Часть 17: You
2 августа 2025 г., 16:34
***
Марси стояла в тёмном коридоре лаборатории, и её отражение смотрело на неё из стекла. Странно, как тишина могла быть громче криков. Долгое время она убеждала себя, что её поступок, когда она вычеркнула Бобби из жизни детей, сказав им, что он не хочет быть отцом, был оправдан. Она убеждала себя, что защищает их от зависимости, одиночества и разочарования. Но стоило Бобби впервые почти за год пошевелиться, как стены её дома начали трещать. Она вспомнила ночи, когда их дочь плакала, спрашивая, почему папа перестал звонить. Как сын молча перестал спрашивать о нём. Она вспомнила, как крепко обнимала их и шептала ложь, которую считала для их же блага. Но теперь эта ложь казалась ядовитой. Она хотела всё исправить. Она хотела сказать им правду. Но как она могла? Как исцелить горе, которое ты сознательно вверила своим детям на всю жизнь? Гул машин эхом разносился по стерильному коридору, словно растянутое во времени биение сердца. Внутри стеклянной палаты интенсивной терапии с надписью «Пациент Роберт Уэйд Неш» монитор мерно и ритмично пищал. Флуоресцентные лампы заливали комнату бледно-голубым светом. Было тихо. Слишком тихо. Пальцы Бобби дрогнули. Только один раз. Настолько незаметно, что никто из дежурных не заметил бы этого. Но Марси заметила. Она часами молча наблюдала за ним, сидя на стуле у его кровати, словно страж. Её белый халат был сложен на спинке стула. Её волосы, обычно туго зачёсанные, сегодня были распущены. Она больше походила на призрак себя прежней, чем на врача, контролирующего ситуацию. У нее перехватило дыхание. Она медленно наклонилась вперёд, не отрывая взгляда от его руки. Ещё один рывок. Затем… резкий выдох через нос. Это было не случайно. Это было намеренно. Тысячи мыслей одновременно столкнулись в её груди: страх, благоговение, жажда оправдания, смятение. Она резко встала, проверила жизненно важные органы и потянулась к планшету для персонального управления на стойке. Нейронные сканеры были активны. Его лобная кора активировалась. Бобби возвращался. Марси застыла посреди комнаты. Она ещё не подняла тревогу. Пока нет. Ни медсестёр, ни Марка. Только она. Она смотрела на Бобби так, словно он был чем-то средним между чудом и предостережением. Мужчиной, которого она когда-то любила. Отец её детей. Мужчиной, который развалился у неё на руках… и о котором она позволила миру поверить, что он сгорел в огне. И вот он просыпается. Она медленно придвинула стул поближе. Села. Откашлялась. — Я не знаю, слышишь ли ты меня, — прошептала она, — но мне все равно нужно, чтобы ты меня выслушал. Она смотрела на равномерное поднятие и опускание его груди. На лёгкое подергивание брови. Голос её дрогнул. — Я сказал себе, что похоронил тебя давным-давно. Когда начался пожар… Я думал, что это дверь, которую я могу закрыть. Они предложили мне новую жизнь, Бобби. Они предложили безопасность. Чистые документы. Контроль. И я приняла это. Она замолчала, прищурив глаза. — Я говорила себе, что защищаю детей. От тебя. От того, кем ты стал. От пьянства. От злости. От тишины. Я думала, что спасаю их… от человека, который когда-то был их героем. Ее голос стал жестче. — Но я не была готова к тому, что произошло потом. Мне передали твоё тело, словно данные. Подопытного. И я согласился. Потому что всё ещё хотела тебя вылечить. Всё ещё хотела верить, что ты сможешь вернуться кем-то лучше того человека, которого я оставила. Она быстро заморгала, и слезы грозили вот-вот прорваться. — И вот ты просыпаешься. И я не знаю, какую часть тебя я сохранила. Отца? Пожарного? Наркомана? Или что-то совершенно другое. Но вот в чём дело… Ее голос упал до тихого, горького шепота. — Афина тебя не заслуживает. Она встала и принялась расхаживать назад-вперед. — Ей достаётся чистая версия. Трезвый, искупивший вину, сияющий Бобби Нэш. Человек, которого я годами пыталась спасти. А теперь она несёт твоё горе, словно оно принадлежит ей. Она носит твой значок. Твоё имя. Твоё наследие. Ее губы изогнулись в мрачной, страдальческой улыбке. — Но