за пределами отравленной земли и за любимым занятием сработает лучше любой терапии.       Он опустил екая там, где тот просил, возле неких травинок. Но поскольку в этом месте не было ни пенька, ни деревца, а Чимин не желал сдвигаться ни на миллиметр и все предложения пропускал мимо ушей, будто уже выпал из мира, Юнги пришлось сесть к нему спиной, предоставляя опору. Он знал, что екай не сможет длительное время оставаться в таком положении без поддержки, и это потратит все крохи его сил.       Охотник попытался занять наиболее удобную позу: закинул одну ногу на другую, поправил катану, втянув рукоять на колени, и скрестил руки на груди — поскольку догадывался, что пробудут они здесь долго. Оставалось лишь надеяться, что свое желание или же нужду созерцать Чимин утолит за день. Оставаться в лесу на ночь (о перспективе в несколько дней Юнги старался даже не думать) ему не хотелось.       А пока он собирался наслаждаться щебетом птиц, по которому неожиданно соскучился, ласковым ветерком и ароматом хвои. Вот только все это в купе со слишком длительным воздействием скверны сыграло с охотником злую шутку.       Юнги не просто потерял бдительность, он на мгновенье сомлел, уронив голову на чужое плечо. Или же мгновенье ему лишь показалось, поскольку, когда он вскочил на ноги, схватившись за рукоять катаны, Чимина рядом уже не было.       Сколько же он пробыл без сознания, если екаю хватило времени впитать так много энергии леса, что он смог вновь подняться на ноги и уйти.       «Чимин!» — громко позвал охотник, покрутившись по сторонам.       Его крик и вторящее эхо вспугнули нескольких птиц, но больше на оклик никто не среагировал. Он позвал еще раз, и лес будто бы тоже замер в ожидании ответа, но когда его не последовало, по листве пронесся нешуточный ветер. Погода портилась.       Прежде чем уйти, Юнги покричал еще немного, хотя уже не верил в другой исход. Должно быть, Чимин вернулся в деревню, и ему следовало поступить так же.       Вот только, если лес и желал его отпустить, то только не живым. Ветер разбушевался, когда Юнги добрался до стоящих «мертвецов», и под его пригибающей к земле силой все эти почерневшие гиганты стали падать. Казалось, они правда пытались поймать охотника, потому что кренились в его сторону. И одному дереву действительно чуть не удалось размозжить Юнги по земле, когда его нога застряла между сучьями уже догнивающего трупа.       Лишь благодаря закаленной боями реакции, он успел отрезать сук и отпрыгнуть в сторону. Сначала он даже не осознал боль, уже после, поднявшись и вновь перейдя на бег, обнаружил, что травмировал ногу. Но не позволил себе обращать на это внимание, пока не добрался до голой черной земли, пока древопад не остался позади.       Вот только ветер на этом не успокоился. Когда безжизненные деревья закончились, он взялся за самого Юнги: сбивал с ног, кидал из стороны в сторону и мчал, подгоняя в спину, в конкретном направлении — к храму.       Но мог бы и не стараться. Охотник сам бросился туда со всех ног, когда спало оцепенение от увиденного. Липкие черные реки вновь сочились из щелей и трещинок, растекались по крыльцу, ступенькам, сваям и питали уставшую, перенасытившуюся землю.       «Да что здесь, черт возьми, произошло?!»       Юнги сдвинул дверь, и скверна хлынула на него, попыталась сбить с ног, утопив по колено. Но ее уровень в маленькой комнатке упал, и охотник смог разглядеть источник. Вернее то, что от него осталось.       Будто бы и не было всех этих дней. Будто бы он не боролся за жизнь екая. Будто бы он опоздал еще прежде, чем прибыл.       Юнги бросило в пот, должно быть, потому что ветер больше не продувал его на сквозь. В бесформенной, покрытой толстым слоем скверны куче костей и остатков разлагающейся плоти он не узнавал Чимина, того прелестного екая, которого так сильно хотелось спасти. Но был это он или нет, теперь не имело значения. Поскольку на этот раз выход действительно был лишь один.       Юнги обхватил рукоять ладонями и несколькими движениями располосовал это нечто, извергающее скверну. И продолжил бы это делать, чтобы убедиться, что не оставил ядро или какой-то другой источник энергии, если бы из этой кучи с лязгом не вылетел некий предмет. Он пробил бумажную стену и вошел в нее почти по рукоять.       Прежде, чем узнавание накрыло охотника, он заметил брызги на стене. Брызги, что могла оставить скверна, но в его кошмарах ей не было места, там главенствовала кровь.       