Давай сыграем в любовь

      

***

             Глянцевая черная машина бесшумно скользила по ночному Токио, ее корпус отражал неоновые вывески и огни небоскрёбов, как зеркало. Внутри салона царила мягкая полутьма: кожаные сиденья пахли новизной, а тихий джаз, лившийся из скрытых динамиков, создавал подобие уюта. Рин и Исаги сидели на заднем сиденье. Водитель, отделённый тонированной перегородкой, вёл машину с такой аккуратностью, что казалось, они плывут по воздуху. Эта машина, предоставленная Бачирой и Хиори, была частью их образа — идеальной пары, сияющей для камер и фанатов.              Рин, одетый в чёрный пиджак с тонкими серебристыми нитями, которые мерцали при каждом движении, выглядел как герой старого нуара: волосы, обычно аккуратно зачёсанные, уже начали растрепаться, одна прядь упрямо лезла на лоб, цепляясь за ресницы. Он сидел, слегка сгорбившись, локоть упирался в подлокотник, а пальцы лениво постукивали по колену. Его взгляд был направлен в пол, где ковёр поглощал свет, как чёрная дыра. Его галстук, чуть ослабленный, болтался, как петля, а манжеты пиджака были слегка помяты.              Исаги, напротив, казался воплощением беззаботности и легкости. Его тёмно-синий костюм с золотыми акцентами сидел идеально, подчеркивая спортивную фигуру, а белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, добавляла игривого шарма. Он откинулся на сиденье, закинув одну ногу на другую, и держал телефон, лениво листая экран, хотя его пальцы двигались чуть быстрее, чем нужно, чтобы успеть прочитать очередной пост. Тёмные волосы, уложенные с нарочитой растрёпанностью, выглядели так, словно он только что встряхнул головой, а не провёл час у стилиста. Улыбка его была широкой, почти ослепляющей, но уголки губ временами подрагивали.       — Серьёзно, Рин, ты хоть раз при мне улыбнешься? — Исаги хмыкнул, голос его звенел, но с лёгкой хрипотцой, как после долгого разговора. Он повернулся, опершись локтем на спинку сиденья, улыбка стала шире. — Или это зрелище только для избранных, а я, значит, ещё не заслужил?              Рин фыркнул, не поднимая глаз. Его пальцы перестали постукивать, но теперь он теребил манжету пиджака, как будто это могло успокоить его нервозность. Его голос был низким, с привычной колкостью:              — Только для тех, кто не бесит, Йоичи. Ты пока в пролёте. — Он скосил взгляд на Исаги, заметив, как тот вертит телефон, как большой палец цепляет чехол, оставляя мелкие царапины. — Может, уже угомонишься?              Исаги расхохотался, откинув голову назад, и его смех заполнил салон, но был чуть громче, чем можно было бы ожидать от такого ответа. Его рука с телефоном дрогнула, и экран мигнул, но он тут же выключил его, не прерывая потока слов.              — Ой, да брось! —Подмигнул он, его глаза сверкнули, но на миг взгляд скользнул в сторону, к окну, где отражение города мелькало, как калейдоскоп. — Ну не можешь же ты и правда быть таким занудой. Я же знаю, где-то там, глубоко внутри, прячется весёлый Рин.              Рин закатил глаза, но уголок его губ предательски приподнялся в едва заметной усмешке. Он тоже повернулся к окну, где небоскрёбы Токио проплывали, как декорации чужой жизни. Странно, но эта болтовня Исаги, пусть и раздражающая, была как старый свитер — колючий, раздражающий, но знакомый и согревающий. Йоичи с его дурацкими подколками и энергией, как у озорного щенка, каким-то образом делал этот вечер чуть менее невыносимым и Рин, хоть и никогда не признает это вслух, был рад что проведет его именно с ним. Хотя сегодня с ним что-то было явно не так. Рин видел, как Исаги переигрывает: его улыбка слишком яркая, его смех — слишком резкий, как будто он боится тишины.              Чтобы сменить тему, Исаги вдруг достал телефон, его движения были резкими, почти лихорадочными. Он повернулся, его улыбка стала ещё шире, но пальцы, державшие телефон, слегка подрагивали, что не укрывалось от взгляда Рина, который всю дорогу внимательно изучал подобные мелочи в поведении Йоичи.              — Давай, любимый, — протянул он, голос был звонким, с игривой насмешкой. — Улыбнись для фанатов. Сделай вид, что не хочешь меня придушить хоть на секунду.              Рин фыркнул, его глаза мельком скользнули по Исаги, но он не пошевелился, лишь сильнее сжал бутылку воды, так что она хрустнула громче. Голос его был ворчливым, но в нём мелькнула тёплая нотка, которую он сам не заметил:              — Я и не хочу тебя придушить. — Он сделал паузу, его губы дрогнули в подобии улыбки. — Просто ты раздражаешь, как комар в три утра.              Исаги хихикнул, его смех был громким, но снова не искренним, как будто он выдавливал его из себя. Он поднёс телефон ближе, его локоть снова задел спинку сиденья, и щёлкнул селфи. На экране Исаги строил рожицу, высунув язык и прищурив один глаз, а Рин смотрел в объектив с лицом, будто его заставили позировать под дулом пистолета. Йоичи быстро напечатал подпись: «С моим любимым» — и выложил стори, его лихорадочно пальцы мелькали по экрану, но телефон чуть не выскользнул, и он поймал его в последний момент, выругавшись себе под нос.       Рин, заметив подпись, наклонился ближе, его брови сошлись на переносице, а глаза впились в экран, где их фото уже собирало реакции и репосты. Он пробормотал, голос сочился скептицизмом:              — Ты серьёзно? — Он ткнул пальцем в сторону телефона, его манжета задралась, обнажив тонкое запястье. — Это выглядит, как будто ты меня похитил и тащишь на расстрел.              Исаги рассмеялся, откинув голову назад, его плечи больше не тряслись, но его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак, ногти впились в ладонь, оставив красные полоски. Голос его звенел, хоть и с лёгким надрывом:              — Это похищение твоего сердца, Рин! — Он подмигнул, его глаза сверкнули, но он снова отвел взгляд к окну, незаметно избегая слишком длительного зрительного контакта.              Рин фыркнул, уголки его гул слегка приподнялись, и он сделал глоток воды, оставляя пальцами влажный след на бутылке. Ему было... комфортно, чёрт возьми, сидеть вот так, перебрасываться подколками с Исаги, даже если тот порой бесил его своей энергией. Это было как игра, в которой он знал правила, но чувство, что сегодня что-то сбивалось, не покидало Рина. Исаги переигрывал, его улыбка была слишком яркой, его движения — слишком дёргаными.              — А что, если на вечере я тебе предложение сделаю? — Исаги вдруг выпалил, голос его подпрыгнул, а пальцы сжали ткань брюк так, что она зашуршала. Он наклонился к Рину, локтем ткнув его в бок, и прищурился, улыбка широкая, но нога, закинутая на другую, дёрнулась. — Прямо на красной дорожке, на одном колене, с кольцом, всё как в фильмах! Фанаты с ума сойдут!              Рин поперхнулся водой, его глаза расширились, и он закашлялся, вытирая подбородок тыльной стороной ладони, оставив влажный след на ткани рукава. Его голос был хриплым, почти рычащим, но в нём мелькнула тень веселья, которую он тут же подавил:              — Я лучше сдохну, Йоичи. — Он бросил на Исаги взгляд, полный притворного ужаса, но все без настоящей злости.              Исаги хохотал, его плечи тряслись, но смех звучал, как бокал — громкий, но хрупкий. Он откинулся на сиденье, его рука теребила рукав пиджака, ткань уже начала мяться под пальцами, и нитка, выдернутая случайно, болталась, как маленькое доказательство его беспокойства. Рин, прищурившись, смотрел на него, подмечая эти мелочи: как Йоичи ёрзает, как его улыбка гаснет, когда он думает, что Рин не смотрит, как его взгляд на секунду становится пустым, как будто он проваливается в какую-то тёмную яму. Это был не тот Йоичи, который обычно дразнил его с лёгкостью, от которой хотелось кинуть в него чем-нибудь тяжёлым. Рин кашлянул, стараясь звучать равнодушно, но голос вышел мягче, чем он хотел:              — Ты чего такой нервный? — Рин приподнял бровь, его взгляд скользнул по Исаги, уловив, как тот на миг замер, прежде чем снова натянуть ухмылку. — Неужели мое присутствие на тебя так влияет?       — Мечтай, Итоши! — Он фыркнул, отворачиваясь к окну, где огни Токио сливались в размытую полосу. Его отражение в стекле выглядело почти чужим: улыбка вроде так же, но глаза пустые, как будто он смотрел не на город, а в какую-то бездну. — Просто... ну, знаешь, такие тусовки. Все эти важные шишки, камеры, фальшь. Не моё, короче. — Его пальцы сжали телефон так, что экран чуть не треснул, и он тут же отвернулся, как будто боялся, что Рин увидит в его лице слишком много.              Рин стиснул челюсть. Он не любил копаться в чужих проблемах — его собственные и так были как груз, который он тащил в одиночку. Но эти мелочи — дрожащие пальцы Исаги, его слишком громкий смех, взгляд, который на секунду терял фокус — цепляли его, как заноза. Он вспомнил гримёрку, где Йоичи побледнел при обсуждении этого вечера, и теперь эта наигранная болтовня только усиливала его подозрения. Рин хотел спросить прямо, вытрясти из него, что за хрень творится, но слова застревали в горле. Вместо этого он кашлянул, голос стал тише, почти неохотно, как будто он сам не верил, что это говорит:              — Если тебе так хреново туда ехать, скажи. — Пальцы его сжали бутылку, пластик хрустнул, и он запнулся, взгляд неловко скользнул по Исаги. — Свалим. С последствиями я разберусь.              Исаги резко повернулся, его лицо вспыхнуло, но не весельем, а чем-то острым. Его голос был резким, как хлопок двери, и он выпалил, откидываясь назад:              — Всё нормально, расслабься! — В этот момент на лице Исаги на миг пропала даже притворная улыбка. — Просто... не люблю я эти пафосные сборища, ясно? Переживу один день.              Рин замолчал, его глаза не отрывались от Исаги, но он не стал давить. Этот резкий тон, эта защитная стена, которую Йоичи возвёл за секунду, заставили Рина почувствовать себя беспомощным, и это бесило его больше, чем он готов был признать. Он отвернулся к окну, глядя на Токио, чьи огни теперь казались холодными и давящими. Машина замедлилась, и голос водителя, ровный и профессиональный, прорвался через перегородку:              — Господа, мы почти на месте. Через минуту будем у входа.              Исаги замолк, как будто кто-то выключил его. Его улыбка, такая яркая секунду назад, потухла, и он повернулся к окну, его пальцы замерли на рукаве пиджака, теребя ту самую нитку, которая уже начала лохматиться. Его отражение в стекле выглядело незнакомым. Рин, не привыкший к такому Исаги, почувствовал, как в груди что-то сжалось — укол беспокойства, который он все никак не мог задавить. Он кашлянул, его голос был тише, чем он хотел, почти неуверенным:              — Если что-то пойдёт не так... — Он запнулся, не зная, как правильно сформулировать мысль. — Просто скажи. Я... прикрою тебя.              Рин сам удивился своим словам, его челюсть напряглась, как будто он хотел забрать их обратно. Он не привык быть таким — открытым, уязвимым, заботящимся о ком-то, кроме себя. Но Исаги, с его фальшью и дрожащими пальцами, выбивал его из колеи.              Исаги повернулся, его лицо вытянулось в удивлении, первой искренней эмоции за вечер, как будто это было последнее, что он ожидал от Рина. Он улыбнулся, но улыбка вышла снова неправдоподобной, почти прозрачной, как дым.              — Спасибо, Рин, но... — Он хмыкнул, хлопнув Рина по плечу, но его рука дернулась, и пальцы задержались на ткани пиджака чуть дольше, чем нужно. — Ты правда слишком заморачиваешься, расслабься.              Их взгляды встретились, и на секунду Рину показалось, что Исаги хочет сказать что-то ещё — его губы приоткрылись, синие глаза замерли, как будто он балансировал на краю. Но Йоичи отвернулся, его пальцы снова сжали ткань брюк, а взгляд вернулся к окну. Рин почувствовал, как его грудь сдавило — не злостью, не раздражением, а чем-то новым, чему он не знал названия. Ему не нравилось видеть Исаги таким — тенью того Йоичи, который дразнил его, смеялся, сиял, как чёртова звезда. Но он промолчал, лишь стиснув челюсть, его зелёные глаза потемнели до мутно болотного цвета.              Машина остановилась, и шум толпы — крики журналистов, щелчки камер, гул голосов — ворвался в салон, как прилив. Водитель открыл дверь, и свет софитов хлынул внутрь, ослепляя. Исаги натянул свою улыбку еще ярче, как броню, его глаза загорелись, но пальцы, сжимавшие дверцу, побелели. Он повернулся к Рину, его голос был звонким, но с лёгкой трещиной, как будто он держался из последних сил:              — Погнали? — Он подмигнул, но его нога дрогнула, когда он шагнул наружу.              Рин кивнул, его глаза задержались на спине Исаги на долю секунды дольше, чем нужно. Он поправил пиджак, его пальцы сжали манжету, как будто это могло удержать его от мыслей, которые кружились в голове. Они вышли из машины, их руки тут же сплелись для камер, и толпа взорвалась криками.              

