Астильбе

      Юнги проснулся посреди ночи от ощущения пристального взгляда на себе. Рефлекторно обнажил клинок еще до того, как открыл глаза. И лишь чудом не срубил голову, остановил лезвие в считанных миллиметрах от шеи Чимина, сидевшего возле футона. Он застыл в строгой позе с идеально ровной спиной, будто был приглашен на традиционное чаепитие. И даже смертельная опасность не заставила его хотя бы вздрогнуть.       — Нельзя же так подкрадываться, — пробурчал охотник и отвел катану, но не убрал. — Что ты здесь делаешь?       Юнги решил попытаться спасти екая, более того, лично убеждал его в доброй сути, но в действительности Чимина он совсем не знал. Да и поступки екаев не всегда поддавались людской логике, осторожность с ними никогда не была лишней.       Потому Юнги так и не снял с двери талисман. И теперь задавался вопросом, как екай незаметно проник внутрь. Не мог же он вымотаться за день настолько сильно, что совсем ничего не услышал… Или же виной всему была скверна, что наверняка повлияла на самочувствие охотника, несмотря на целебные отвары из астильбе.       Нужно было проверить, что стало с талисманом, но пока Юнги не мог рисковать и отводить взгляд. Или же и не хотел? Он наконец встретился с медовыми глазами: безразличными, но цепкими, не отпускающими.       — Наблюдаю.       Вот почему его взгляд был настолько ощутим, что Юнги даже сквозь сон почувствовал его загривком. Ему сразу припомнилось, как старик рассказывал о екае, наблюдающем за ростом растений на протяжении многих дней. Не собирался ли он и возле Юнги неподвижно застыть на неопределенное время, потому что тот отчего-то показался ему интересным?!       — Кто ты? Не помню тебя, — чуть наклонив голову набок, признался Чимин.       — Я Мин Юнги — охотник на демонов, пришел в эту деревню за твоей жизнью.       Даже такое заявление не вызвало у екая бурной реакции. Должно быть, увядающий, он уже давно готов был покинуть этот мир.       — Ты ее теперь заберешь?       — Пока не уверен. Но надеюсь, что не напрасно пытался тебя вылечить. К слову, отлично выглядишь. Раны уже затянулись?       Это было правдой, которая сонному Юнги не сразу бросилась в глаза. Чимин выглядел именно так, как он себе вчера представлял. Никаких впалых щек и серых разводов скверны, не хватало лишь здорового румянца, обычно присущего людям с такой светлой кожей. Однако, похоже, для Чимина совершенно белое полотно являлось естественным. Волосы вновь стали белоснежными, как в недавнем сне, следов скверны не осталось даже у корней. Раны же скрывала одежда, но поскольку и на юката тоже не было ни пятнышка, казалось, они больше не кровоточили.       — Ты знаешь, что нет, — ответил Чимин, сбив с толку, и надавил на охотника взглядом.       Юнги чувствовал подвох. Он и правда знал. Но вновь не успел ухватиться за нужную мысль, как услышал шипящий звук от двери — печать загорелась. Охотнику не раз приходилось видеть такое: небольшой лист бумаги, с написанным на нем заклинанием, воспламенялся, казалось, сам по себе, но в действительности под воздействием духовной силы екаев или о́ни. И сгорал он в магическом огне, что не перекидывался на другие предметы, лишь потрескивал, дымил и иногда оставлял след заклинания на поверхности, где крепился талисман.       Но не на этот раз.       Огонь тут же разошелся по двери, образовав дыру в темную ночь, что расширялась с невероятной скоростью.       Но и Юнги среагировал мгновенно: вскочил до того, как пламя перекинулось на стены и потолок, схватил за локоть нерасторопного Чимина и потянул за собой. Любимые ножны, как и все остальные вещи, пришлось бросить, хоть неутопающий екай наверняка был способен выжить и в огне. Но проверять охотнику не хотелось. Он метнулся к противоположной от очага стене, двумя молниеносными диагональными ударами разрубил деревянные рамы бумажной стены и нырнул в ночь. Ожидал, что она встретит его прохладой, но вновь ощутил жар. Соседний брошенный дом тоже горел, и следующий за ним, и тот, что находился через дорогу.       Вот что знал Юнги: он все еще спал и навязчивый кошмар настиг его. А следом он понял, что ему не стоит оборачиваться. Но все равно обернулся, чтобы увидеть именно то, что ожидал. Он тащил за собой мертвое тело Чимина с ровным срезом на шее, принадлежащим любимому клинку. Голова же осталась внутри горящего дома.       Когда Юнги проснулся по-настоящему, талисман нашелся на прежнем месте совершенно нетронутым. Но это не принесло облегчения.       