Часть 23: Mom
20 августа 2025 г., 20:53
***
В зале ожидания у психиатрического отделения было холодно и тихо, освещённом мерцающими флуоресцентными лампами и окутанном стерильной тишиной, которая казалась наказанием. Майкл расхаживал перед торговым автоматом, прижимая телефон к уху, и каждые несколько секунд поглядывал на запертые двустворчатые двери, словно надеясь, что Афина вот-вот выйдет и скажет, что всё это было ошибкой. Она этого не сделала. И это не так. Слова доктора все еще звучали у него в ушах: — Вы больше не её ближайший родственник. У вас нет законных полномочий продлевать её права. У вашей дочери они есть. Теперь его рука, державшая телефон, дрожала. Звонок прозвенел один раз, затем еще раз. А потом… — Папа? — ответил голос Мэй, сонно и осторожно. — Привет, дорогая, — сказал Майкл, пытаясь говорить спокойно. У него это не получилось. — Всё в порядке? Что-то с мамой? Он вздохнул и закрыл глаза. — Да. Это… это из-за твоей мамы. Что-то случилось. — Что ты имеешь в виду, говоря «что-то случилось»? — голос Мэй мгновенно стал резким. — Её… её поместили в психиатрическую больницу на 72 часа, — быстро сказал Майкл. — Врачи сказали, что она… — Что? — ахнула Мэй. — Они сказали, что её нашли в тюрьме, раненой, с ножом в руках. Они думают… они думают, что она, возможно, пыталась нанести вред себе. Или ребёнку. Тишина. Долгая. Оглушительная. Майкл перестал ходить. — Мэй? — мягко спросил он. — Ты… ты её туда посадил? — её голос теперь был надломленным. Тихо. — Ты позволил им её забрать? — У меня не было выбора, — прошептал он. — Меня там не было, когда это случилось, но я видел её в больнице. Она говорила бессвязно. У неё шла кровь. Она говорила всякую чушь — о том, что Марси жива. Я знаю, как это звучит, но Мэй… с ней не всё в порядке. — Ты просишь меня дать согласие на содержание моей матери в психушке, словно она опасна? — в голосе Мэй слышалось недоверие. — Ты просишь меня сделать это? — Я прошу тебя защитить её, — сказал Майкл, подходя к окну. — Мэй, ты её не видела. Не такой, какой я видел её последние несколько месяцев. Она разваливается на части. Она говорит, что Бобби жив, гоняется за призраками, исчезает на несколько дней, скрывает что-то от всех нас… — Она скорбит! — резко сказала Мэй. — Она потеряла любимого мужчину! Она беременна! И, возможно, она не рассказала нам всего, потому что знала, что мы ей не поверим! У Майкла перехватило дыхание. — Думаешь, я этого хотел? Думаешь, я хотел сидеть в больничной палате и смотреть, как они привязывают мать моих детей? Думаешь, я не чувствую себя предателем? — Тогда зачем ты это сделал? — спросила Мэй. — Почему ты сначала не позвонил мне? — Потому что я испугался! — крикнул он дрогнувшим голосом. — Потому что, как только я увидел кровь на её руке, я подумал: Боже, а что, если это не случайность? А вдруг она так далеко зашла в тупик, что уже не видит выхода? Дыхание Мэй на другом конце провода дрогнуло. — Ты просишь меня предать её, — прошептала она. — Ты просишь меня самой подписать с ней контракт. Не знаю, смогу ли я с этим жить. Майкл прислонился лбом к прохладному стеклу. — Я прошу тебя любить её настолько, чтобы сделать то, что она никому другому не позволит, — помочь ей. — Не уверена, что это помогает, — сказала Мэй. — Поместить её в комнату с запертыми дверями, флуоресцентными лампами и незнакомцами, которые думают, что она сломана, — это похоже на наказание, а не на исцеление. — Прошло 72 часа, — умолял он. — Три дня. И, может быть, после этого она послушается. Может быть, после этого она отдохнёт. Может быть, нам наконец удастся заставить её сбавить обороты. — Ей не нужно сбавлять обороты, — резко сказала Мэй. — Ей нужно, чтобы мы ей поверили. Ты даже не дал ей шанса. Майкл замолчал. Его челюсти сжались. Глаза горели. — Она уже не тот человек, — сказал он. — И, возможно, я тоже. Но я помню, как любил её так сильно, что не мог дышать. А теперь я вижу, как она ускользает из наших рук, пока ты стоишь и не хочешь видеть трещины. — Я вижу её, — сказала Мэй, уже плача. — Я вижу её лучше, чем кто-либо другой! И не смей говорить мне, что запереть её — это любовь. — Я сделал то, что считал правильным, — прошептал Майкл. — Ну, не было, — ответила Мэй. — А теперь ты хочешь, чтобы я одобрила её дальнейшее пребывание там? Не знаю. Мне нужно подумать. Потому что это… это может всё изменить. Майкл прерывисто выдохнул, сдерживая горечь, грозившую подступить к горлу. — Она тоже моя семья, Мэй. — А ты просишь меня причинить боль моей — сказала Мэй. — Я не уверена, что смогу. Звонок замолчал. Затем Мэй прервал его. Майкл смотрел на тёмный экран, тяжело дыша. Затем он медленно набрал ещё одну цифру. Его большой палец завис. Его лицо окаменело. — Ты не оставляешь мне выбора, Мэй. Он нажал кнопку вызова. Прозвучало три гудка, прежде чем ответил знакомый голос. Строго. Резко. — Это Сэмюэл Картер. — Это Майкл, — сказал он. — Это Афина. Вы и Беатрис нужны мне в Лос-Анджелесе. — Что случилось? — Ей нездоровится, — сказал Майкл. — И я думаю… я думаю, что она в беде. Он оглянулся на запертые двери психиатрического отделения. И прошептал: — Пожалуйста. Пойдем. Майкл вздохнул.***