Кровь на стенах, одежде, лезвии. Кровь на руках.       Нечто, влетевшее в стену, было катаной. Его катаной. И труп, топящий землю в крови, принадлежал Юнги.       Храм тут же наполнился угнетающим жаром, это языки пламени со всех сторон облизывали бумажный дом. Но Юнги больше не находил сил бежать. Он смиренно упал на колени над своими собственными останками, готовый позволить огню забрать себя.       Он ждал лишь мучительной смерти и завершения очередного кошмара. Потому даже немного удивился, когда понял, что фантазия себя не исчерпала.       Уголок залитого кровью татами вдруг отогнулся под силой ростка. Похоже, лес не готов был смириться с тем, что его убийство достанется огню. Стремительно разраставшийся саженец направлял свои «руки» к Юнги, как ему думалось, желая проткнуть его тело острыми ветками, словно тысячами шпаг. Но вместо этого ветки, обросшие листьями, обняли его, подтянули к стволу и укрыли от жара и дыма. Дерево пробило крышу пылающего храма и вынесло Юнги наружу к небесам.       Такое спасение не имело смысла, оно могло лишь оттянуть смертный час, поскольку дерево должно было заняться огнем. Но почему-то, как бы пламя ни пыталось окутать ствол, кора не поддавалась. Ни этого дерева, ни еще одного, выросшего рядом, ни любого другого из заполонивших мертвую землю, скрывших ее отвратительную красноту.       — Семена посеяны, — отстраненно произнес Чимин, когда Юнги распахнул глаза и увидел насыщенно-зеленые кроны деревьев. — Ты не перестанешь бояться, но кошмары больше не будут иметь такой власти над тобой.       Охотник лежал в траве на спине, должно быть, во сне съехал с екая. А тот сидел рядом, приложив прохладную ладонь к взмокшему виску. Юнги весь был взмокший. Но почему-то ему впервые за долгое время не хотелось сразу же после пробуждения схватиться за оружие. Будто он уже чувствовал себя в безопасности.       Немного успокоившись и придя в себя, он приподнялся и едва успел подхватить и прижать к себе заваливающегося екая. Если он и набрался у леса сил, должно быть, все их растратил, спасая Юнги от кошмара.       — Об этом я и говорил, Чимин, — благодарно улыбнулся охотник, заглянув в чужие внимательные глаза. — Ты добрый без всяких ритуалов с желаниями.       Казалось на мгновение взгляд екая потеплел, залучился, готовый улыбнуться, но сразу же потух.       — Не для того человека. Не для этой земли. Не для погибших.       Юнги удобней перехватил Чимина, устроив голову на плече, поправил сбившиеся на макушке волосы и не смог отказать себе в странном желании коснутся пальцем кончика рога, как другого касался луч, пробившийся через кроны.       Даже истощенный — бессовестно красивый. А насколько красивый, настолько же неприступно далекий.       И чудовищно неуместно подмечал все это Юнги.       — Ты не желал им смерти, это вышло случайно, — он уже и сам не мог разобрать, говорил ли по совести или под действием пленительных чар. И все же хотел верить в первое. — Ты хворал и ничего с этим поделать не мог, считай, они заразились, но с трагичным исходом. Но даже так ты оставил им путь к спасению, оставил им лекарство.       Чимин молчал и, несмотря на ослабленное состояние, казалось, не упускал ни слова.       — А тот человек жив, и, уверен, его проблему еще можно исправить. Я попрошу знакомого оммедзи поработать с ним. Местным же теперь надо пригласить жрицу мико для очищения земли, тогда почва восстановит плодородие. Главное мы сделали — остановили поток скверны. И твоя задача на будущее — больше ни к чему не привязываться так сильно и избегать навязчивых мыслей, чтобы хандра не убила все живое и тебя самого.       Юнги чуть не передернуло, слишком свежи были воспоминания сна. И хоть в нем на месте Чимина оказался он сам, его ничуть не меньше пугало то, что он и правда мог прибыть в деревню слишком поздно, мог потерять жизнь, которую непременно должен был спасти. Теперь он знал это точно.       — В следующий раз, когда тебе нужна будет помощь, меня, возможно, уже не будет.       — Почему?       — Человеческий век короткий, особенно для того, кто жизнь проводит в сражениях. Ты же скоро окрепнешь и будешь жить еще очень долго.       Для кого-то другого это могло прозвучать печально, но Чимин по-прежнему выглядел безразличным, Юнги же и вовсе умиротворенно улыбался. Его дело здесь подходило к концу.