Давай сыграем в любовь

      

***

      Исаги швырнул телефон на диван, тот глухо стукнулся о продавленную обивку. Он выдохнул, сжав кулаки, и откинулся назад, запрокинув голову. Его голос, резкий, с ноткой усталости, разорвал тишину студии:              — Пятая, Баро. Пятая песня! — воскликнул он, его синие глаза вспыхнули, устремлённые в потолок, где висела лампа с потрескавшимся абажуром. — Этот продюсер опять отклонил моё демо. Говорит, «не для масс», прикинь? Что он вообще знает? Я три ночи не спал, чтобы эту песню дописать, а он мне: «Слишком сыро, Йоичи, такое не взлетит». Да пошел он, тварь!              Небольшая музыкальная студия была словно вырвана из прошлого: стены, обклеенные потёртыми постерами старых рок-групп, впитали в себя запах сигаретного дыма и лёгкой пыли от старого ковра. Пространство было завалено оборудованием: микрофоны на шатких стойках, синтезаторы с мигающими индикаторами, спутанные провода, змеями стелющиеся по полу, и пара колонок, потрёпанных, но выдающих чистый звук. В углу стоял потёртый кожаный диван, продавленный годами, с выцветшей обивкой, на котором сейчас сидел Исаги, уткнувшись в свой телефон. Его глаза были прищурены от раздражения, а пальцы нервно теребили чехол телефона.              Напротив, у стены, увешанной звукоизоляционными панелями, стоял Баро Шоэй, небрежно перебирая струны своей чёрной электрогитары. Его высокая фигура, затянутая в тёмную футболку и рваные джинсы, излучала уверенность, почти высокомерие, но с лёгкой ленцой, как у того, которому не нужно никому ничего доказывать. Его тёмные волосы были зачёсаны назад, открывая резкие черты лица: острые скулы, прямой взгляд алых глаз. Баро пробовал аккорды, заполняя студию низкими, тягучими звуками. Он настраивал гитару с ленивой точностью, его длинные пальцы двигались по грифу с привычной ловкостью, а взгляд то и дело скользил к Исаги, замечая его нервозность.       Баро, не отрываясь от гитары, хмыкнул, его пальцы пробежались по струнам, извлекая резкий аккорд, который эхом отразился от стен. Он слегка повернул голову, его глаза мельком скользнули по Исаги, и его голос, низкий и с лёгкой хрипотцой, был полон небрежной уверенности:              — Твой продюсер — долбаеб, Йоичи, — подвел вердикт Баро, его интонация была такой будничной, как будто он обсуждал общеизвестный факт. — Я слушал твою демку. Она — огонь, прям чувствуется, что ты душу вложил. Он просто не шарит. Ему бы только карманы баблом набивать.              Исаги фыркнул, его губы дрогнули в лёгкой улыбке, несмотря на раздражение. Он выпрямился на диване, подтянув колени к груди, и бросил на Баро, полный преувеличенного страдания. Баро был не из тех, кто разбрасывался похвалой, и его слова, грубые, но искренние, значили для Исаги больше, чем он готов был признать вслух. Баро никогда не гнался за славой или деньгами. Его музыка — экспериментальный рок, была для узкой аудитории. Он играл в клубах, записывал альбомы в этой же студии, не подписывая контракты с крупными лейблами, и его независимость была одновременно вдохновляющей и раздражающей для Исаги, который каждый день боролся за одобрение своего продюсера, мечтая о прорыве, о том, чтобы его альбом стал хитом и его талант признали.              Исаги покачал головой, его пальцы снова потянулись к телефону, но остановились на полпути. Его голос был тише, с лёгкой горечью, но также с благодарностью:              — Спасибо, конечно, — сказал он, его глаза мельком скользнули по Баро, который всё ещё перебирал струны. — Но можешь не называть всех, на кого я жалуюсь, долбаебами?              Баро ухмыльнулся, его глаза сверкнули, и он наклонился чуть ближе к гитаре, пробуя новое сочетание струн, которое наполнило студию тёмным, почти зловещим звучанием. Он поднял взгляд, его ухмылка стала шире, почти хищной, но по прежнему тёплой:              — Назови мне хоть одну причину не делать этого, — усмехнулся он. — Твой продюсер заслужил. Чувак, который не видит, потенциал твоих треков, не заслуживает другого слова. Хочешь, я с ним поговорю? Дам послушать свой последний альбом, пусть поймёт, что такое «не для масс».              Исаги не выдержал, его смех, звонкий и искренний, разрезал густую атмосферу студии. Он откинулся на спинку дивана, его глаза блестели, а уголки губ дёрнулись в улыбке, которая наконец-то выглядела настоящей. Он покачал головой, его голос был полон сарказма, но с благодарной ноткой:              — О, да, Баро, спаситель моей карьеры, — протянул он, с лёгким задором. — Представляю, как ты вваливаешься к нему в офис с гитарой и начинаешь играть свой последний трек. Его инфаркт хватит через 5 минут. Но... серьёзно, спасибо, что выслушал.       Баро, продолжая настраивать гитару, пробил очередной аккорд, от которого колонки слегка загудели, и бросил взгляд на Исаги, замечая его напряжённую позу. Его голос, низкий и с хрипотцой, был полон небрежной прямоты:              — А что, если попросить Кайзера? — предложил он, его глаза мельком скользнули по Исаги, отслеживая реакцию. — Он же золотой мальчик лейбла, их звезда чартов. Если он замолвит слово за твою песню, твой упрямый старик-продюсер может и прогнуться.              Исаги мрачно покачал головой, его глаза потемнели, и он откинулся на диван. Его голос был полон усталости, с лёгкой горечью, как будто сама идея вызывала у него внутренний протест:              — Даже Кайзер тут не поможет, — сказал он, его пальцы сжали край толстовки. — Этот старик слишком упрямый. Он хочет, чтобы всё было по его шаблону: три аккорда, припев для стадионов, никаких «экспериментов». Кайзер, конечно, имеет влияние, но... я не хочу его просить. Не хочу, чтобы это выглядело, как будто я не справляюсь сам.              Баро пожал плечами, его пальцы пробежались по струнам, извлекая громкий, почти вызывающий звук, который эхом отразился от стен. Его ухмылка стала шире, но в его глазах мелькнуло понимание. Он знал, что Исаги и Кайзер, несмотря на навязанный лейблом образ “врагов”, на самом деле были в хороших отношениях. Они уважали друг друга, признавая силу соперника, но их “дружба” была пропитана постоянными подколками и негласным соревнованием. Кайзер, с его харизмой и безупречным имиджем, был любимчиком продюсеров, и его слово могло бы повлиять на решение, но Исаги, со своим упрямством и гордостью, не стал бы полагаться на его помощь. Просить Кайзера означало бы признать слабость, а это было для Исаги хуже, чем очередной отказ продюсера.              — Ну, тогда плюнь на них, — отмахнулся Баро. Он прислонил гитару к стене, её корпус слегка звякнул, и скрестил руки. — Иди ко мне в группу. Будем играть в клубах, разносить сцену. Без всяких пидорасов-продюсеров, только ты, я и музыка.              Исаги улыбнулся. Он откинулся на диван, его уголки губ дёрнулись вверх:              — В твою группу? — переспросил он, его тон был язвительным, но с весельем. — Баро, твой стиль не для меня. Я, конечно, уважаю твое виденье прекрасного, но нет.              Баро хмыкнул, но в его глазах мелькнула тень уважения. Он вернулся к гитаре, снова беря её в руки, и провел по струнам, на этот раз мягче, вызывая новый звук, почти меланхоличный, как будто подстраиваясь под настроение Исаги. Его голос был низким, с лёгкой насмешкой:              — Вот значит как? — протянул он, его алые глаза сверкнули. — Ладно-ладно. Но если твой альбом провалится, не приходи ко мне ныть. Хотя... я бы на твоём месте уже выложил демки в сеть. Пусть люди сами решают, что круто, а что нет.              Исаги вздохнул, его глаза уставились в потолок, он откинулся на диван, его руки легли на колени, а пальцы сжали ткань толстовки, выдавая внутреннее напряжение. Его голос был тише, с лёгкой уязвимостью, которую он редко показывал даже Баро:              — Легко тебе говорить, Баро, — Исаги закрыл глаза от усталости. — У тебя есть семейные деньги, тебе не надо гнаться за славой. Ты пишешь, что хочешь, и тебе плевать, сколько людей это услышат. А я... если альбом провалится, всё, конец. Я столько лет вкалывал, чтобы дойти до этого момента. Если я облажаюсь, меня просто выкинут, и всё зря.              Баро замолчал, его пальцы замедлились на струнах, извлекая тихие, почти шепчущие звуки, как будто он давал Исаги пространство для этих слов. Впервые за их разговор он выглядел серьёзнее, его глаза внимательно изучали друга, замечая синяки под его глазами, напряжённую линию рта, лёгкую дрожь в пальцах. Он снова отложил гитару на стойку, её струны издали последний, едва слышный звон, и сел на край дивана, его голос был низким, но с редкой теплотой, лишённой привычной грубости:              — Ты себя недооцениваешь, Йоичи, — начал он, его тон был прямым, но искренними. — Твои треки — они цепляют. Я не стал бы так говорить, если бы они были дерьмом. Ты знаешь, я не из тех, кто врёт ради утешения. Этот твой продюсер, лейбл — они все видят в тебе только цифры. Тебе надо писать для себя, а не для них.              Исаги замер, его глаза расширились, и он повернул голову, глядя на Баро с удивлением, смешанным с благодарностью. Он привык к его грубым подколкам и язвительным комментариям, но такие слова от Баро, прямые и без фильтров, были редкостью. Исаги, не желая дальше копаться в этой теме, махнул рукой, его голос был полон усталости, но с попыткой сменить тему:              — Всё, хватит об этом, — отрезал он, откидываясь на спинку дивана и потирая шею. Его глаза скользнули по студии, ища зацепку для разговора. — Давай о чём-нибудь другом. Что там у вас нового? Когда новинками порадуете?              Баро, с характерной ехидной ухмылкой, медленно повернулся, его алые глаза сверкнули, как у льва, заметившего добычу. Он шагнул к небольшому деревянному столику, заваленному пустыми стаканчиками из-под кофе, пепельницей и кипой журналов. Его длинные пальцы небрежно вытащили из стопки свежий номер Vogue Japan, и он поднял его, любуясь обложки с такой театральной торжественностью, будто держал трофей.              — О, точно, — протянул Баро, его голос был полон насмешки, а ухмылка растянулась шире. — Давай про это. — Он помахал журналом, его карие глаза блестели от веселья. — Ну что, Йоичи, каково целоваться с Итоши Рином? Расскажи, как там было, прям в деталях. Горячо?              Исаги замер, его глаза расширились, а щёки вспыхнули алым, от ушей до шеи, как будто кто-то включил под его кожей лампочку. Он рванулся вперёд, чуть не свалившись с дивана, и выхватил телефон из-под подушки, его пальцы дрожали, пока он притворялся, что проверяет сообщения. Его голос сорвался, став выше на полтона, и он выпалил, его слова звучали как отчаянная попытка оправдаться:              — Завались, Баро, и не издевайся! — вскрикнул он, его синие глаза метались между журналом и полом, избегая взгляда Баро. — Мы просто позировали, ясно? Это фотосессия, постановка! Ничего там не было!              Баро расхохотался, его смех, громкий и заразительный, заполнил студию, он плюхнулся на диван рядом с Исаги, но нарочито ближе, чем обычно, держа журнал перед его лицом, как улику. Его глаза искрились, а голос был полон притворного сочувствия, пропитанного насмешкой:              — Ага, позировали, конечно, — протянул он, листая журнал и останавливаясь на развороте, где был ещё один кадр: Рин, сжимающий запястье Исаги, а тот смотрит на него с полуоткрытым ртом. — Ты прям глаза закрыл, как в мелодраме. Признавайся, Йоичи, тебе же понравилось целоваться с ним, да? Не заливай, я же вижу, как ты покраснел.              Исаги вскочил с дивана, его кроссовки скрипнули по ковру, и он чуть не опрокинул стаканчик с остывшим кофе, стоявший на столике. Его лицо пылало, а глаза сверкнули смесью возмущения и паники. Он стиснул телефон в руке, как будто это могло спасти его от подколок Баро, и выпалил, его голос был яростным, но срывающимся, выдавая неловкость:              — Да ты что, совсем?! — его слова путались от спешки. — Ничего мне не понравилось! Он... он высокомерный, надутый, ледяной придурок! Всё, что было, — это камеры, свет и фотограф, орущий «больше страсти»! И этот поцелуй ничего не значил! — Его голос дрогнул на последнем слове, и он тут же пожалел, что сказал слишком много, потому что Баро явно уловил эту слабину.              