Часть 16: Two-Faced
2 августа 2025 г., 16:34
***
Солнечный свет, льющийся сквозь окна, был тёплым, но Афине было холодно. Она всё утро готовилась к этому моменту: убиралась в гостиной, заваривала чай, расправляла рамы картин, к которым не прикасалась месяцами. Всё должно было выглядеть как обычно. Потому что сегодня придут Хен и Чимни. И всё, что она скажет или не скажет, может решить, что с ней будет дальше. В дверь постучали. Афина открыла её с привычной улыбкой. Там стояла Хен, Чимни — за ней, и оба улыбались мягко и осторожно. Словно приближались к дикому зверю, который мог укусить, если испугается. — Афина, — тепло сказала Хен, входя. — Ты выглядишь лучше. Афина кивнула. — Я скоро доберусь. Чимни последовал за ней в гостиную, нервно засунув руки в карманы куртки. - — Выглядит отлично. Чище, чем моя квартира, это точно. Афина тихонько усмехнулась. — Что я могу сказать? У меня было время. Они сели рядом, и воздух был полон невысказанных слов. Хен внимательно изучал её — её позу; цвет кожи; то, как она, словно по привычке, постоянно поглаживала живот. — Ты заставила нас поволноваться, — сказала Хен ровным, но обеспокоенным голосом. Афина медленно кивнула. — Знаю. Я была… не в лучшем положении. Последовала долгая пауза. Чимни неловко поёрзал на стуле. — Майкл рассказал нам, что происходит. О… о том, что ты говорила. О Бобби. Афина глубоко вздохнула, успокаиваясь. Она репетировала это перед зеркалом. Говорите тише. Взгляд ясный. Руки неподвижны. — Я горевала, — просто сказала она. — Я не осознавала, насколько глубоко я зашла в отрицание. Хен слегка наклонила голову, ее глаза сузились. — Ты сказала, что видела знаки, — сказала она. — Что ты что-то знала. Афина снова кивнула. — Мне казалось, что да. Мой мозг нашёл связи там, где их не было. Горе… странное оно. Хочется верить в невозможное. Наступила тишина. Было не холодно, но и не тепло. Хен внимательно посмотрел на неё. — А в больнице? Каковы результаты? Ты потеряла сознание, помнишь? Афина не позволяла себе много думать о беременности, глубоко, эмоционально. Она казалась слишком хрупкой, слишком тесной в душе от горя, вызванного всем, что она потеряла. Каждый раз, когда её рука поднималась к животу, внутри что-то сжималось. Она не планировала этого. Она даже не представляла, что это возможно. Та ночь с Бобби, которая оказалась их последней ночью вместе, была нежной, трогательной и исцеляющей, той самой близостью, которая говорила обо всём, для чего они не могли найти слов. В тот момент они не были пожарными и сержантами, не были людьми, пережившими травму, не были лидерами, пытающимися удержать остальных на плаву. Они были просто двумя глубоко влюблёнными людьми. Но ни разу, ни в один из последующих дней, она не могла представить, что это оставит её с частичкой его, тихо растущей внутри неё. Афина слегка замерла, едва заметно, но Хен это заметил. — А, это, — быстро сказала Афина. — Они провели какие-то анализы. Сказали, что у меня обезвоживание. Заболела. Наверное, стресс. Глаза Хен сузились ещё сильнее. Что-то не сходилось. Афина сияла, как будто отдыхала и ела много воды. Её руки то и дело касались живота. Язык её тела изменился. Но Хен не стал настаивать. Пока нет. Чимни вежливо улыбнулся. — Что ж, я рад, что тебе лучше. Ты прошла через ад, Фина. Никто не винит тебя за то, что ты скатилась в пропасть. Афина посмотрела на них обоих, и сердце её колотилось. — Я просто хочу двигаться вперёд. Я больше не хочу быть той женщиной, о которой все шепчутся. Я хочу сосредоточиться на исцелении. А что касается семьи, то я всё ещё делаю это. Смириться с этим оказалось сложнее, чем она ожидала. Радость была, погребённая где-то глубоко, но она была спрятана под слоями смятения и вины. Как можно праздновать жизнь, когда отца ребёнка считают мёртвым? Как позволить себе надежду, когда всё в твоём мире рушится? Иногда, в ночной тишине, она ловила себя на том, что шепчет малышу, словно Бобби тоже слышит ее, спрашивая, что он скажет, как отреагирует. Испугается ли он? Обрадуется ли? Появятся ли у него морщинки в глазах, как всегда, когда он был удивлен и счастлив? Она жаждала услышать его голос, увидеть, как его руки обнимут ее в ту секунду, когда она скажет ему. И больше всего на свете она надеялась, что если они когда-нибудь вернутся к нему, он будет гордиться. Ей. Ими. Жизнью, которую они неосознанно создали. До тех пор она могла только надеяться, что когда-нибудь скоро она будет готова нести правду об этом ребенке не со страхом, а с миром. Хен наклонился вперёд, медленно кивнув. — Мы понимаем. Правда. И мы рады, что с тобой всё в порядке. Афина встретилась с ней взглядом, и на секунду ей показалось, что Хен поняла. Не всё, но достаточно, чтобы почувствовать, что что-то не так. Однако Хен промолчала. Она лишь понимающе улыбнулась и откинулась назад. Чимни встал первым и оглядел комнату. — Знаю, сейчас, наверное, ещё рано об этом говорить, — мягко сказал он, — но надеюсь, ты знаешь, что мы все любили Бобби. И мы любим тебя. Мы всегда тебя поддержим. Афина встала и проводила их до двери. — Спасибо. Я серьёзно. Хен