***

             Вспышки камер резали глаза, ослепляя, и толпа журналистов, жужжащая, как надоедливые мухи, выкрикивала имена Рина Итоши и Исаги Йоичи, пока те шли по красной дорожке, держась за руки. Их пальцы были сплетены — не слишком крепко, но достаточно, чтобы создать иллюзию крепких отношений. Рин шагал ровно, его спокойные глаза, полуприкрытые, скользили по толпе с привычной отстранённостью, как будто он был где-то в другом месте, а не под прицелом десятков камер. Но его челюсть была слегка напряжена, а свободная рука, засунутая в карман брюк, сжималась, выдавая раздражение, сопровождавшее его на всех подобных мероприятиях.              Исаги же сиял, как будто родился для подобных мест. Его улыбка, широкая и ослепительная, была отрепетирована до совершенства: уголки губ приподняты, зубы чуть видны, сапфировые глаза искрятся, отражая вспышки. Он слегка наклонял голову, то подмигивая камерам, то поправляя рукав пиджака лёгким движением, как будто невзначай. Но его пальцы, сжимавшие руку Рина, дрожали — не заметно со стороны, но Рин чувствовал это через прикосновение, хоть и тактично игнорировал. Исаги наклонился ближе, его тёплое дыхание коснулось уха Рина, и он прошептал, его голос был звонким, но с лёгкой хрипотцой:              — Не хочешь чмокнуть меня в щеку для камер? — Он старался звучать насмешливо, но его пальцы сжали руку Рина чуть сильнее, как будто он искал опору в подобных дразнящих фразах.              Рин повернул голову и шепнул, так тихо, что только Исаги мог услышать:              — Заткнись, Йоичи, или я тебя лучше придушу для камер. — Его голос был резким, но уголок губ дрогнул, выдавая, что он не так уж зол, как хочет казаться.              Их «флирт» вызвал бурю восторга у остальных гостей. Толпа журналистов взорвалась криками: «Рин! Исаги! Ещё раз! Посмотрите сюда!» Камеры щёлкали, ловя каждый жест: как Исаги смеётся, запрокидывая голову, как Рин фыркает, но не отводит взгляд. Исаги, подыгрывая, положил свободную руку на плечо Рина, слегка сжав, и сделал ещё один кадр — он вытянул губы в шутливом поцелуе, а Рин закатил глаза, но остался на месте, позволяя Йоичи дурачиться. Толпа взвыла, твиттер уже наверняка взрывался новыми постами.              Они остановились для последнего фото, и Исаги, всё ещё улыбаясь, поправил свою рубашку, его пальцы мельком задели золотую запонку, которая чуть съехала. Его движения были плавными, но Рин заметил, как он на секунду замер, его взгляд скользнул куда-то вглубь зала, где толпа гостей сливалась в размытое пятно. Его улыбка не погасла, но стала чуть жёстче, как будто он стиснул зубы, чтобы удержать её. Рин, всё ещё держа его руку, почувствовал, как пальцы Исаги дрогнули, и нахмурился.              К ним, пробираясь через толпу, подошли Бачира и Хиори, оба в строгих костюмах, но такие разные, как день и ночь. Бачира, с его лохматыми волосами, завязанными в низкий хвост, и жёлтым галстуком, который выглядел, как модное недоразумение, сиял энергией, его карие глаза блестели, как у ребёнка на ярмарке. Он хлопнул Рина по спине, чуть не сбив его с ног:              — Рин, Йоичи, вы разрываете! — Он подмигнул, размахивая руками в восторженном жесте. — Публика в восторге, я же говорил, что вы — огонь! Аукцион скоро начнётся, ваши места у третьего столика, вон там, ближе к сцене. Не опоздайте, мои голубки!              Хиори, стоящий чуть позади, вел себя немного сдержаннее: его светлые волосы были аккуратно уложены, а серые глаза скользили по залу с лёгкой настороженностью, чем-то напоминающей поведение Йоичи. Он поправил выбившуюся прядь, и шагнул ближе к Исаги, его голос был тихим, как будто он говорил только для него:              — Йоичи, всё будет нормально. — Он положил руку на плечо Исаги, сжав его с лёгкой, но твёрдой поддержкой, и его губы дрогнули в заботливой улыбке. — Я рядом, ты знаешь. Просто дыши.              Исаги кивнул, его синие глаза на миг встретились с голубыми, и он улыбнулся, но улыбка вышла чуть мягче, чем ранее, как будто он был благодарен даже за простые слова поддержки. Его пальцы, всё ещё сжимавшие руку Рина, расслабились, но не полностью, и он кашлянул, голос был звонким, почти искренним:              — Да знаю, Хиори, не переживай. — Он хлопнул менеджера по плечу. — Пойдёмте уже, покажите, где наши места.              Хиори хмыкнул, его улыбка стала спокойнее, и он кивнул, отступая назад. Их дружба состояла из подобных мелочей: в том, как Хиори смотрел на Исаги, готовый встать против любого, кто захочет причинить ему вред, в том, как Исаги ответил ему лёгким кивком, как будто это был их секретный код. Рин, стоя рядом, слышал этот шёпот, видел этот обмен взглядами, и его челюсть напряглась, но он промолчал. Рин не знал, что творится с Йоичи, но эти детали цепляли его, как крючок, и он осуждал себя за то, что ему не всё равно.              Бачира, не замечая напряжения, схватил их обоих за локти и потащил к столикам, его голос перекрывал гул зала:              — Похоже, аукцион будет жарким! — Он хихикнул, его волосы подпрыгнули, и он подмигнул Исаги, который ответил ему шутливым толчком в плечо.              Рин фыркнул, его глаза сузились, но он позволил Бачире вести себя, его пальцы всё ещё были сплетены с пальцами Исаги, хотя он уже мог отпустить их, но не хотел. Исаги, шагая рядом, снова натянул свою улыбку, его глаза сверкнули, но его свободная рука теребила запонку, как будто он пытался удержать себя в этом моменте. Рин заметил это краем глаза, его челюсть напряглась сильнее, но он промолчал, его мысли кружились вокруг Йоичи, этого вечера и того, что он видел в его глазах — что-то, чему он пока не мог дать имя.              