именно я поддерживала биение твоего сердца. Именно я не выдернула вилку из розетки. Она отошла назад к стеклу, прижав руку к холодной панели. — Мне всё равно, что ты вспомнишь, когда проснёшься. Мне всё равно, побежишь ли ты к ней. Мне всё равно, проклянёшь ли ты моё имя. Но просто знай… Пауза. — Я не на ее стороне, — сказала Марси почти как обещание. Бобби, глубоко в тумане беспамятства, парил где-то между воспоминанием и пробуждением. Тело его было тяжёлым, но внутри что-то шевельнулось — голос, который он не мог расслышать, имя, которое он не мог разобрать. Афина. Мысль о ней одновременно согревала и резала своим острием. Образы мелькали вспышками: огонь, стекло, боль. Затем голос Марка. Руки Марси. И тишина. Он не знал, где находится, пока не знал. Но что-то было не так. Он чувствовал это. Что-то пошло ужасно неправильно, и ему здесь не место. Где-то в темноте Бобби Нэш начал пробираться обратно на поверхность, ведомый отголоском любви, которую он не был готов отпустить. Пока не было. Дверь за её спиной с шипением распахнулась. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что это Марк. — Vitals выдал сигнал тревоги, — сказал Марк отрывистым голосом. — Я увидел всплеск активности. — Он пошевелился, — категорично сказала Марси, не оборачиваясь. Марк шагнул вперёд, взглянув на монитор. — Значит, он близко. — Ближе, чем мы видели за последние месяцы. Марк тихо выдохнул, в его голосе слышалось облегчение и страх. — Чёрт! Марси наконец повернулась к нему, скрестив руки на груди: — И это твоя реакция? — Ты знаешь, что поставлено на карту, если он проснется. Она подошла ближе. — Да: Правда. — Крушение всего, — рявкнул он. — Афина сожжёт это место дотла, если узнает, что он жив. Пресса, Бюро, расследования Сената… — Тогда, может быть, им стоит это сделать, — холодно сказала она. Марк стиснул зубы. — Хочешь, чтобы он проснулся? После всего? — Я хочу, чтобы правда перестала гнить за стеклом. Марк горько рассмеялся. — Это очень мило. От женщины, которая одной лишь подписью стёрла имя отца своих детей. — Не смей читать мне нотации, — выплюнула она. — Это ты манипулировал скорбящей вдовой. Ты вселил в неё ложь. Ты использовал её, чтобы удержать свою власть. Марк шагнул к ней, сверкая глазами. — И это ты сдаёшься. Слишком близко подходишь. Ты всё ещё думаешь, что дело в любви? В искуплении? Речь идёт о выживании, Марси. — Тогда, возможно, мы уже проиграли. Они стояли молча, сцепившись в битве, в которой не было победителя. Между ними стояли лишь тела, правда и чувство вины. Наконец Марк посмотрел на Бобби. — Если он откроет глаза, все развалится. — И, возможно, именно это и нужно сделать, — сказала Марси. Она развернулась и ушла, оставив Марка наедине с человеком, которого он когда-то пытался похоронить под ложью. Бобби снова дернулся. И на этот раз его веки дрогнули… едва-едва. Чем больше Бобби возвращался, тем меньше у агента оставалось контроля, а Марк был человеком, который умел действовать только тогда, когда был у руля. Он продал миру версию событий, которая представляла его героем. Стабилизатором. Лидером. Но эта версия была верна лишь до тех пор, пока Бобби молчал. Теперь каждое движение пальцев Бобби, каждый импульс нейро-сканера представляли угрозу. Марк чувствовал, как стены сжимаются, и за этим страхом скрывалось нечто худшее: ревность. Он пытался сломить веру Афины в Бобби, пытался заполнить пустоту, оставленную Бобби. Но он всегда был вторым. И он это знал. Видя, как Марси скатывается, видя, как она тихонько желает возвращения Бобби, Марк чувствовал себя ничтожнее, чем когда-либо. Он не просто терял контроль. Он терял историю, которую сам выстраивал, чтобы выжить. Марси сидела, обхватив голову руками, зная, что как только Бобби проснётся, всё, что она так долго скрывала — каждая ложь, каждый выбор — хлынет наружу. Когда-то она выбрала молчание, чтобы защитить своих детей. Но теперь молчание казалось трусостью. И она не знала, хватит ли у неё сил рассказать им, кем на самом деле был их отец — и что она сделала, чтобы скрыть его от них.
