Упражнения в дыхании

Дождь сменился холодной, промозглой сыростью. Оранжерея больше не казалась убежищем, скорее – склепом, где под стеклянным куполом сохранились остатки чего-то живого. Настроение в клубе после «поэтического» собрания стало еще более странным. Словно все, прикоснувшись к неприкрытой боли Гию, перестали до конца верить в свои собственные защитные механизмы. Танджиро больше не сыпал ободряющими банальностями, Муичиро стал рисовать что-то менее абстрактное и более тревожное, а Канао иногда осмеливалась поднимать взгляд от пола. Шинобу же вела себя подчеркнуто отстраненно. Она с головой ушла в учебу, словно пытаясь завалить себя книгами и формулами, чтобы не думать о том, что она почувствовала тогда. Но это уже не работало. Образ Томиоки, читающего свой страшный реквием, засел в ее голове, как осколок стекла. На этот раз мисс Курия не принесла ни музыки, ни какао. Она молча села в свое кресло-мешок, поставив перед собой пустую картонную коробку. – Добрый вечер, – сказала она, когда все собрались. – Сегодня мы не будем читать или слушать. Сегодня мы будем показывать. Я просила вас принести с собой один предмет. Артефакт. Что-то, что является частью вас. Что-то, что рассказывает вашу историю лучше любых слов. Кто хочет начать? Тишина. Никто не решался быть первым. Разоблачение через слова было одним, но материальное свидетельство твоей уязвимости – совсем другое. Танджиро, как всегда чувствуя свою ответственность за поддержание жизни в любой затухающей компании, вздохнул и полез в свой рюкзак. Он достал маленький, потертый деревянный амулет на выцветшем шнурке. На нем была грубо вырезана улыбающаяся солнечная маска. – Это… это сделал мой отец, – тихо сказал он, вертя амулет в пальцах. – Он всегда говорил, что даже в самую темную ночь нужно помнить о солнце и улыбаться, чтобы согревать тех, кто рядом. Он верил, что улыбка – это тоже форма силы. Я ношу его… чтобы не забыть. Чтобы быть сильным для сестры. Он попытался улыбнуться своей фирменной ободряющей улыбкой, но в этот раз она вышла кривой и болезненной. Шинобу отвела взгляд. Она знала о трагедии его семьи. И его слова о «силе улыбки» прозвучали для нее злой иронией, эхом ее собственной лжи. Следующим был Муичиро. Он не полез в рюкзак. Он просто разжал кулак, в котором что-то держал все это время. На его ладони лежал единственный, идеально гладкий, холодный на вид белый камень для игры в го. – Го, – сказал он, и это было первое слово, которое он произнес в клубе, не отвечая на прямой вопрос. – У игры есть начало. Ход черных. И есть конец. Когда на доске не остается места. Но иногда… иногда игра просто прекращается. Посередине. И все, что у тебя остается – это один камень. Ты не помнишь, чей был ход. И не знаешь, выиграл ты или проиграл. Ты просто… держишь его. Он снова сжал кулак. Его объяснение, туманное и отстраненное, было кристально ясным. Оборванная партия. Потерянный партнер. Застывшее мгновение, из которого нет выхода. Все взгляды обратились к Канао. Она сидела, вжав голову в плечи, и казалось, сейчас расплачется. Шинобу напряглась, готовая вмешаться, сказать, что Канао сегодня не готова, защитить ее. Но мисс Курия мягко остановила ее взглядом. Канао сделала глубокий вдох, а потом медленно, словно совершая огромное усилие, достала из кармана старую, потускневшую монету в 50 йен. – Я… – ее голос был едва слышен. – Я подбрасывала ее. Чтобы решить. Что сказать. Куда пойти. С кем говорить… Сестра Канаэ дала ее мне. Сказала, когда-нибудь я смогу решать сама. Она не сказала, подбрасывала ли она монету, чтобы прийти сегодня. Но то, что она показала ее, говорило само за себя. Она выложила на стол свой главный секрет, свой костыль. Шинобу