***

             Гостей усаживали за круглые столы, накрытые белоснежными скатертями, где сверкали хрустальные бокалы, серебряные приборы и вазы с белыми орхидеями, чьи лепестки казались вырезанными из фарфора. Рин и Исаги оказались за третьим столиком, ближе к сцене, где свет софитов бил прямо в глаза, как будто подчёркивая их роль «звёздной пары». Стол был тесноват, их колени почти соприкасались под скатертью, и Рин, садясь, поправил свой чёрный пиджак, его пальцы задели манжету, оставив на ней лёгкую складку. Его челюсть была напряжена, а пальцы, лежавшие на столе, постукивали по краю бокала.              Исаги опустился на стул рядом, его движения были чуть скованнее, как будто он пытался занять меньше пространства, чтобы слиться с фоном. Он улыбнулся, его губы растянулись в привычной ослепительной улыбке и откинулся на спинку стула, закинув одну ногу на другую, и сделал глоток, но пузырьки шампанского обожгли горло, и он едва почувствовал вкус. Его глаза метались по залу, цепляясь за лица гостей — продюсеров в смокингах, актрис в платьях, усыпанных пайетками, официантов с подносами.              Рина почти сразу втянули в разговор. Женщина слева, режиссер с платиновыми волосами, уложенными в сложную причёску, и колье, которое сверкало, как маленькая люстра, наклонилась к нему, её голос был сладким, но с лёгкой настойчивостью:              — Рин Итоши, твой последний фильм — просто сенсация. Как ты готовишься к таким ролям? Это же невероятная глубина! — Её ногти, покрытые красным лаком, коснулись его руки, и Рин, сжав челюсть, ответил коротко, его голос был низким, почти хриплым.              — Работаю. Много. — Он кивнул, но едва слушал, его мысли были где-то в другом месте.              Она засмеялась, её смех был высоким, как звон бокалов, и втянула его в обсуждение кинофестивалей, наград, слухов. Рин отвечал односложно, его пальцы продолжали постукивать по бокалу, отсчитывая время до конца этого фарса.              Исаги, оставшийся наедине с собой, сделал ещё глоток шампанского, его горло сжалось, как будто он проглотил осколок стекла. Он пытался расслабиться, наклоняясь к центру стола, чтобы взять оливку с тарелки, но его рука дрогнула, и вилка звякнула о хрусталь, звук резанул по нервам. Его взгляд снова метнулся по залу, цепляясь за блеск драгоценностей, за тени официантов, за всё, что могло отвлечь от тяжести в груди. Он поправил рукав пиджака, ткань уже начала мяться под пальцами, и его нога под столом слегка постукивала.              И в этот момент он почувствовал на себе пристальный взгляд. Он молился всем богам, чтобы ему показалось, но повернув голову, его надежда разбилась о реальность. Хироки Амада заметил его. Высокий мужчина слегка за пятьдесят, с седыми волосами, зачёсанными назад, и лицом, которое выглядело, как высеченное из мрамора, двигался через зал в его сторону. Его смокинг был безупречен, он был организатором вечера, человеком, чьё имя заставляло людей выпрямляться и понижать голос. Амада остановился у их стола, его взгляд упал на Исаги, и его губы растянулись в улыбке, от которой Исаги нервно сглотнул.              — Йоичи, — протянул мужчина, его голос был бархатным, глубоким, властным. — Рад тебя снова видеть. Ты сегодня выглядишь восхитительно, впрочем, как всегда. — Его тёмные глаза впились в Исаги, как булавки, и он сделал паузу, как будто смаковал реакцию.              Исаги замер, его пальцы сжали бокал так, что стекло скрипнуло, а шампанское чуть не пролилось, оставив влажное пятно на скатерти. Его сердце пропустило удар, и он почувствовал, как холодный пот проступил на затылке. Он заставил себя улыбнуться, его губы растянулись, но улыбка была стеклянной, хрупкой, как тонкий лёд. Его голос был вежливым, со стороны почти ласковым, но все равно механическим, как будто он читал заученный текст:              — Спасибо, господин Амада. — Он кивнул, его глаза на миг встретились с взглядом мужчины, но тут же скользнули вниз, к бокалу, где пузырьки поднимались, как сигналы бедствия. — Благодарю за приглашение. — Его слова звучали пусто, и он ненавидел себя за свой дрожащий голос.              Амада улыбнулся шире, его зубы сверкнули, и он, не спрашивая, сел рядом с Исаги, его стул скрипнул, придвигаясь так близко, что их колени почти соприкоснулись под скатертью. Его плечо задело плечо Исаги, как будто случайно, но затем его рука скользнула под стол, опустившись на чужое колено. Пальцы сжали ткань брюк, медленно поглаживая, их движение было лёгким, но уверенным, как будто это было его правом. Исаги почувствовал, как его тело окаменело. Его лицо побледнело, кожа стала почти прозрачной, а ярко синие глаза потухли, уставившись в бокал, где шампанское дрожало. Его дыхание стало рваным, грудь поднималась короткими толчками, но он не двигался, боясь даже пошевелиться, боясь привлечь внимание, боясь разозлить.              