*На следующий день* Мир за окном больничной палаты Афины продолжал двигаться, как ни в чём не бывало. Проезжали машины. Ходили медсёстры. Летали птицы. Но в её голове всё было раздроблено. Углы комнаты казались слишком резкими. Свет слишком ярким. Воздух слишком тяжёлым. Она смотрела в потолок, моргая от боли в глазах, и гадала, не приснилось ли ей всё это — нож, погоня, кровь. Лицо Марси. Неужели это случилось на самом деле? Или горе окончательно сломило её? Все думали, что она сломлена. Она видела это по тому, как осторожно вокруг неё ходили медсёстры. По тому, как Майкл избегал встречаться с ней взглядом. По документам, которые ей не разрешали подписывать. На её запястьях всё ещё были едва заметны красные следы от пут. Каждая отметина напоминала: ты больше не контролируешь ситуацию. И тут раздался стук. Тихий. Неуверенный. — Мама? Афина села слишком быстро, боль в руке пульсировала, пока она устраивалась. Её взгляд метнулся к двери. И там была Мэй. Она выглядела бледной, худой, как обычно, словно не спала. Она медленно вошла, прижимая к себе сумку и оглядывая комнату взглядом, словно боялась того, что увидит. — Привет, малышка, — прошептала Афина дрогнувшим голосом. Мэй села, ее горло двигалось, словно она пыталась проглотить что-то слишком большое. — Я говорила с папой, — сказала она. — Он… он хочет, чтобы тебя задержали подольше. Если ты не начнёшь демонстрировать прогресс. Если ты не возьмёшь себя в руки. Афина прерывисто выдохнула. — Прогресс. Верно. Мэй замялась. — Это правда? Что ты была в тюрьме? Что ты напала на кого-то? Афина яростно покачала головой, её голос дрожал. — Нет. Я ни на кого не нападала. Мэй… это была она. Это была Марси. Мэй моргнула, застыв. — Что? — Она жива, — сказала Афина, подавшись вперёд. — Я видела её. Я гналась за ней. Она порезала меня, а потом… потом сказала, что не знает меня. Солгала охранникам. И вот я здесь. Глаза Мэй наполнились слезами. — Мама… — Тебе нужно услышать всё, — сказала Афина, едва сдерживая себя. — Даже то, чего я тебе раньше не рассказала. После похорон… после того, как мы похоронили Бобби, ко мне подошёл кто-то. Агент Марк Сантос. Он сказал, что Бобби на самом деле не умер. Что была какая-то сделка. Вирус. Сокрытие информации. Он предложил мне ответы в обмен на молчание. Но я не смогла этого сделать. Голос Афины дрогнул, когда слова вырвались наружу. — И вот я начала разбираться. Я начала копать. Я нашла то, что не должна была. А потом я подключила Бака и Эдди. Они мне поверили. И до сих пор верят. Мы пытались выяснить, где Бобби — жив ли он на самом деле, как они говорят. И я знаю, это звучит невероятно, но Мэй… Она потянулась к руке дочери. — Мне нужно, чтобы ты мне поверил. Мэй не отстранилась, но выражение ее лица выражало неуверенность. — Я хочу, — тихо сказала она. — Но все говорят, что у тебя был срыв. Что у тебя были галлюцинации. Что ты, возможно, пытался нанести себе вред. В больнице сообщают. Порез. Нож… — Она это подложила, — настаивала Афина. — Она выставила меня неуравновешенной. И за этим стоит Марк. Он с самого начала пытался заставить меня молчать. Мэй опустила глаза, глаза её наполнились слезами. — Я больше не знаю, что реально. Афина наклонилась ближе, слёзы текли по её щекам. — Тогда поверь мне. Не тому, что они говорят. Мне. Я не рассказала тебе всего, потому что пыталась защитить тебя, но клянусь тебе, детка, всё, что я сделала, — это нашла его. Вернула домой. Ты помнишь, что он значил для нас. Что он значил для тебя. Губы Мэй задрожали. Она снова посмотрела на мать, как ребёнок. Словно мир стал слишком большим и слишком быстрым. А потом… Стук в дверь. Обе женщины вздрогнули. Афина обернулась, сердце её колотилось. — Кто…? Дверь медленно скрипнула. Стук повторился — на этот раз громче, более настойчиво. Афина и Мэй обернулись, когда дверь со скрипом открылась. Но это был не Сантос. Это были они. Беатрис и Сэмюэл Картер вошли в комнату с тихой, уверенной манерой, одетые так, будто только что из церкви. Жемчужное ожерелье Беатрис идеально смотрелось на её кремовой блузке, и… Рука Сэмюэля спокойно лежала на плече жены, словно они репетировали этот момент. Никто из них не улыбнулся. Глаза Афины расширились. Желудок сжался. — Мама? Папа? — прохрипела она. — Что… что вы здесь делаете? Сэмюэл заговорил первым, голос его был спокойным и отрывистым: — Майкл нам позвонил. — Он очень обеспокоен, — добавила Беатрис. — Он сказал, что всё стало хуже. Что тебе мерещатся всякие вещи. Ты веришь, что Бобби всё ещё жив.