почувствовала, как в горле встал ком. Она столько раз говорила Канао быть сильнее, быть решительнее, но никогда не пыталась понять, каково это – жить в мире, где у тебя нет собственного голоса. Наступила очередь Шинобу. Она была готова. Она аккуратно поставила на пол свой артефакт. Это была небольшая энтомологическая коробка со стеклянной крышкой. Внутри, на подушечке из белого бархата, была расправлена бабочка вида Papilio bianor. Черная, с переливающимися сине-зелеными чешуйками на крыльях, она казалась живой. – Это Черный парусник Бьянора, – начала Шинобу ровным, хорошо поставленным голосом лектора. – Редкий и очень красивый вид. Их жизненный цикл удивителен. Гусеница питается ядовитыми растениями, накапливая токсины, чтобы защититься от хищников. Куколка идеально мимикрирует под сухой лист. А бабочка… бабочка живет всего несколько недель. Вся эта сложная система защиты, вся эта красота – ради одного короткого полета. Она хрупкая, но защищенная ядом. Красивая, но обреченная. Идеальный механизм. Она закончила. Ее презентация была безупречной. Холодной, научной, отстраненной. Она говорила о бабочке. Но все в этой комнате, особенно она сама, знали, что она говорит не о насекомом. Она говорила о Канаэ – ее красоте и ее болезни. Она говорила о себе – о яде, который она копила внутри, о своей хрупкости, спрятанной под хитиновым покровом перфекционизма. Стеклянная коробка была ее контролем. Она поймала свою боль, препарировала ее, классифицировала и выставила на обозрение, превратив в безопасный научный экспонат. И теперь остался только Гию. Он сидел в своем углу, неподвижный, как всегда. Шинобу была уверена, что он опять не скажет ни слова. Что у него ничего нет. Но он медленно, очень медленно, полез в карман своей выцветшей олимпийки. Его рука появилась пустой. На мгновение Шинобу испытала злорадное облегчение. Но потом он разжал пальцы. В его ладони лежал маленький, темный, совершенно непримечательный речной камень. Гладкий, обкатанный водой, без единого острого угла. Он положил его на пол перед собой. Камень глухо стукнул по дереву. Он молчал так долго, что тишина стала физически ощутимой. – Я нашел его, – наконец произнес он. Голос был таким же глухим, как стук камня. – Там. На дне. Он замолчал, подбирая слова. – Он тяжелый. – Еще одна пауза. – И он не тонет. Потому что уже на дне. Все. Это было все его объяснение. Три коротких предложения. Но в них было больше правды, чем во всей безупречной лекции Шинобу. Камень. Его вина. Вечная, тяжелая, лежащая на самом дне его души. То, что уже утонуло и никогда не всплывет. Его артефакт, такой простой и уродливый по сравнению с ее изящной бабочкой, был как пощечина. Он не пытался приукрасить свою боль, не пытался ее проанализировать или облечь в красивые метафоры. Он просто выложил ее на стол. Вот она. Тяжелая. Лежит на дне. Живите с этим. В тот вечер никто не стал ничего обсуждать. Мисс Курия просто кивнула и сказала, что они могут быть свободны. Шинобу шла домой, не чувствуя холода. Образ камня вытеснил все остальное. Ее идеальная бабочка под стеклом казалась ей теперь пошлой, фальшивой, как пластиковые цветы на могиле. Она поняла, что все это время она не просто контролировала свою боль. Она сделала из нее экспонат, которым можно издалека любоваться, но к которому нельзя прикоснуться. А Гию… он носил свою боль в кармане. Каждый день. Чувствуя ее вес. Годовщина смерти Сабито наступила через три дня. Школьная администрация, в своем стремлении продемонстрировать «всестороннюю поддержку», устроила то, что они называли «минутой рефлексии» на утреннем собрании. Завуч Хендерсон с трагическим выражением лица говорил о «безвременно ушедшем талантливом