помедлила, прежде чем выйти. — Если тебе когда-нибудь понадобится о чем-нибудь поговорить — о чем угодно — ты знаешь, где меня найти. — Да, — тихо сказала Афина. — Спасибо, Хен. Они расстались, вежливо попрощавшись и обменялись долгими взглядами. И когда дверь за ними щёлкнула, Афина выдохнула, сдерживая дыхание уже несколько часов. Она прижалась спиной к двери и приложила руки к животу. — Прости», — прошептала она. — Ещё немного. Афина молчала после ухода Хена и Чимни, и эхо их голосов всё ещё витало в воздухе. Ей казалось, будто она сделана из стекла, тщательно собранного из кусочков, отполированного до блеска, но одно неверное слово могло разбить её вдребезги. Притворство, будто всё в порядке, лишило её всего. Ложь друзьям, сокрытие правды, маскировка бури внутри — всё это казалось предательством, но она знала, что должна была это сделать. Её рука снова потянулась к животу, инстинктивно защищая его. Ребёнок стал для неё одновременно якорем и обузой. В тихие моменты, когда мир не сжимался, она позволяла себе представлять руки Бобби, покоящиеся там же, и его смех, разносящийся по их наполовину построенному дому. Этот ребёнок был частью его самого, шёпотом той жизни, которая им ещё предназначалась. И всё же Афина чувствовала, что несёт надежду в мире, готовом её уничтожить. Но она не позволит этому случиться. Ни с ребёнком. Ни с Бобби. Ни с собой.***
Тем временем двери машины с тихим стуком захлопнулись, и Хен с Чимни плюхнулись на свои места. Двигатель загудел, но никто из них не потянулся к телефонам. Тишина длилась ещё несколько мгновений, пока они отъезжали от дома Афины. Чимни смотрел в пассажирское окно, нахмурившись. — Ну… что ты думаешь? Хен ответила не сразу. Руки её не сжимали руль, но мысли всё ещё бродили в голове. Она прокручивала в памяти каждый взгляд, каждую паузу, каждое движение лица Афины во время их визита. Хен не отрывала глаз от дороги, но мысли лихорадочно метались. Что-то в голосе Афины было не так. Дело было не только в том, что она говорила, но и в том, как она это говорила, словно она читала монолог, отрепетированный перед зеркалом. Афина никогда не была тем человеком, которому нужно было изображать силу; она просто была сильной. Но сегодня её самообладание казалось слишком безупречным, а объяснения — слишком точными. Хен провёл рядом с ней почти десять лет в окопах экстренных служб, и она знала разницу между горем и чувством вины. Афина несла в себе нечто большее, чем просто горе. Она что-то скрывала. Что-то важное. — Я знаю Афину почти десять лет, — наконец сказала Хен, глядя прямо перед собой. Она одна из самых уравновешенных, умных и непоколебимых людей, которых я когда-либо встречала. Чимни кивнул. — Да. Она могла повести за собой всех одним взглядом. Хен вздохнула. — А сегодня? Она притворялась. Чимни повернулся к ней. — Как притворялась? — Она была слишком заученной. Слишком осторожной. Как будто ей было что скрывать, — голос Хен был спокойным, но уверенным. — Я не знаю, что именно, но это не просто горе. Чимни откинулся назад, пережевывая эту мысль. Чимни сидел рядом с ней, обдумывая всё происходящее. Он хотел верить, что с Афиной всё в порядке; ему необходимо было в это верить. После всего, что они потеряли, мысль о том, что один из их сильнейших, возможно, всё ещё разваливается, была слишком сильна. Но даже пытаясь сохранить оптимизм, он не мог игнорировать узел, сжимающий его внутренности. Он тоже это видел: как Афина избегала зрительного контакта, как уклонялась от вопроса Хен о больнице. Он помнил, как она командовала всеми палатами, говорила чётко и пламенно. Сегодня этот огонь погас. Не исчез, а лишь охранялся. Чимни не знал, что именно она защищает, но боялся, что кто-то может обжечься. — Думаешь, Майкл должен знать? — осторожно спросил он. Хен взглянул на него, теперь уже серьёзно: — Нет. Хен не хотела лгать Майклу, но инстинктивно понимала, что, рассказав ему правду, пусть даже и малую, которая у них была, она только усугубит ситуацию. Афина ходила по канату, и страх Майкла мог стать тем толчком, который подтолкнул её к краю пропасти. Поэтому Хен сделала выбор. Выбор, рождённый преданностью, любовью и тихим пониманием того, что иногда лучший способ защитить кого-то — дать ему возможность сражаться без вмешательства. Она просто надеялась, что ещё не слишком поздно. Чимни поднял бровь. — Ты уверена? — Да. Пока нет, — сказал Хен. — Он уже говорит о психиатрическом обследовании и больницах. Нам не нужно подталкивать её к этому. — Итак… что мы скажем? Хен снова вздохнула, на этот раз тише. — Мы говорим ему, что ей уже лучше. Что она осознаёт, как низко она упала, но она справляется. Что она благодарна. И что она будет на связи. Чимни не стал спорить. Он знал, что не стоит сомневаться в интуиции Хен, особенно когда речь шла об Афине. — Ты думаешь, она в беде? — спросил он через мгновение. Взгляд Хен не отрывался от дороги. — Думаю, она увязла глубже, чем мы думаем. Но я также думаю, что она не одна. Оставшуюся часть пути они проехали молча, но тяжесть того, что они не сказали, заполнила пространство между ними, словно туман.