Он схватил катану и выбежал из дома, даже не вспомнив про портупею. Обнаружил ее отсутствие только, когда попытался на ходу подвесить ножны, но из этого ничего не вышло. Но возвращаться Юнги не стал. Хотелось как можно скорее добраться до храма и убедиться в том, что он не убил екая по нелепой случайности. Прежде охотнику, несмотря на всю искусность, не доводилось отнимать жизни через сон, но также он не знал, насколько Чимин был связан со своей путешествующей астральной проекцией, а потому мог предполагать любой исход.       Однако, когда храм показался на горизонте, Юнги немного притормозил. Должно быть, голова от пробежки проснулась, и он наконец задумался, почему вообще так сильно волновался о жизни какого-то екая? Разве он был здесь не для того, чтобы убить его и тем самым избавить деревню от проблем? Быстро и эффективно.       Вместо этого он так маниакально беспокоился, не навредил ли Чимину, что чуть не сшиб старушку, пока несся сюда. А ведь он впервые встретил здесь кого-то еще.       С ошеломлением Юнги понял, что не узнает себя. Не то чтобы он совсем не поддавался эмоциям и не терял голову, но уж точно не в таких глупых ситуациях.       Вероятность смерти екая от клинка во сне была ничтожна. Но если же охотник и правда рассек его шею, то как бы сильно он ни торопился, обезглавленного было уже не спасти.       Придя к такому умозаключению, Юнги охладил свой пыл. Но бесстрастным продержался совсем недолго, поскольку стоило отворить дверь храма, как его затопило чувством незнакомого счастья. Чимин был жив.       Екай все так же лежал на татами, должно быть, не имея сил даже пошевелиться, все так же утопал в скверне и остатках завядших цветов, но он очаровательно щурился на свет и пытался разглядеть вошедшего.       — Кто ты? Не помню тебя…       — В самом деле? — охотник не удержался от усмешки, ведь совсем недавно Чимин произносил эти же самые слова. — Так ты не забегал в мой сон?       Он вошел глубже в крохотную комнату храма, вновь собрав скверну на обувь, которую, казалось, было уже не отмыть. Хотелось получше разглядеть екая, особенно шею, поскольку клинок его был таким острым, что разрезы не всегда проявлялись сразу. Будто то, что Чимин с отрубленной головой вряд ли бы смог произнести хоть слово, было недостаточным подтверждением.       — Юнги?       Наконец разглядел и вспомнил. Значит, во сне екай все-таки был и, вероятно, даже знал вспышку боли от клинка. Оттого еще страннее было то, что он не выглядел взбешенным или напуганным. Хоть Чимин не улыбался, но искорки плясали в его глазах, когда он произносил:       — Ты вернулся?       Будто его, как и Юнги, захватило непонятное, но такое приятное ощущение счастья от этой встречи.       — А ты опять потек? — наигранно цокнул он языком.       Присев рядом, охотник стер с висков черные струйки, что скатывались из уголков глаз. Вкупе с рожками они делали екая похожим на участника какой-то метал-группы в сценическом образе. Еще одна струйка вытекала из носа, но в сравнении с тем, каким Юнги впервые его увидел, это было ничто.       — Схожу за водой и лекарствами, не отключайся снова, хорошо?       Когда Юнги вернулся, екай смотрел в стену, но взгляд его не был таким же, как во сне, когда он наблюдал, а казался совершенно безжизненным. Должно быть, он не сразу впал в кому и за время своей болезни уже вдоволь насмотрелся на эти стены и потолок. Но даже если нет, Юнги все равно собирался вытащить его сегодня из храма, чтобы все здесь промыть.       Но сначала он напоил Чимина настоем. В сравнении со вчерашним днем екай выглядел гораздо лучше, даже скверна больше не вытекала из обработанных ран. Но у него все равно совершенно не было сил, он не мог и склянку держать самостоятельно.       — Как чувствуешь себя?       — Как муха в паутине паука.       «Которую уже начали переваривать», — мысленно добавил Юнги.       Убрав склянку, которую Чимин, как жаждущий, опустошил наполовину, охотник взялся за тряпицу.       — Глупый екай, — произнес он с теплотой в голосе. Его расстраивало, что Чимин захворал из-за такого пустяка (по людским меркам) и тем самым подверг опасности стольких. Кто-то должен был по-хорошему все ему объяснить.       Юнги любовно омывал лицо и шею и снова обрабатывал рану мазью, ощущая настойчивое внимание чужих глаз. Каким же он все-таки был любознательным…       — Ты должен кое-что понять, Чимин. На самом деле добрым тебя делало не какое-то дерево и не тандзаку, а твои поступки. И то, что его больше нет, ничего не изменило, — объяснял Юнги уже поливая воду на волосы.       