Баро откинулся на спинку дивана, его смех стал ещё громче, почти заглушая гул синтезатора в углу. Он отбросил журнал на столик, где тот приземлился с шлепком, и скрестил руки, его глаза блестели от удовольствия, поймав друга на лжи. Его голос был полон насмешки, но с тёплой искрой, как будто он наслаждался реакцией Исаги, но не хотел обидеть его по-настоящему:              — Ой, да ладно, Йоичи, — его ухмылка стала почти хищной. — Я прям вижу, как ты там таял под его взглядом. «Высокомерный придурок», говоришь? А чего тогда так краснеешь, будто тебя застукали за чем-то непристойным?              Исаги яростно замотал головой, его глаза расширились, а лицо стало ещё краснее, если это вообще было возможно. Он плюхнулся обратно на диван, спрятав лицо в ладонях, его пальцы сжали волосы, как будто это могло остановить поток смущения, заливающий его с ног до головы. Его голос, приглушённый ладонями, был полон отчаяния, но звучал неубедительно даже для него самого:              — Никто не таял! — пробормотал он, его слова были почти неразборчивыми. — Это всё постановка, Баро, ты же знаешь, как работают фотосессии! Мы просто... делали, что сказали. И всё! Хватит уже, ты невыносимый!              Баро хохотнул и наклонился ближе, его локоть слегка толкнул Исаги в плечо, как бы подначивая. Он понизил голос, его тон стал притворно серьёзным, но с явной насмешкой:              — Постановка, значит? — переспросил он, его брови приподнялись. — А чего тогда ты так дёргался, когда я журнал показал? Я ж не слепой, Йоичи. Там на обложке не просто «постановка». Там прям... химия. Может, тебе стоит с Итоши ещё раз «попозировать», раз тебе так «не понравилось»?              Исаги застонал, его ладони всё ещё прикрывали лицо, но сквозь пальцы было видно, как его уши горят алым. Он откинулся на спинку дивана, его глаза мельком скользнули по Баро, и он попытался огрызнуться, но его голос был слабым, почти умоляющим:              — Баро, клянусь, я тебя прибью, — его тон был полон неубедительной угрозы. — Это была работа, ясно? Ра-бо-та. И Рин... он... он вообще не мой типаж! Он холодный, высокомерный, и смотрит на всех, как будто они мусор. Ничего там не было, и точка.              Баро ухмыльнулся, его глаза внимательно изучали Исаги, замечая, как тот ёрзает на месте, как его пальцы нервно сжимают телефон, как его голос дрожит, когда он говорит о Рине. Он знал, что Исаги врёт — не Баро, а самому себе, — но решил пока не давить слишком сильно. Вместо этого он потянулся за журналом, снова листая его с нарочитой медлительностью, и бросил, его голос был полон насмешки, но с лёгкой теплотой:              — Ну-ну, работа, — его тон был язвительным. — Ладно, Йоичи, я пока поверю. Но пост в поддержку #rinsagi точно выложу              Исаги застонал громче, его глаза закатились, и он схватил подушку с дивана, швырнув её в Баро. Подушка попала ему в плечо, но Баро только расхохотался, его смех эхом отразился от звукоизоляционных панелей. Исаги, всё ещё красный, плюхнулся обратно на диван, он был полон раздражения, но с лёгкой улыбкой, которую он не смог сдержать:              — Ты невыносимый, Баро, — пробубнил он, закатывая глаза. — Серьёзно, найди себе хобби, кроме как издеваться надо мной. И убери этот журнал, пока я его не порвал.              Баро ухмыльнулся, но послушно бросил журнал обратно на столик, где тот приземлился среди стаканчиков и проводов. Он потянулся за гитарой, его пальцы снова коснулись струн, извлекая низкий, тягучий аккорд, который наполнил студию живым звуком.              — Хобби? — переспросил он, его тон был полон еле сдерживаемого смеха. — Издеваться над тобой — моё лучшее хобби, Йоичи. Особенно когда ты так мило краснеешь. Давай, вот тебе идея для трека, напиши что-нибудь про своего «высокомерного придурка». Может, хит выйдет.              Исаги фыркнул и покачал головой, но его улыбка стала шире, почти мальчишеской. Он потянулся за бутылкой воды, стоявшей на столике, и сделал глоток, чувствуя, как напряжение, вызванное подколками Баро, медленно отступает. Воспоминание о фотосессии — о поцелуе с Рином, о том, как их губы соприкоснулись, как тепло его дыхания обожгло кожу — всё ещё жгло где-то в груди, но здесь, в этой студии, среди проводов и грубых шуток Баро, оно казалось чуть менее пугающим. Исаги посмотрел на Баро, который снова уткнулся в гитару, и пробормотал, его голос был тише, но с лёгкой искрой:              — Хит, как же, — сказал он, его тон был пропитан сарказмом — Если и напишу песню, то про то, какой у меня раздражающий друг. И никакого Рина там не будет, понял?              Баро, лениво откинувшись на спинку дивана, бросил взгляд на Исаги, замечая, как тот нервно теребит телефон, и его голос стал тише, с искренностью:              — Ладно, Йоичи, расслабься, — сказал он, его взгляд вернулся к журналу. — Я просто шучу. Но серьёзно — ты в порядке? Этот ваш пиар с Итоши выглядит... выматывающим. Всё время притворяться перед камерами — это же ад.              Исаги вздохнул, его плечи опустились, как будто из него выпустили воздух. Он взял журнал Баро, лежавший на столе, где всё ещё красовалась обложка журнала, и уставился на неё, его глаза потемнели от смешанных чувств. Кадр с Рином вызывал в нём бурю: злость на себя за то, что он не может просто отмахнуться от того «поцелуя», раздражение на Рина за его холодность, и что-то ещё — тёплое, пугающее, от чего его сердце билось чуть быстрее, когда он вспоминал взгляд Рина на фотосессии, зелёный и пронзительный, как будто тот видел его насквозь. Он покачал головой, его голос был полон усталости, но с лёгкой уязвимостью:              — Это и есть ад, Баро, — признался он, его пальцы сжали глянцевую бумагу, а взгляд всё ещё был прикован к обложке. — Притворяться влюблённым с кем-то, кто тебя бесит... это вынос мозга. Но он иногда... не знаю, не такой уж плохой. — Он тут же спохватился, его синие глаза расширились, и он выпалил, его голос сорвался от паники: — Но это не значит, что он мне нравится! Просто... он не всегда такой ледяной, как кажется.              Баро приподнял бровь, его ухмылка стала шире, а алые глаза прищурились, поймав друга на горячем. Он скрестил руки, его голос был полон притворного недоверия:              — Ага, конечно, — протянул он, его тон был язвительным. — «Не такой уж плохой», говоришь? Йоичи, ты прям сейчас звучал, как будто точно что-то недоговариваешь.              