юноше» и о том, как «важно поддерживать друг друга в трудные моменты». Он даже попросил всех «послать лучи поддержки нашему другу Гию Томиоке». Для Гию это стало последней каплей. Публичное препарирование его горя, превращение его трагедии в воспитательное мероприятие было невыносимо. Он встал посреди речи завуча и молча вышел из актового зала. Его не было на уроках. Его телефон не отвечал. К концу дня по школе поползли слухи. Шинобу, которая весь день не находила себе места, чувствовала странную, иррациональную тревогу. Она понимала, что школьный психолог или завуч, пытаясь его "найти и утешить", сделают только хуже. Движимая импульсом, который она сама себе не могла объяснить, она после уроков направилась к оранжерее. Она нашла его там. Он стоял спиной к двери, в самой дальней части заброшенного помещения, где несколько стекол в крыше были разбиты. В руке он держал острый осколок одного из них. Но он не делал ничего угрожающего. Он просто стоял и методично, с пугающей сосредоточенностью, соскребал толстый слой грязи и мха с одного из уцелевших стекол. Скрип стекла о стекло был единственным звуком, нарушавшим тишину. Это было бессмысленное, монотонное, отчаянное занятие. Попытка впустить хоть немного света в это царство увядания. Шинобу замерла на пороге, не зная, что сказать. Любая фраза из арсенала «поддерживающей психологии» прозвучала бы здесь кощунством. – Прогуливаешь тренинг по принятию неизбежного, Томиока-сан? – слова вырвались сами собой, пропитанные ее привычным ядом. Это была защитная реакция. Лучше атаковать, чем показать, что ей страшно. Он даже не обернулся. Скрип стекла не прекратился. Она подошла ближе. – Что ты делаешь? – спросила она уже другим тоном. Тише. Он замер. Опустил руку с осколком. – Пытаюсь увидеть, – его голос был глухим и безжизненным. – Что увидеть? Небо? Оно серое. Всегда серое. – Его лицо, – сказал он так тихо, что она едва расслышала. – Я пытаюсь вспомнить его лицо до того, как… Но вижу только воду. И пузыри. Все говорят, что я должен помнить его живым. Но я был там. Я видел, как он умирал. Он наконец обернулся. В его глазах не было слез. Была только выжженная пустыня. – Это я должен был умереть, – сказал он. Не драматично, а как констатацию факта. – Он был лучше. Сильнее. Быстрее. Но в тот день я оказался выносливее. Я пережил его. Я украл его место. Вот, что они должны были сказать на своем собрании. Не «трагическая случайность». А «Томиока Гию, который позволил своему другу умереть». Шинобу стояла как громом пораженная. Вина выжившего. Она знала это чувство. Она жила с ним каждый день с момента смерти Канаэ. Почему она не заметила раньше? Почему не настояла на обследовании? Почему не смогла ее спасти? Все эти вопросы, которые она хоронила под тоннами учебников и фальшивых улыбок, вдруг хлынули на поверхность. Она посмотрела на него – на сломленного, раздавленного парня, который пытался соскрести грязь со стекла, чтобы увидеть лицо мертвого друга, – и увидела себя. Она не знала, что делать. Все ее отточенные фразы, все ее защитные механизмы были бесполезны. И тогда она сделала единственное, что могла. Она молча подошла и села на пыльный пол в паре шагов от него. Не слишком близко, чтобы не нарушать его пространство, но и не слишком далеко, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Она не пыталась его утешить. Не пыталась спорить. Она просто села и разделила с ним его оглушительную тишину. Скрип стекла больше не возобновлялся. Они сидели молча, пока последние лучи серого дневного света не умерли, и оранжерея не погрузилась в полную темноту, нарушаемую лишь их тихим, сбившимся дыханием. И в этой темноте, впервые за долгое время, они оба были не одни.