Амада наклонился ближе, его дыхание — тёплое, с лёгким запахом виски — коснулось уха Исаги, и он прошептал, его голос был мягким, но с пугающей уверенностью, зная, что Исаги не посмеет возразить:              — Я с самого начала заметил твой талант, Йоичи. — Его рука медленно поднялась выше, к внутренней стороне бедра, пальцы скользили с лёгким нажимом, их движение было медленным, почти ласкающим, но от этого ещё более тошнотворным. — Я же говорил, что ты далеко пойдёшь... если будешь умницей.              Исаги стиснул зубы, его челюсть напряглась так, что он почувствовал боль в висках. Его сердце колотилось, и он чувствовал, как пот стекает по спине, пропитывая рубашку. Его улыбка всё ещё держалась, но была такой хрупкой, что казалось, она разлетится от малейшего звука. Его взгляд метнулся к столу, к оливке, к вилке, к чертовому бокалу с шампанским, к чему угодно, лишь бы не смотреть на Амаду, чья рука продолжала двигаться, её пальцы сжимали его бедро изнутри с непринужденно, но властной силой, позволяя себе все больше и больше. Он хотел отодвинуться, встать, закричать, но его тело отказывалось подчиняться, как будто страх сковал его, как цепи. Он думал о прошлом — о тех моментах, которые он пытался похоронить, о словах Амады, которые звучали так же, как сейчас, о его взгляде, который всегда находил его.              Рин всё ещё отвечал на вопросы режиссеров, но его глаза мельком скользнули по Исаги, уловив, как тот напрягся, как его пальцы сжимают бокал, как его лицо стало белее мрамора. Его взгляд упал под стол и Рин замер, его дыхание остановилось, как будто кто-то выдернул воздух из лёгких, когда он заметил, как рука Амады скользила по бедру Исаги с тошнотворной наглостью. Его зелёные глаза потемнели, а челюсть сжалась так, что зубы скрипнули, и он почувствовал, как кровь ударила в виски, заглушая гул зала. Его пальцы, лежавшие на столе, сжали салфетку, ткань затрещала под его хваткой, и он почувствовал, как ярость — горячая, слепая, как лава — поднялась в груди, готовая вырваться. Он не знал, что связывает Йоичи с этим человеком, но ему не нужно было знать — достаточно было видеть, как Исаги бледнеет, как его пальцы дрожат, как его тело кричит о помощи, даже если он молчит. Рин почувствовал, как его кулаки сжались, он готов был ударить Амаду прямо здесь, перед всеми, но он сдержался, его разум холодно подсказал, что это не закончится ничем хорошим.              Он резко встал, его стул скрипнул, отодвигаясь с такой силой, что чуть не опрокинулся. Он шагнул к Исаги, хватая его за запястье с такой силой, что Йоичи вздрогнул. Рин наклонился ближе, его голос был твёрдым, почти угрожающим, как лезвие, приставленное к горлу:              — Йоичи, пойдём. Надо обсудить... дела. — Его глаза впились в Амаду, и в них была такая ярость, что казалось, он готов разнести весь зал, но его голос оставался ровным, как натянутая струна.              Исаги моргнул, его синие распахнулись, как будто он очнулся от транса. Его лицо всё ещё было бледным, а пальцы дрожали, но он позволил Рину увести себя, его ноги двигались почти механически, как будто он не владел своем телом. Он бросил Амаде извиняющуюся улыбку, его губы дрогнули, но он ничего не сказал, его рука, всё ещё сжимавшая бокал, поставила его на стол с лёгким звоном, и шампанское плеснулось, оставив пятно на скатерти. Амада улыбнулся, его тёмные глаза сузились, как у хищника и тот лишь кивнул.              Гости за столом не заметили ничего, их смех и звон бокалов заглушили напряжение. Кто-то даже шепнул: «Ох, какие они милые», думая, что это очередной «момент» Рина и Исаги, их руки, сплетённые на красной дорожке, всё ещё были свежи в памяти. Но Хиори, сидящий за соседним столом, знал больше. Его глаза, обычно спокойные, впились в Исаги, и его лицо, всегда сдержанное, исказилось болью. Его пальцы замерли на вилке, которую он держал, и он сжал её так, что та чуть погнулась. Хиори знал Йоичи слишком хорошо — знал, чего стоило ему приехать сюда, знал, как Амада оставил след, который не виден постороннему глазу. Он хотел встать, подойти, увести Исаги подальше от этого места, но знал, что Йоичи не позволит. Хиори отвёл взгляд, его губы сжались в тонкую линию, и он сделал глоток воды, его рука дрогнула, и капля упала на скатерть, вместо слезы, которую тот себе не мог позволить. Его дружба с Исаги была в этом — в молчаливой поддержке, в боли, которую он не мог высказать, в готовности быть рядом, даже если Йоичи не просил.              Рин тащил Исаги к выходу из зала, его пальцы всё ещё сжимали его запястье, оставляя лёгкий след на коже. Он молчал, но его челюсть была напряжена, как будто он сдерживал слова, которые рвались наружу. Он чувствовал, как ярость всё ещё бурлит в нём, как желание вернуться и разбить Амаде лицо, но он знал, что это не поможет Исаги, который шёл за ним, чьи шаги были неровными, как будто он балансировал на краю. Исаги смотрел в пол, его глаза были пустыми, а рука, всё ещё дрожащая, теребила рукав пиджака, ткань уже была измята, а нитка, выдернутая раньше, болталась, как маленькое доказательство его паники. Зал остался позади, но тень висела над ними, как туча, готовая разразиться грозой.              