Исаги покраснел ещё сильнее, его щёки вспыхнули, и он отшвырнул журнал на диван, как будто тот обжёг ему руки. Он откинулся назад, потирая лицо ладонями, и пробормотал, его голос был приглушённым, но полным раздражения:              — Ничего у нас нет, Баро, клянусь! — простонал он. — Просто... я видел, как он работает. Рин вкалывает, как ненормальный. На той фотосессии он переснимал кадры, пока не добился идеала, хотя все уже вырубились. И на пробежке... он мог бы меня обогнать в два счёта, но держался рядом, чтобы я не сдох. — Он замялся, его голос стал тише, как будто он сам удивился своим словам. — Не знаю, может, он не такой уж и придурок.              Баро замолчал, его ухмылка медленно исчезла, и он посмотрел на Исаги с непривычной задумчивостью. Его пальцы лениво постучали по подлокотнику дивана, а алые глаза внимательно изучали друга, замечая, как тот хмурится, как его взгляд снова возвращается к обложке журнала. Вместо очередной подколки Баро заговорил, его голос был низким, с редкой серьёзностью, лишённой привычной грубости:              — Знаешь, Йоичи, может, он и правда не такой уж плохой, — сказал он, его тон был прямым. — Ты же сам не весь свой имидж — этот твой «дерзкий парень, идущий против системы» тоже не всё, что в тебе есть. Может, и он не только «сын Итоши» или как там его называют. Дай ему шанс, что ли. Не как «возлюбленному», — он хмыкнул, — а как человеку.              Исаги нахмурился и уставился на обложку, где Рин смотрел на него с той самой напряжённой страстью, от которой до сих пор мурашки бежали по коже. Слова Баро задели что-то в нём, заставив задуматься. Он всегда видел Рина как высокомерного актёра, живущего в тени своего брата Сае, но теперь, вспоминая его усилия, его молчаливую поддержку на пробежке, его уязвимость у пруда, Исаги начал подозревать, что Баро, возможно, прав. Рин был не только холодной маской, которую он носил перед камерами. Но признать это вслух было слишком сложно, и Исаги только хмыкнул, его голос был полон притворного раздражения:              — Шанс? — переспросил он, его тон был язвительным, но с лёгкой неуверенностью. — Он скорее меня добьёт, чем я его пойму. Но... ладно, может, ты и прав. Только не начинай опять про «искры», или я тебя прибью.              Баро рассмеялся и встал с дивана, потянувшись за своей гитарой, и его пальцы снова коснулись струн, извлекая знакомый мотив — мелодию одной из демо-песен Исаги, которую он слушал на прошлой неделе и которую его тупой продюсер посмел отклонить. Звук был мягким, почти нежным, но с той же энергией, что была в оригинале. Баро бросил взгляд на Исаги, его глаза сверкнули, и он сказал, его голос был полон насмешки, но с искренней поддержкой:              — Сделай, как я, Йоичи, — сказал он, его пальцы продолжали перебирать струны. — Пиши для себя, а не для этих ублюдков. А с Рином... ну, не убей его, ладно? Вы на обложке слишком мило смотритесь, этот номер я планирую повесить в рамочку.              Исаги застонал и схватил вечно страдающую подушку с дивана, швырнув её в Баро с такой силой, что та чуть не сбила гитару со стойки. Подушка попала Баро в грудь, но он только улыбнулся.              — Заткнись, Баро! — крикнул Исаги, его голос был полон притворного возмущения, но его губы дрогнули в улыбке, а синие глаза блестели от счастья.              Баро ухмыльнулся, его пальцы продолжали наигрывать мелодию Исаги, и студия наполнилась живым звуком, как будто их дружба — грубая, полная подколок, но настоящая — ожила в этих нотах. Исаги покачал головой, пряча улыбку, и откинулся на диван, чувствуя, что в этом хаотичном мире проводов, нот и язвительных друзей он, возможно, найдёт способ разобраться не только со своим альбомом, но и с тем, что творится в его голове, когда он думает о Рине Итоши.              

***

      Огромный павильон студии в пригороде Токио гудел, как улей: массивные софиты заливали светом декорации, изображавшие разрушенный городской переулок с покосившимися фонарями и разбитыми окнами. Воздух был тяжёлым от запаха краски, нагретого металла и лёгкой пыли, поднятой движением команды. Операторы проверяли камеры, ассистенты носились с реквизитом, а гримёры подправляли макияж актёрам. На площадке царил контролируемый хаос, но в центре внимания был Рин Итоши, только что завершивший ключевую сцену. Его персонаж — измученный герой с тёмным прошлым — требовал полной отдачи, и Рин, как всегда, выложился на максимум.              Рин стоял в центре декораций, его потрёпанный чёрный пиджак висел клочьями, а искусственная кровь, густая и липкая, стекала по щеке, смешиваясь с пылью. Его чёрные волосы, обычно идеально уложенные, были растрёпаны, падая на глаза, а зелёные глаза, всё ещё горящие от эмоций сцены, смотрели куда-то в пустоту. Его грудь тяжело вздымалась, но он уже восстанавливал дыхание, привычно натягивая холодную маску, скрывающую усталость. Режиссёр, грузный мужчина с сединой и мегафоном, вскочил со стула, его лицо светилось восторгом.              — Снято! Перерыв на тридцать минут! — крикнул он, его голос эхом разнёсся по павильону. Команда разразилась аплодисментами, актёры второго плана переглядывались, шепча о том, как Рин «снова превзошел все ожидания». Несколько ассистентов достали телефоны, снимая его, пока он вытирал лоб тыльной стороной ладони, оставляя размазанный след грима.              В этот момент из-за кулис, где громоздились ящики с реквизитом и висели тяжёлые чёрные занавесы, вылетел Исаги. Его кроссовки скрипнули по бетонному полу, а синие глаза блестели от притворного восторга. Он был в своей обычной одежде — чёрная футболка, джинсы и кепка, надетая задом наперёд, — но его энергия мигом заполнила пространство.              — Рин, ты был невероятен! — заорал он, его голос звенел театральной искренностью, рассчитанной на публику. Он бросился к Рину, раскинув руки, и обнял его с такой силой, что тот слегка качнулся. Павильон взорвался восторженными вздохами: ассистенты, гримёры и даже пара статистов, стоявших у кофейного автомата, достали телефоны, снимая «милый момент». Камеры щёлкали, а в воздухе витали шепотки: «Они такие милые», «Если они расстанутся, я перестану верить в любовь».              