Нестерпимо хотелось вернуть их истинный невинный цвет, но он понимал, что на такую длину уйдет слишком много воды и они вновь замараются, как только он перейдет на тело. Поскольку Чимин еще не мог не только стоять, но даже сидеть. И все равно Юнги пытался промыть хотя бы у корней, чтобы как можно меньше скверны касалось кожи.       — Поверь мне, я охотник на демонов, я повидал и умертвил множество злых екаев, о́ни. Знаешь, чем все они отличались от тебя, ну кроме того, что ели детей на завтрак? Никто из них не пожелал бы стать добрым. Они бы только посмеялись над такой перспективой.       Чимин ничего не отвечал, но внимал и, казалось, верил.       На этот раз с позволения (хотя, судя по виду екая, ему было совершенно все равно) Юнги отмыл его всего и обнаружил еще одну ранее запрятанную крупную рану под ребром. Снятые фундоши и сараши он отложил, чтобы простирать, оставив екая в одном юката. Оно было пропитано скверной ничуть не меньше, но почему-то не хотелось оставлять и без того уязвимого слабостью Чимина еще и совершенно голым. Хоть Юнги и знал, что кроме него и, быть может, залетной птицы (за все это время он так и не слышал ни одной), никто его увидеть не сможет.       — Хочу вынести тебя на крыльцо, чтобы промыть здесь все по-хорошему. Но ты должен знать, что мир снаружи теперь совсем не такой, каким ты его помнишь.       — Я знаю.       — Леса здесь больше нет.       — Я знаю.       — Но все меняется, и пустая земля — это тоже не надолго.       — Я знаю.       Юнги было тяжело понять, своевременным ли был этот шаг, поскольку лицо Чимина не выражало ни радости, ни грусти, ни страха. А без очевидных проявлений эмоций было трудно оценивать ситуацию, все равно что бродить по лесу в темноте на ощупь. Можно как выйти по засечкам к дому, так и наступить в капкан.       — Ты готов это увидеть? Не будет еще одного приступа?       — Я постараюсь.       Юнги поднялся с екаем на руках. Без скверны, должно быть, он был призрачно легким, но она пропитала юката и волосы тяжестью. И теперь стекала на охотника, заставляя и его почувствовать себя жертвой паутины.       Он опустил Чимина на крыльцо в наиболее чистом углу, вновь уложив на спину. С такого положения екай прекрасно мог видеть остатки мертвого леса или же призрак некогда процветавшей деревни. Для этого достаточно было немного наклонить голову в одну из сторон. Но все любопытство Чимина куда-то исчезло. Он настойчиво смотрел лишь в облачное небо, сохранившее былую перистость.       Юнги побыл с ним немного, убедился, что раны не вскрылись и не начали вновь источать скверну. Приняв это за хороший знак, он вернулся внутрь храма, раздвинул стены-перегородки с двух сторон и стал с щеткой и водой выметать всю грязь наружу. Ощущал он себя при этом работником купален Абурая после посещения невероятно грязного клиента, потому что, конечно, липкая субстанция неохотно покидала помещение.       На уборку Юнги убил уйму времени и сил, несмотря на то, что почти сразу стало очевидно, что он не сможет все дочиста промыть, даже если сделает до источника с десяток ходок. Скверна уже въелась в материалы татами, как и в древесину дома. И теперь, чтобы она не воздействовала негативно на Чимина и не притягивала действительно злых духов, необходимо было либо очистить храм обрядом, либо предать его огню.       И все же Юнги не сомневался, что и этого пока будет достаточно, чтобы екай хоть немного окреп после затяжной болезни.       Последняя вода ушла на то, чтобы окатить крыльцо, но лишь с одной стороны дома. Более тщательную уборку этой части строения уставший Юнги решил отложить на завтра. Ему еще самому надо было отмыться и разобраться с одеждой своей и екая. Но почему-то ему совершенно не хотелось уходить сейчас.       Он нашел Чимина по-прежнему лежащим на спине, но одна его рука свешивалась с крыльца и касалась метельчатых соцветий росшего рядом астильбе. И Юнги не мог понять, кто кому в этом символичном контакте придавал сил.       Опустившись рядом, охотник оперся на стену и прижался к ней затылком. В отсутствие солнца глаза так легко закрывались, хотя до вечера должно было быть далеко.       — Они все еще растут благодаря тебе?       Юнги правда хотел знать, хоть и затеял разговор по большей части, чтобы не предаться сну.       — Мне всегда нравились эти цветы. Сильные и смелые, — должно было звучать мечтательно, но преподносилось сухим фактом. — Их не пугала жизнь в темном лесу. Они должны были остаться, когда все кругом погибало. Должны были, я верил.