***

             Терраса была как остров, отрезанный от сияющего зала, где гул голосов и звон бокалов казались далёким эхом. Ночной сад окружал её плотной завесой, фонари вдоль дорожек отбрасывали янтарные пятна, но их свет тонул в углах, где тьма сгущалась, как чернила, проглатывая всё тайны. Воздух был холодным и он резал лёгкие после душного зала, пропитанного шампанским, духами и фальшью. Рин отпустил запястье Исаги, его пальцы разжались так резко, что на коже остался красный след, и он шагнул, его волосы, растрёпанные от быстрого шага, липли ко лбу, и он смахнул их тыльной стороной ладони, оставив влажный след на коже.              Исаги стоял напротив, его лицо было бледным, почти серым в свете фонарей, а его руки дрожали, он засунул их в карманы брюк, но пальцы всё равно теребили швы, ткань натянулась, как будто он пытался разорвать её. Его грудь поднималась рваными толчками, как будто он задыхался, а губы стиснуты в тонкую линию. Он стоял, чуть сгорбившись, тяжесть этого вечера придавила его к земле.              Рин не выдержал первым. Он шагнул ближе, его ботинки скрипнули по полу, и его голос вырвался, низкий, почти рычащий, пропитанный яростью:              — Ты, мать твою, серьёзно, Йоичи? — Его глаза впились в Исаги, его брови сошлись на переносице, а ноздри раздулись, как будто он пытался вдохнуть что-то, кроме собственного гнева. — Ты просто сидел там, как чёртова статуя, и позволял этому ублюдку лапать тебя? Какого хрена ты вообще ничего не сделал? — Он ткнул пальцем в сторону зала, его рука дрожала, а голос был таким резким, что эхо отразилось от перил.              Исаги вздрогнул, его глаза расширились, как будто его ударили, и он повернулся к Рину, его лицо исказилось от резко вспыхнувшей ответной злости, смешанной с болью, которая резала его весь вечер. Он шагнул вперёд и ткнул пальцем в грудь Рина, его ноготь зацепил пуговицу пиджака, оставив царапину. Его голос был хриплым, дрожащим, как будто он с трудом выталкивал слова:              — А что я, черт возьми, должен был сделать? — Его грудь вздымалась, как будто он задыхался, но в этом была не только злость, а что-то сломанное, как будто он кричал не только Рину, но и себе. — Встать и заорать? Устроить скандал перед всей этой толпой? Этот урод может стереть меня в порошок одним словом! Ты хоть понимаешь, что это значит для меня? — Его голос сорвался, и он запнулся, его пальцы сжались в кулак, как будто он хотел ударить что-то, но не знал, что.              Рин стиснул зубы, в его лице появилось недоумение. Он не ожидал такой вспышки, такого яда, который хлынул из Исаги.              — Ты мог хотя бы попытаться! — Он наклонился, его лицо оказалось так близко, что Исаги почувствовал жар его дыхания. — А не сидеть, как тряпка, и терпеть, пока этот... — Он запнулся, его губы скривились, как будто слово обожгло язык, и он сплюнул: — ...урод трогает тебя, как свою собственность!              Исаги замер и почувствовал, как кровь ударила в виски. Он шагнул назад, чуть не упав, но удержался, схватившись за перила. Его голос был громким, почти истеричным:              — Попытаться? — Он расхохотался, но смех был горьким, как яд, и его плечи тряслись, как будто он не мог остановиться в приступе. — Ты, блин, шутишь? Ты хоть раз был в ситуации, где одно слово может похоронить всё, что ты строил годами? Ты хоть раз чувствовал, как тебя прижимают к стене, и ты не можешь даже дёрнуться? — Его глаза заблестели, но он стиснул зубы, не давая слезам вырваться.              Рин открыл рот, но слова застряли, и он почувствовал, как его грудь сжало. Он стиснул челюсть и выпалил почти отчаянно:              — Да какого хрена, Йоичи? — Он шагнул ближе, его ботинки стукнули по плитке, и он схватил Исаги за плечо, его пальцы впились в ткань пиджака. — Ты что, думаешь, мне наплевать? Я видел, как ты там сидел, бледный, как чёртов призрак, и эта тварь... — Он запнулся, его голос дрогнул, и он сглотнул, его горло сжалось. — Я чуть не разнёс там всё к чёртовой матери!              Исаги дёрнулся, пытаясь стряхнуть руку Рина, но его плечо задрожало под его хваткой. Его синие глаза сверкнули, как молнии, и он закричал, его голос был надломленным:              — Тебе не наплевать? — Он толкнул Рина в грудь, его ладони ударили с такой силой, что тот покачнулся. — Тогда почему ты орёшь на меня, а не на него? Почему я должен объяснять, почему я не могу просто взять и... — Его голос сорвался, и он отвернулся, его пальцы вцепились в перила, дерево скрипнуло под его хваткой. — Ты не знаешь, каково это, когда у тебя нет выбора! Когда ты должен улыбаться, терпеть, потому что иначе... иначе всё кончено!              Рин замер, его сердце пропустило удар. Пропасть между ними — Исаги, карабкавшимся с нуля, и Рином, чья фамилия была его гарантом, — разверзлась, как бездна. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, кровь проступила, и он выдавил, голос хриплый:              — Ты думаешь, я такой бесчувственный? Я понимаю всё, — Он шагнул ближе, голос был отчаянный, как будто он пытался пробиться через стену. — Но, чёрт, Йоичи, ты не можешь просто сидеть и молчать! Ты не должен позволять таким как он...              — Ни черта ты не понимаешь, Рин! — Исаги перебил, его голос сорвался на крик. — У тебя никогда не было шанса всё потерять! У тебя есть семья, которая прикроет, которая вытащит тебя из любого дерьма! А я? Я один, Итоши! Один против таких, как Амада, которые могут раздавить меня, как таракана, и никто даже не заметит! — Он ударил кулаком по перилам, дерево треснуло, и он сжал зубы, его лицо исказилось, как будто он ненавидел себя за эти слова.              Рин замер, он никогда не смотрел на свою жизнь так — его фамилия, его семья были как воздух, он не замечал их, пока Исаги не ткнул его носом в эту разницу. Он сжал челюсть, пальцы теребили пуговицу пиджака, она оторвалась, упав на пол, и он выпалил:              — И что, ты просто смиришься? — Он шагнул ближе, его ботинки скрипнули, и он снова схватил Исаги за оба плеча, поворачивая его к себе. — Ты будешь терпеть дальше? Я не могу смотреть на это, Йоичи! Не могу! — Его голос сорвался, и он запнулся, его глаза заблестели, как будто он сам был на грани.              — А что ты сделаешь, Рин? — Он толкнул его, его ладони ударили в грудь. — Пойдёшь и набьёшь ему морду? И что потом? Только вот после, он уничтожит не тебя, а именно меня! Ты хоть раз думал, что не все могут позволить себе быть героями? — Его голос сломался, и он отвернулся, его пальцы вцепились в волосы, он дёрнул их, как будто хотел вырвать боль.              Рин смотрел, как Исаги отворачивается, как его плечи дрожат, как его голос ломается, и это было хуже, чем любой удар. Он сжал кулаки и спросил, голос тише, но дрожал:              — Что было раньше, Йоичи? — Он шагнул ближе. — Почему ты так боишься этого ублюдка? Ты так реагировал сразу, как только узнал, что он тут будет? Что он с тобой сделал? Насколько... далеко это зашло? — Его голос сломался, и он сглотнул, его горло сжалось, как будто он не хотел знать, но не мог не спросить.              — Неважно, что было, чёрт возьми! — Исаги резко перебил, его голос был хриплым, почти мёртвым. — Это не твоё дело! Ты не копайся в этом, ясно? Я не хочу... я не могу... — Его уверенность треснула, и он отвернулся, его плечи сгорбились, как будто он пытался спрятаться от мира.              Рин почувствовал, как его грудь сдавило, он понял, что за этими словами — травма, о которой Йоичи не хочет говорить, тень Амады, которая держит его за горло. Он злился — на Амаду, на Исаги, на себя, за то, что его слова только сделали хуже. Он шагнул ближе, его голос был хриплым, почти умоляющим:              — Йоичи, я... — Он запнулся и сжал кулаки, что его костяшки побелели. — Я не хотел... чёрт, я просто не могу принять, что ты молчишь! Что позволяешь так... — Он не закончил, его голос дрогнул, и он отвернулся, его взгляд упал на сад, где лилии качались, как немые свидетели.              Исаги не ответил. Он стоял, глядя в сад, его глаза блестели, но он не плакал — он не мог позволить себе этого, не перед Рином, не перед самим собой. Его грудь вздымалась, как будто он пытался вдохнуть, но воздух был слишком тяжёлым. Он ненавидел себя за эту слабость. Он ненавидел Рина за то, что тот видел его таким — сломленным, уязвимым, — и за то, что его слова, пусть и резкие, были правдой. Он мог бы попытаться, но страх был сильнее.              — Я возвращаюсь в зал. — Он повернулся и пошёл к двери, его шаги были неровными, как будто он балансировал на канате. — Как успокоишься, тоже выходи. — Его слова были тихими, но в них была сталь.              Рин хотел остановить его, схватить Исаги за плечо, но он замер. Он смотрел, как Йоичи уходит, его фигура растворяется в свете, льющемся из зала, где гул голосов и звон бокалов заглушали всё. Он почувствовал, как вина — тяжёлая, как бетон — легла на грудь. Он ненавидел себя за резкость, за то, что не нашёл нужных слов, за то, что не смог пробиться через стену, которую Исаги возвёл. Он пробормотал, его голос был хриплым, почти сломленным:              — Черт! — Он ударил кулаком по перилам, дерево треснуло.              Рин остался на террасе, его пиджак зашуршал, когда он опёрся на перила, его пальцы оставили влажный след на дереве. Ночной ветер холодил кожу, но он не чувствовал его, его мысли кружились вокруг Исаги.              

***

      Зал благотворительного вечера гудел, как растревоженный улей, аукцион был в разгаре, и голос ведущего, усиленный микрофоном, перечислял лоты с напускной страстью, от которой уши закладывало. Воздух был густым от ароматов духов, шампанского и напряжения, которое висело над этим цирком, где каждый жест был под прицелом камер. Исаги забился в угол зала, у стены, где свет софитов едва доставал. Его тёмно-синий костюм был измят, рукав пиджака смялся в гармошку, а нитка, которую он теребил весь вечер, свисала, как оборванный нерв. Его глаза, обычно яркие и живые, смотрели в пол, но взгляд то и дело дёргано скользил по залу, цепляясь за фигуру Хироки Амады, который стоял у сцены, окружённый гостями. Исаги старался держаться подальше, не попадаясь тому на глаза, чтобы не спровоцировать новый эпизод.              Рин, вернувшись в зал, сразу заметил его издалека, но его быстро увели к барной стойке, где втянули в очередной пустой разговор о съёмках и наградах. Его глаза всё время возвращались к Исаги. Он стиснул челюсть, пытаясь прогнать мысли о том, как он облажался, как его слова резанули Исаги, как он не нашёл способа пробиться через его боль и подобрать правильные слова поддержки. Он не привык извиняться, но вид Исаги, сгорбившегося в углу резал его, как нож. Он пробормотал что-то собеседнику, даже не вслушиваясь, и направился к Исаги.              Тот заметил его, когда Рин был в паре шагов. Его синие глаза расширились от удивления, и он выпрямился, но плечи остались напряжёнными, как будто он ждал новой обидной фразы. Рин остановился, пробегая по лицу Исаги. Он кашлянул, голос низкий, неловкий, слова застревали в горле:              — Йоичи... — Он запнулся. — Я перегнул там, на террасе. Не хотел тебя задеть, правда. — Его глаза мельком встретились с глазами Исаги, но он тут же отвёл взгляд, щёки слегка порозовели, и он стиснул зубы, как будто ненавидел себя за эту уязвимость.              Исаги моргнул, он смотрел на Рина, как будто не верил, что тот вообще способен на такие слова. Его губы сжались, пытаясь сложиться в улыбку, но она вышла натянутой и хрупкой.       — Ладно... — Он пожал плечами, надевая максу равнодушия. — Забудем. — Он пытался звучать небрежно, но Рин больше не верил.              Он сел рядом, стул скрипнул, придвигаясь ближе, чем нужно. Его колено задело колено Исаги, и он замер, но не отодвинулся. Он наклонился ближе, голос стал тише, почти переходя в шёпот:              — Серьёзно, Йоичи. — Он сглотнул, горло сжалось. — Если этот ублюдок снова полезет к тебе... скажи мне. Я разберусь. — Пальцы сжали край стола, дерево скрипнуло, челюсть напряглась, как будто он уже представлял, как ломает Амаде челюсть.              