Рин, сохраняя «влюблённую» улыбку — минимальную, но достаточно убедительную для камер, — обнял Исаги в ответ, его руки легли на его спину, но пальцы слегка напряглись, выдавая раздражение. Их лица были близко, и Исаги, пользуясь моментом, наклонился к его уху, его дыхание было тёплым, а голос — язвительным шёпотом, который никто, кроме Рина, не услышал:              — Серьезно, это и есть твоя расхваленная актерская игра? — прошептал он, его губы почти касались мочки уха Рина. — Я как будто попал не на съемочную площадку, а на детский утренник.              Рин стиснул зубы, его глаза сверкнули, но улыбка осталась на месте, идеальная для объективов. Он наклонился чуть ближе, его щека коснулась щеки Исаги, и прошипел в ответ, его голос был холодным, с лёгкой насмешкой:              — Я могу очень убедительно тебя задушить, милый, — шепнул он, его пальцы слегка сжали плечи Исаги, как предупреждение. — Хочешь проверить?              Они отстранились, всё ещё держась за руки, как того требовал образ. Исаги, не теряя энтузиазма, сделал вид, что поправляет Рину волосы, убирая растрёпанную прядь с его лба. Его пальцы задержались чуть дольше, чем нужно, и он снова шепнул, его глаза блестели от озорства:              — Кровь тебе идёт, сладкий, — пробормотал он, его голос был полон вызова. — Правда не очень реалистично, хочешь, я помогу заменить на настоящую?              Рин сжал его руку чуть сильнее, его улыбка стала острее, почти угрожающей, но для камер она выглядела как флирт. Он наклонился ближе, зелёные глаза впились в синие, и прошипел, его голос был низким, почти рычащим:              — Ещё одно слово, Йоичи, и я повторю отснятую сцену, — шепнул он, намекая как его герой только что выстрелил в голову какого-то бандита. Его пальцы стиснули запястье Исаги, но тут же ослабили хватку, чтобы не привлечь внимания. — Веди себя прилично, котенок.              Фанаты вокруг взвизгивали от восторга, снимая их «флирт» на телефоны. Исаги, наслаждаясь вниманием, театрально подмигнул толпе, а Рин, сохраняя маску, слегка кивнул, его губы изогнулись в улыбке, которая казалась искренней только для тех, кто не знал его. Они наконец отпустили друг друга и направились к гримёрке, их шаги звучали в унисон по бетонному полу. Исаги шёл чуть впереди, его кепка подпрыгивала в такт движению, а Рин следовал за ним. Они всё ещё изображали пару: Исаги небрежно коснулся плеча Рина, а тот слегка наклонил голову, как будто слушая его болтовню.              Гримёрка была в конце коридора, за тяжёлой металлической дверью, увешанной стикерами и старыми афишами. Когда они вошли, шум павильона остался позади, и дверь закрылась с глухим щелчком, отрезая их от камер и любопытных глаз. Рин и Исаги плюхнулись на потёртый кожаный диван, тут же разорвав дистанцию, словно невидимая пружина оттолкнула их друг от друга. Диван скрипнул под их весом, а напряжение, искрившее на площадке, последовало за ними, как тень.              Рин схватил пачку салфеток со стола и начал стирать грим. Его движения были резкими, почти механическими, а уставшие глаза избегали отражения в зеркале. Его челюсть была напряжена. Исаги, сидя на другом конце дивана, достал телефон, его пальцы нервно листали ленту твиттера. Его глаза сузились, когда он наткнулся на свежие посты с хэштегом #Rinsagi, и проворчал:              — Эти фотки с площадки уже попали в интернет, не прошло и 5 минут. «Идеальная пара», ха. — Он фыркнул, его голос дрожал от смеси раздражения и удивления. — Серьёзно, как так быстро?              Рин хмыкнул, не прекращая вытирать лицо, но он промолчал, лишь уголок губ дрогнул в презрительной усмешке. Дверь гримёрки с лязгом распахнулась, и внутрь влетели их менеджеры.              — Ребята, бомбические новости! — объявил Бачира, его голос звенел, перекрывая скрип дивана. Он плюхнулся на стул у гримёрного стола, чуть не опрокинув баночку с пудрой. — Вас пригласили на благотворительный вечер! Топ-ивент, куча звёзд, пресса, красная дорожка — всё, как вы любите! Идеально для вашего романа!              Хиори кашлянул, его тон был осторожнее, почти извиняющимся. Он поправил пиджак, его пальцы слегка дрогнули, и добавил, осторожно взглянув на Исаги:              — Организатор — господин Хироки Амада. — Его голос был ровным, но с лёгкой тревогой, зная, какую реакцию вызовет это имя. — Его ежегодный вечер для фонда поддержки искусств. Очень влиятельный человек. Отказаться... практически невозможно.              Исаги замер, его пальцы, листавшие твиттер, сжали телефон так, что пластиковый чехол скрипнул. Его лицо побледнело, кровь отхлынула от щёк, оставив их почти серыми, а глаза расширились, как у загнанного зверя. Он опустил взгляд, притворяясь, что читает сообщения, но его дыхание стало неровным, а пальцы задрожали. Рин, сидящий рядом, заметил это: его глаза, всё ещё прищуренные от усталости, скользнули к Исаги, уловив напряжённую линию его плеч, сжатые губы, лёгкую дрожь в руках. Он нахмурился, его салфетка замерла у щеки, оставив размазанный след искусственной крови.              Исаги, стараясь скрыть напряжение, тихо спросил, его голос был хриплым, как будто горло пересохло:              — Обязательно идти? — Он кашлянул, пытаясь звучать небрежно, но дрожь в голосе была очевидной. — Может, как-то... отмазаться?              — Я пытался, Йоичи. — Хиори покачал головой, его брови нахмурились, а голос стал тише, как будто он чувствовал, что говорил жестокие вещи. — Но Хироки Амада лично настоял на вашем присутствии. Он... не тот человек, которому говорят «нет». Придётся идти.       — Понял, — пробормотал Исаги, его голос был едва слышен, а пальцы начали нервно теребить рукав футболки, комкая ткань.              Бачира, не замечая напряжения, продолжал тараторить, его голос звенел энтузиазмом, как будто он планировал вечеринку года:              — Всё будет шикарно! Лимузин заберёт вас вместе, красная дорожка, фотки в обнимку, всё по плану! — Он подмигнул Рину, его карие глаза искрились весельем. — Рин-Рин, не забудь улыбаться! А ты, Исаги, давай свою харизму на максимум!       — Не называй меня так, Бачира. — Рин скрестил руки, его пиджак зашуршал, а взгляд метнулся к менеджеру. — И я не собираюсь там кривляться больше, чем нужно.              Бачира хихикнул, ничуть не смутившись, и помахал планшетом, как будто это могло унять раздражение Рина. Хиори, стоя у двери, кашлянул, его взгляд остановился на Исаги. Его голос был спокойным, но с лёгким предупреждением:              — Йоичи, держи свой имидж, но без перегибов. — Он поправил прядь волос, его пальцы слегка дрогнули. — Это важное событие. Никаких импровизаций.              Исаги снова кивнул, но его мысли были где-то далеко. Упоминание Хироки Амады, словно холодной водой, окатило его. Рин, заметивший его реакцию, нахмурился сильнее, но промолчал. Он видел, как Исаги сжимает рукав, как его пальцы дрожат, как его плечи напряжены, как будто он готов сбежать прямо через стену. Это цепляло Рина сильнее, чем он хотел признать. Он хотел спросить, что не так, но их отношения не позволяли так просто лезть в личное. Вместо этого он решил подколоть, надеясь вывести Исаги на привычную перепалку:              — Что, Йоичи, боишься красной дорожки? — бросил он, его глаза сузились, а голос был полон насмешки. Он откинулся на диван, скрестив руки. — Или лимузин слишком тесный для твоего эго?              Исаги обычно вспыхнул бы, его синие глаза загорелись бы, и он выдал бы что-то язвительное, вроде «твоё эго вообще в лимузин не влезет». Но сейчас он только пожал плечами, его голос был вялым, почти безжизненным, как будто он читал заученный текст:              — Нормально всё, — пробормотал он, его пальцы сильнее сжали рукав, а взгляд всё ещё избегал Рина. — Просто... вымотался сегодня.              Его вялая реакция настораживала. Рин нахмурился, внимательно изучая Исаги, замечая, как тот ёрзает, как его пальцы теребят ткань, как его глаза смотрят куда угодно, только не на него. Исаги, который всегда был как искра — дерзкий, шумный, готовый спорить до хрипоты, — сейчас выглядел как потухший фонарь. Рин поймал себя на мысли, что ему не всё равно. Он вспомнил их пробежку в парке, когда Исаги, задыхаясь, всё равно улыбался, делая сердечко для камеры. Вспомнил момент у фонтана, где Исаги смеялся так искренне, что даже Рин невольно расслабился. Эти образы — живой, сияющий Исаги — контрастировали с тем, кто сидел перед ним сейчас, и это вызывало у Рина непривычное чувство: желание понять, что происходит..              Бачира и Хиори закончили инструктаж, напоминая о важности вечера.              — Не подведите, ребята! Это ваш шанс сиять! — Бачира подмигнул и выскочил из гримёрки, его кроссовки скрипнули по коридору. Хиори задержался, его взгляд мельком скользнул к Исаги, но он ничего не сказал, только кивнул и вышел, закрыв дверь с глухим щелчком.              Тишина в гримёрке стала тяжёлой. Рин и Исаги остались одни, их дыхание было единственным звуком, кроме слабого гудения кофейного автомата. Рин, всё ещё держа смятую салфетку, смотрел на Исаги, который уткнулся в телефон, но явно не читал ничего — его пальцы застыли на экране, а глаза уставились в одну точку. Рин чувствовал, что должен что-то сказать, но слова застревали в горле. Он не знал, что говорить в таких ситуациях, не знал, как пробиться через стену, которую Исаги возвёл за секунды. Собравшись с духом, он всё же заговорил, его голос был низким, с лёгкой насмешкой, но с непривычной осторожностью:              — Если так не хочешь идти, скажи. — Он сделал паузу, внимательно следя за реакцией Исаги. — Что-нибудь придумаем. Заболеешь, или я скажу, что занят съёмками.              Исаги вздрогнул, его глаза расширились от удивления, и он поднял взгляд, впервые за последние минуты встретившись с Рином глазами. Его губы дрогнули, как будто он хотел что-то сказать, но тут же сжались, и он быстро отвёл взгляд, его голос был торопливым, неубедительным:              — Всё норм, Рин. — Он кашлянул. — Просто... не люблю такие тусовки. Не парься.              Рин нахмурился, впиваясь в Исаги взглядом, улавливая неубедительность его слов. Он хотел настоять, но что-то в его собственной нерешительности остановило его. Их отношения были слишком хрупкими, чтобы лезть в личное, и он промолчал, лишь стиснув зубы. Исаги, почувствовав его взгляд, резко встал:              — Я пойду... у тебя перерыв скоро закончится. — Он поправил кепку, его движения были резкими, и направился к соседней комнате, где хранился реквизит, дверь которой была приоткрыта. Его шаги были быстрыми, как будто он убегал не от Рина, а от самого себя.              Рин остался сидеть, его глаза уставились на дверь, за которой скрылся Исаги. Салфетка в его руке была смята в комок, а искусственная кровь всё ещё липла к щеке, но он не двигался. Впервые он осознал, что хочет понять Исаги лучше — не как пиар-партнёра, не как раздражающую поп-звезду, а как человека, чьи страхи и слабости вдруг стали ему интересны. Это чувство было новым, пугающим, и Рин стиснул зубы, пытаясь прогнать его, но образ Исаги — бледного, с дрожащими пальцами — не отпускал.              Исаги, стоя в соседней комнате среди ящиков с реквизитом и старых костюмов, прислонился к стене, его глаза закрылись, а дыхание было прерывистым. Он злился на себя за слабость, за то, что не смог скрыть эмоции, за то, что позволил Рину увидеть его таким. Его сердце колотилось, а имя Хироки Амада эхом отдавалось в голове, вызывая холодный пот на спине. Он не хотел идти на этот вечер, не хотел сталкиваться с чем-то, что пугало его до дрожи, но молчал, боясь показаться слабым — перед Рином, перед Хиори, перед самим собой. Он сжал кулаки, его ногти впились в ладони, и прошептал, его голос был едва слышен:              — Соберись, тряпка. — Но слова звучали пусто, как обещание, в которое он сам не верил.              Рин, всё ещё сидя на диване, бросил последний взгляд на дверь, его зелёные глаза потемнели. Он не знал, что ждёт их на этом благотворительном вечере, но впервые почувствовал, что готов встать на сторону Исаги — не ради пиара, а ради того, чтобы понять, что скрывается за его синими глазами.              

