Упражнения в дыхании

После той немой сцены в оранжерее что-то надломилось окончательно. Неловкость между Шинобу и Гию превратилась в нечто иное – в тяжелое, густое молчание, заряженное невысказанными словами. Они старательно избегали друг друга в коридорах школы, но на собраниях «Нулевого часа» их взгляды иногда сталкивались, и в этих столкновениях было больше смысла, чем во всех речах школьных психологов. Гию, казалось, стал еще тише, но в его молчании больше не было первобытной апатии. Оно стало осмысленным, весомым, как тот камень в его ладони. Шинобу же, наоборот, стала еще активнее, еще безупречнее, словно пытаясь заштукатурить трещину в своей броне двойным слоем перфекционизма. Ее главным проектом, ее священным Граалем стала ежегодная городская научная ярмарка. Это был ее шанс. Шанс доказать всем – завучу Хендерсону, миссис Андерсон, сестре, самой себе – что она не «сломанная». Что она гений. Что она победитель. Ее проект был продолжением исследований Канаэ в области биохимии – разработка нового метода анализа токсинов в растительных экстрактах. Сложный, амбициозный, на грани возможностей выпускницы. Канаэ мечтала стать врачом, спасать людей. Шинобу хотела победить. Это была ее форма спасения. Она практически перестала спать. Ночи напролет она проводила в школьной лаборатории, сверяя данные, калибруя оборудование, переписывая отчет. Оранжерея и «Нулевой час» казались ей теперь чем-то далеким, неважным, как детская болезнь. Там люди ковырялись в своих ранах. Она же свою рану превращала в оружие. За несколько дней до ярмарки она столкнулась с Гию у автоматов с напитками. Это была их первая встреча один на один после того вечера. Он покупал свой обычный черный кофе без сахара. Она – энергетический напиток с химическим запахом вишни. – Ты выглядишь уставшей, – сказал он, не глядя на нее. Это не был вопрос или проявление заботы. Просто констатация факта. – А ты выглядишь как всегда, Томиока-сан, – отрезала она, ее голос был острым, как скальпель. – Как живое напоминание о том, что энтузиазм наказуем. Он взял свой кофе. Помолчал. А потом так же тихо добавил: – Бабочки тоже спят. Иначе у них ломаются крылья. И ушел, оставив ее наедине с шипящей банкой энергетика и собственным раздражением. Откуда он вообще знает о бабочках? Неужели он слушал ее тогда? Его слова, простые и неуклюжие, снова попали в цель. Она сжала банку так, что та затрещала в ее руке. День ярмарки стал днем ее личного апокалипсиса. Все было идеально. Ее стенд был безупречен. Ее отчет был выверен до последней запятой. Она отвечала на вопросы жюри – серьезных мужчин и женщин из местного университета – с холодной, отточенной уверенностью. Она уже видела себя с синей лентой победителя в руках. А потом все рухнуло. Один из судей, пожилой профессор с въедливыми глазами, задал простой вопрос о контрольной группе в ее эксперименте. И в этот момент Шинобу поняла. Она забыла. В спешке, в усталости, в одержимости результатом она допустила элементарную, детскую ошибку в методологии. Весь ее проект, все ее бессонные ночи, все ее титанические усилия – все это строилось на гнилом фундаменте. Ее данные были бесполезны. Ее выводы – фикция. Она пыталась что-то лепетать, выкручиваться, но профессор смотрел на нее с вежливым разочарованием, которое было хуже любого крика. Он не обвинял ее. Он просто сказал: «Очень жаль. Потенциал у работы был огромный». «Был». Прошедшее время. Приговор. Она не помнила, как собрала свой стенд. Как дошла до дома. Мир сузился до гула в ушах и одного слова, стучащего в висках: «провал». Ее идеальный механизм сломался. Хрупкая бабочка врезалась в стекло. Она нашла Канао в ее комнате. Та сидела на полу и пыталась починить старую музыкальную шкатулку, которую ей подарила Канаэ. – У тебя не получится, – сказала Шинобу. Ее голос был холодным и ровным, как лед. – Она сломана. Некоторые вещи просто ломаются и их нельзя починить. Канао подняла на нее удивленный взгляд. – Но… сестра Канаэ говорила, что если стараться… – Сестра Канаэ была наивной! – оборвала ее Шинобу, и яд, который она так долго копила внутри, хлынул наружу. – Она верила в лучшее, улыбалась, старалась! И где она теперь?! В могиле! Потому что одного старания недостаточно! Потому что мир не вознаграждает тех, кто старается, он ломает их! А ты… ты просто сидишь тут со своей дурацкой монеткой и ждешь, когда тебе скажут, что делать! Ты такая же слабая, как она! Может, тебе тоже стоило просто… сломаться до конца, а не быть вечным напоминанием о том, что я не смогла ее спасти! Слова повисли в воздухе, ядовитые и страшные. Канао застыла, ее лицо побелело, а из рук выпала маленькая отвертка. В ее глазах стояли слезы. Шинобу смотрела на нее, и на секунду ей показалось, что она видит не сестру, а свое собственное отражение в разбитом зеркале. Отражение, которое она ненавидела. Она развернулась и выбежала из комнаты, из дома, прочь от этого взгляда, от этих слов, от самой себя. Она не знала, куда бежит. Ноги сами принесли ее к школе. Пустой, тихой, безжизненной. Она зашла в химическую лабораторию – место своих триумфов и своего краха. Запах реактивов, идеальный порядок на столах – все это теперь вызывало только тошноту. Она сбросила со стола штатив с пробирками. Стекло со звоном разлетелось на сотни осколков. Потом еще один. И еще. Она крушила все вокруг с холодной, методичной яростью, пока не выбилась из сил и не сползла на пол среди осколков своего идеального мира. Дверь в лабораторию тихо скрипнула. На пороге стоял Гию. Он, видимо, возвращался с вечерней тренировки – из старого школьного бассейна, куда он начал ходить в последнее время, чтобы просто плавать, без цели и секундомера. Он просто смотрел на нее, на погром, на осколки. В его взгляде не было ни осуждения, ни удивления. Только тихое распознавание. Он видел это раньше. Эту же форму разрушения. В оранжерее. В себе. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и ушел. Шинобу осталась одна, сидя на полу в разрушенной лаборатории. «Даже он сбежал», – с горькой усмешкой подумала она. Сбежал от ее уродства, от ее ярости. Она была сломанной вещью. Той, что ломает все вокруг. Она закрыла лицо руками и впервые за два года позволила себе беззвучно, судорожно зарыдать. Она не знала, сколько так просидела. Когда она, наконец, поднялась на ватных ногах и побрела к выходу, она увидела на полу у двери две вещи. Маленькая, неуклюже сложенная из тетрадного листа в клетку оригами-бабочка. Ее крылья были кривыми, а тельце смятым. Рядом стояла нетронутая бутылка ее любимого, очень дорогого чая с лепестками сакуры. Того самого, о котором она как-то мельком упоминала в «Нулевом часе», вспоминая Канаэ. Он не сбежал. Он все понял. И ответил. Не словами, которых у него не было. Не жалостью, которая была бы оскорбительна. Он ответил своим собственным, неуклюжим языком. Он увидел ее бабочку и вернул ей свою. Кривую. Смятую. Но настоящую. Шинобу медленно опустилась на пол. Она взяла в руки бумажную бабочку и прижала ее к груди. Осколки в ее душе перестали резать. Они просто лежали на дне, тяжелые и холодные, как речной камень. И она плакала уже не от ярости или отчаяния, а от странного, пронзительного чувства, которому у нее еще не было названия.