Исаги хмыкнул, губы дрогнули в слабой, насмешливой улыбке, но глаза всё ещё были тусклыми, как потухшая спичка. Он наклонился ближе, голос лёгкий, но с дрожью:              — Что, теперь ты мой телохранитель? — Он попытался пошутить, но никому не стало весело. — Смотри не увлекайся в роль рыцаря, ясно? — Голос насмешливый, но искусственный.              Рин фыркнул, глаза сверкнули, он откинулся на спинку стула, пиджак зашуршал. Голос хриплый, с насмешкой, как будто он пытался вернуть их привычный ритм, хоть и понимал, что это не совсем уместно:              — Не обольщайся, Йоичи. — Он сделал паузу, губы дрогнули в едва заметной улыбке, но он запнулся, щёки порозовели. — Просто не люблю, когда кто-то лезет к моим... — Он осёкся, не зная, каким словом закончить предложение, глаза расширились, как будто понял, как это прозвучало, и отвернулся, пальцы сжали бокал, стекло скрипнуло.              Исаги замер, жар поднялся к щекам, как будто кто-то включил обогреватель. Он кашлянул, пытаясь скрыть смущение, голос тише, почти шёпот:              — К твоим... что? — Он хмыкнул, улыбка мягче, как будто он цеплялся за этот момент, чтобы не утонуть. — Да ты собственник оказывается, Рин, не ожидал. — Голос насмешливый, но с теплотой, как будто он нашел в словах Рина спасение.       — Не неси чушь, Йоичи. — Рин фыркнул, щёки горели, он сделал глоток воды, пальцы дрожали, оставляя следы на стекле. Он стиснул челюсть, прогоняя это чувство — смесь вины, злости и чего-то ещё, чему не хотел давать имя. — Но, если этот гнида Амада ещё раз коснётся тебя, я ему руки оторву, понял? — Глаза горели, как будто он уже видел эту сцену, кулаки сжались, ногти впились в ладони.              Исаги хмыкнул, но улыбка дрогнула, он наклонился ближе, голос тише, почти сломленный:              — Забей, я уже привык. — Он сжал кулаки, и он посмотрел Рину в глаза, как будто умолял понять. — И я сам ненавижу себя за то, что позволяю этому продолжаться, Рин. Ненавижу, что молчу, что улыбаюсь, как идиот, чтобы не потерять всё.... — Голос сорвался, он отвернулся, не выдерживая зрительный контакт.              Рин замер, грудь сжало, как будто его ударили. Он никогда не думал об Исаги в таком свете, не смотрел дальше его образа. Он выпалил, голос хриплый:              — Я с тобой, ясно? — Он придвинулся ближе, схватил Исаги за плечо, пальцы впились в ткань. — Мы разберёмся с этим вместе, тебе не обязательно справляться одному.       — Знаешь, Рин... — Исаги запнулся, пальцы теребили край скатерти, что так смялась. — Я всё время боюсь. Каждый день. Что в любой момент всё, ради чего я вкалывал, может просто... исчезнуть. — Синие глаза уставились в пол, как будто он видел там своё прошлое. — Я не такой, как ты. У меня нет семьи, которая прикроет меня. Нет имени, которое откроет двери. Если я ошибусь, если скажу что-то не то... всё. Конец.              Рин замер, грудь сжало, как будто воздух выдернули. Он никогда не думал об этом так — о том, как Исаги, с его ослепительной улыбкой, живёт с этим страхом.              — Это несправедливо. — Он сделал паузу, его глаза впились в Исаги, как будто он пытался передать что-то, чего не умел говорить вслух. — Ты... ты, мать твою, сильный, Йоичи. И то, что такие ублюдки, как Амада, держат твой талант в своих руках... это, чёрт возьми, неправильно. — Голос дрогнул, он отвёл взгляд, щёки порозовели, как будто он ненавидел правду, которую произносил.              Исаги моргнул, его губы дрогнули, он улыбнулся, улыбка была слабой, почти прозрачной, но главное настоящей. Он почувствовал, как что-то в груди сжалось — не страх, не боль, а что-то тёплое, как будто Рин, со всей своей резкостью, впервые показал, что ему не всё равно. Он кашлянул, голос тише, почти шёпот:              — Ты... правда так думаешь? — Он наклонился ближе, пальцы, почти неосознанно, коснулись руки Рина, но он отдёрнул их, как будто обжёгся. — Я думал, ты считаешь меня просто... раздражающим неженкой. — Голос насмешливый, но с тенью надежды, как будто он цеплялся за слова Рина, как за спасательный круг.              Рин замер, его сердце забилось быстрее. Он не прокомментировал прикосновение, но пальцы дрогнули, как будто хотели схватить руку Исаги и сжать в своих ладонях. Он фыркнул, голос хриплый, с насмешкой:              — Ты и есть раздражающий неженка. — Он сделал паузу, его губы дрогнули в едва заметной улыбке. — Но... это же не всё. — Он отвёл взгляд, его щёки горели, и он сжал кулак, как будто пытался прогнать это чувство.              Их взгляды встретились, и на секунду время замерло. Синие глаза Исаги, всё ещё тусклые, но с искрой, которая начала разгораться, впились в зелёные глаза Рина, где была смесь вины, злости и чего-то, чему он не хотел давать имя. Исаги кашлянул, его пальцы теребили рукав пиджака, и он сказал, его голос был тише, почти сломленным:              — Спасибо. — Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была искренней, пусть и слабой. — Не думал, что ты можешь быть... таким. — Он хмыкнул, но его глаза блестели, как будто он впервые за вечер почувствовал, что не один.              Рин фыркнул, но его губы дрогнули в ответной улыбке, и он встал, его пиджак зашуршал. Он протянул руку Исаги, его голос был хриплым, но твёрдым:              — Пойдём, Йоичи. — Его ботинки скрипнули по мрамору, когда он протянул руку Исаги, голос хриплый, но твёрдый. — Переживем этот вечер вместе. — он сжал руку Исаги крепче, как будто боялся, что тот ускользнёт.              Исаги кивнул, всё ещё настороженный, но он надел улыбку, как броню, и встал. Их пальцы сплелись, Рин держал его руку крепче, чем нужно, как будто хотел защитить. Они вернулись к гостям. Исаги сиял, улыбка яркая, но пальцы, сплетённые с пальцами Рина, слегка дрожали. Рин не отпускал, глазами высматривая Амаду, челюсть напряглась, как будто он был готов к бою. Они играли роль — идеальную пару, — но под этим шоу тлело что-то настоящее, как искра, готовая разгореться в пламя.