***

             Рин вошёл в квартиру, сбрасывая кроссовки у двери с глухим стуком. Его чёрная куртка, всё ещё пахнущая пылью съёмочной площадки, повисла на вешалке. Его плечи были напряжены, а челюсть сжата, как будто он всё ещё прокручивал в голове сегодняшний день. Съёмки были кошмаром: режиссёр, с его вечно недовольным лицом, требовал от Рина больше «эмоций» в ключевой сцене, где его персонаж должен был кричать от отчаяния. Десятки дублей — и всё равно не то. Рин чувствовал, что сделал всё правильно, но слова режиссёра — «Ты играешь, но не живёшь» — жгли, как раскалённое железо.              Он прошёл на кухню, бормоча себе под нос, его голос был хриплым от усталости и раздражения:              — Если он хочет эмоции, пусть сам попробует орать десять дублей подряд. Идиот.              Рин открыл холодильник, достал бутылку воды и сделал глоток, холодная жидкость немного успокоила горло, но не мысли. Давление славы, ожидания режиссёров, фанатов, даже его собственного перфекционизма — всё это навалилось на него, как бетонная плита. Он ненавидел такие дни, когда каждая ошибка на площадке казалась личным провалом, а внутренний голос шептал, что он мог бы сделать лучше.              Рин прошёл в гостиную, включив умную колонку лёгким касанием. Тихие аккорды lo-fi, мягкие и ненавязчивые, с лёгким треском винила, заполнили квартиру. Музыка была его убежищем, способом заглушить внутренний шум. Он плюхнулся на диван, откинув голову на спинку, и закрыл глаза, позволяя звукам унести его прочь от съёмочной площадки, режиссёра, камер. Но покой длился недолго.              Его взгляд скользнул к телефону, который не прекращал мигать уведомлениями. Рин нехотя потянулся за ним, пальцы сжали устройство, а губы скривились в гримасе. Экран загорелся, показывая шквал сообщений от Бачиры. Рин открыл чат, его глаза пробежались по тексту, полному смайликов и восторженных воплей. Бачира скинул фото парных костюмов для благотворительного вечера: чёрный пиджак с тонкими серебристыми нитями для Рина, и тёмно-синий с золотыми акцентами для Исаги. Костюмы висели рядом на вешалке, их ткани почти касались друг друга, словно ждущие, когда их наденут. Сообщение Бачиры горело энтузиазмом:              Бачира: Рин, смотри, какие крутые шмотки! Этот пиджак для тебя, а этот для Йоичи? Вы будете как с обложки, огонь!!! Согласуй, плиз, Хиори уже на нервах!              Рин закатил глаза. Его пальцы замерли над экраном, а лицо исказилось от раздражения, как будто он проглотил лимон. Он пробормотал, голос сочился сарказмом:              — Невыносимый идиот.              Мысли о том, что придётся снова надевать маску «влюблённого» рядом с Исаги, в этих пафосных костюмах, под прицелом камер, вызывали желание заорать. Его перфекционизм, всё ещё ноющий после провальных дублей, не выдерживал этого цирка. Рин напечатал ответ, каждое слово было как осколок льда:              Рин: Пусть Исаги выбирает. Мне всё равно.              Он отправил сообщение и откинулся на диван, надеясь, что Бачира заткнётся хотя бы на пять минут. Но телефон тут же завибрировал, экран загорелся новым текстом, и Рин стиснул зубы, чувствуя, как висок запульсировал. Бачира ответил:              Бачира: Ооо, Рин-Рин, так мило, что ты доверяешь вкусу Йоичи! Хе-хе, вы настоящая команда! Уже вижу вас на красной дорожке, все обзавидуются! Ща скину Йоичи, пусть решает!              Рин почувствовал, как кровь прилила к вискам. Прозвище «Рин-Рин» было как удар током, а намёк на «милую» связь с Исаги заставил его пальцы сжать телефон так, что тот едва не треснул. Он открыл клавиатуру, готовый выдать что-то вроде «Назови меня так ещё раз, и я тебя придушу», но в этот момент телефон завибрировал снова, и на экране высветился входящий звонок.              Имя «Сае» высветилось, как удар в солнечное сплетение. Никаких эмодзи, никаких украшений — просто имя, холодное, как сам человек. Рин замер, его сердце пропустило удар, а пальцы сжали край дивана. Сае звонил редко, и каждый их разговор был как прогулка на минном поле: Рин всегда ждал подвоха. Его глаза сузились, в них мелькнула смесь раздражения и тревоги. Он нехотя поднёс телефон к уху, держа его на расстоянии, как будто это могло защитить от слов брата, и нажал «принять». Его голос был резким, почти рваным, пропитанным усталостью:              — Что? — Рин старался звучать равнодушно, но его челюсть напряглась, выдавая, как сильно он ждал этого звонка и как сильно боялся того, что услышит.              На другом конце линии раздался голос Сае — спокойный, ленивый, как будто он сидел в каком-то шикарном лофте, потягивая вино и глядя на звёзды. Этот тон всегда бесил Рина: слишком расслабленный, слишком уверенный, как будто Сае владел миром, а Рин был просто его тенью.              — Как дела, Рин? Съёмки не вымотали? — брат говорил ровно, но в его голосе скользнула едва уловимая насмешка.              Рин фыркнул, его пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. Он откинулся на спинку дивана, его взгляд метнулся к окну, где огни Токио насмехались над его усталостью. Съёмки, режиссёр, оравший про «эмоции», десятки дублей, пересохшее горло — всё это всё ещё жгло, а теперь ещё и Сае со своим снисходительным тоном. Его голос был холодным, но с дрожью, выдававшей злость:              — Нормально. Работаю. — он старался произнести это максимально уверенно, но слова вышли резкими, как будто он оправдывался, и это только усилило его раздражение.              Сае, как всегда, пропустил его холодность мимо ушей. Его голос стал чуть игривым, но с той же насмешкой, которая резала Рина по больному:              — Слышал, ты с Исаги теперь звёзды интернета? — Он сделал паузу, и Рин мог поклясться, что услышал лёгкий смешок. — Ваши фотки везде. Неплохо смотритесь.              Рин напрягся, его челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. Упоминание Исаги от Сае — брата, чья тень всегда нависала над ним, — было как удар под дых. Ему казалось, что даже Сае, этот недосягаемый идеал, больше интересуется этим дерзким мальчишкой, чем своим собственным братом. Его зелёные глаза вспыхнули, а пальцы стиснули телефон, как будто это могло заглушить ярость, бурлящую в груди. Его голос стал резче, почти рычащим:              — Звони тогда ему, если так интересно. — Злость прорвалась и он тут же пожалел, что не сдержался.              Сае хмыкнул, его смех был тихим, но Рину казалось, что он эхом отражался от стен квартиры, пробираясь под кожу. Игнорируя его вспышку, Сае продолжил, его голос был расслабленным:              — Шидо устраивает закрытую вечеринку в следующую пятницу. Вы с Исаги приглашены. Будет круто, приходите. — он говорил легко, словно не замечая напряжения.              Рин нахмурился, его пальцы замерли на телефоне, а зелёные глаза потемнели. Шидо Рюсей — парень Сае, с его дикой энергией, розовыми волосами и привычкой превращать всё в хаос, — был как живое воплощение всего, что Рин ненавидел. Мысль, что его брат, холодный и идеальный Сае, встречается с этим психом, до сих пор казалась ему абсурдом, как ошибка в сценарии. Приглашение на вечеринку только подлило масла в огонь. Он пробормотал, его голос был полон скептицизма, почти презрения:              — Я подумаю.              Рин резко сбросил звонок, не попрощавшись, и швырнул телефон на диван, где тот приземлился с глухим шлепком, чуть не соскользнув на пол. Его глаза пылали, а пальцы сжали край дивана так, что кожа заскрипела. Грудь тяжело вздымалась, как будто он только что пробежал спринт, а сердце колотилось, подпитываемое яростью. Сае, с его снисходительным тоном, Шидо, с его дурацкой вечеринкой, и, конечно, Исаги, чьё имя снова всплыло, как заноза, — всё это смешалось в ядовитый коктейль, усиливающий стресс после съёмок. Рин ненавидел, как Сае всегда оставался невозмутимым, как будто его жизнь была идеальной, в то время как он сам тонул в давлении режиссёров, камер и этого чёртова пиар-контракта.              Пытаясь взять себя в руки, Рин схватил телефон и открыл групповой чат с Бачирой, Хиори и Исаги. Его пальцы, всё ещё дрожащие от злости, напечатали короткое сообщение:              Рин: Сае сказал, Шидо Рюсей зовёт на вечеринку. Мы с Исаги приглашены. Решайте.              Бачира: ОМГ, Рин, это же топ! Надо идти!!!              Хиори: Йоичи, это шанс. Публика любит такие тусовки. Я за.              Исаги, молчавший весь вечер, наконец отозвался. Его сообщение было коротким, без привычного сарказма, без смайликов, которые он обычно разбрасывал:              Исаги: Ок, если надо.              Рин замер, его зелёные глаза впились в экран, а брови сошлись на переносице. Исаги, который всегда отвечал с подколкой, с язвительным «Ну, Итоши, готов сиять?» или хотя бы с дурацким смайликом, звучал... пусто. Рин вспомнил его в гримёрке: бледное лицо, дрожащие пальцы, страх в синих глазах при упоминании Хироки Амады. Это воспоминание укололо его, как игла, вызвав беспокойство, которое он тут же попытался задушить. Он пробормотал, сарказм в его голосе смешался с тревогой:              — Что с тобой, Йоичи? — Он хотел, чтобы это прозвучало насмешливо, но в его тоне мелькнула тень беспокойства, которую он сам не ожидал.              Рин хотел отказаться от вечеринки. Но контракт, связывающий его с Исаги ещё на пять месяцев, был как цепь, которую он не мог сбросить. Он выдохнул, его плечи опустились, и он пробормотал, глядя на телефон, его голос был полон усталости:              — Ладно, переживу. — Он ненавидел себя за это решение, но где-то в глубине души знал, что не может просто сбежать.              В его голове всплыл образ Исаги на вечеринке: как он будет сиять под светом софитов, подыгрывая публике, с этой заразительной улыбкой и синими глазами, которые всегда находили способ пробить его броню. Это вызвало бурю эмоций — раздражение, что Исаги снова будет в центре внимания, и странное любопытство, как он поведёт себя рядом с Сае. Рин стиснул зубы, пытаясь прогнать эти мысли, но они цеплялись, как колючки.              Телефон пиликнул снова, и Рин скосил взгляд на экран. Бачира прислал гифку с танцующим котом в тёмных очках, добавив:              Бачира: Рин, Йоичи, готовьтесь зажигать! Буду ждать кружочки, как вы танцуете вместе)))              Рин фыркнул, его губы дрогнули в лёгкой усмешке, но он проигнорировал сообщение. Он представил Исаги, дурачащегося на танцполе, с этой энергией, которая притягивала всех, как магнит. Рин хмыкнул, его голос был тише, почти задумчивым:              — Неженка.              Он хотел, чтобы это прозвучало презрительно, но в его тоне мелькнула теплота, которую он тут же попытался задавить. Рин выключил телефон, экран погас, отрезая его от чата и уведомлений. Он встал, подойдя к окну, где ночной Токио сверкал небоскрёбами и мигающими вывесками. Его зелёные глаза отразили огни, но мысли были где-то в другом месте — на съёмочной площадке, где Исаги обнимал его для камер, в гримёрке, где он боялся чего-то, чего Рин не понимал, и теперь на этой вечеринке, где им снова придётся притворяться. Раздражение от Сае, Шидо, контракта и Исаги всё ещё жгло, но в его голосе, когда он бормотал «Неженка», было меньше злобы, чем он хотел бы.              Рин вернулся к дивану, допил воду и лёг, закинув руки за голову. Lo-fi трек сменился на новый, с мягкими фортепианными аккордами, и он закрыл глаза. Образ Исаги — его улыбка, его синие глаза, его дерзкий шёпот — задержался в его голове, как непрошеный гость. Рин нахмурился, пытаясь отмахнуться, но уголок его губ невольно дрогнул.              Квартира погрузилась в тишину, лишь музыка продолжала играть, как фон для его мыслей, которые кружились вокруг того, что их ждало впереди. Решение идти на тусовку Шидо укрепляло их образ, но Рин чувствовал, что это станет чем-то большим — испытанием, которое заставит его и Исаги столкнуться с чем-то, к чему они пока не были готовы.