Между короной и грехом

С раннего утра в Хиллерске царила особая, напряжённая атмосфера. Казалось, что всё пространство школы — от уютных каменных коридоров до идеально подстриженных газонов — будто затаилось, готовясь к проверке. День родителей — событие, к которому каждый относился по-разному. Для кого-то это был шанс блеснуть, для кого-то — повод для тревоги. А для королевских близнецов, Кейт и Вильгельма, это был день, к которому они с детства готовились как к экзамену. — Ты уже в третий раз перекладываешь эти подушки, — произнесла Кейт, облокотившись о косяк двери. Её голос был спокойным, почти ленивым, но глаза с интересом наблюдали за тем, как брат аккуратно расправляет подушки на диване в общем зале. Вильгельм резко выпрямился, бросив быстрый взгляд в сторону зеркала. — Просто... хочется, чтобы всё выглядело нормально, — пробормотал он, избегая её взгляда. Кейт хмыкнула. Она была в чёрных джинсах и простой рубашке с закатанными рукавами. Волосы были заплетены в свободную косу, и на лице — ни грамма макияжа. Она выглядела так, будто её абсолютно не волновал предстоящий визит. — Она всё равно найдёт, к чему придраться, — сказала Кейт. — Помнишь, в прошлом году её не устроил цвет скатерти? А в восьмом классе — запах в комнате? Вильгельм уселся на подлокотник дивана и тяжело вздохнул. — Почему ты так спокойна? — Потому что я перестала стараться произвести впечатление. Хватит пытаться быть идеальной копией Эрика. В тот момент в комнату вошёл Август. Самоуверенный, в идеально выглаженной рубашке, с лёгкой ухмылкой, он оглядел обоих. — Доброе утро, королевские, — сказал он и остановился у зеркала. — Всё готово к визиту Вашего Величества? Кейт закатила глаза, но промолчала. — Она просто хочет убедиться, что ты прилично себя ведёшь, — добавил Август, глядя на Вильгельма. — Не волнуйся, она не укусит. — А вот некоторые — могут, — буркнула Кейт, проходя мимо него в коридор. Кейт направлялась в сторону столовой, где уже собирались ученики, отвечавшие за организацию мероприятия. Она не спешила: каждый шаг был словно отмерен, как у охотницы, наблюдающей за полем перед броском. На повороте она столкнулась с Винсентом. Он шёл с коробкой, из которой выскальзывали бумаги — списки, инструкции, приглашения. — Осторожно, — сказала она и машинально нагнулась, чтобы поднять выпавшие листы. Винсент тоже опустился на корточки, и их руки соприкоснулись. Мгновение — короткое, как щелчок пальцев, — но почему-то слишком заметное. — Прости, — сказал он, чуть смутившись. — Не удержал. Видимо, волнуюсь. — Ты? — Кейт приподняла бровь. — Серьёзно? Он усмехнулся. — Даже мы, задние ряды, иногда нервничаем. Кейт взглянула на него внимательнее. Сегодня он выглядел иначе. Стрижка короче, рубашка аккуратная, а глаза — яснее. Он был всё тем же Винсентом, которого она видела каждый день на репетициях, в библиотеке, на собраниях, — но что-то изменилось. Что-то в его взгляде, в том, как он чуть-чуть дольше держал с ней контакт глазами. Как будто хотел что-то сказать. — Ты хорошо держишься, — произнесла она. — Особенно на фоне этой паники. Он пожал плечами, взяв последнюю бумагу с пола. — Думаю, кто-то должен сохранять спокойствие. — Особенно, когда рядом королева, — добавила она с легкой усмешкой. Он взглянул на неё с теплом — и она вдруг поняла, как сильно скучала по простому человеческому взгляду, лишённому оценки и ожидания. Часы пробили десять, когда кортеж въехал во внутренний двор Хиллерски. Вся школа будто замерла. Воспитанники выстроились, преподаватели собрались на крыльце. Из машины, как всегда безупречно одетая, вышла королева Кристина. Её строгий силуэт, холодная улыбка и безупречная осанка внушали трепет. Даже те, кто никогда не видел её вживую, чувствовали, что перед ними — сила, привычная контролировать. — Ваше Величество, добро пожаловать, — произнесла директор Аннет с лёгким поклоном. — Благодарю, — ответила королева. Её взгляд скользнул по собравшимся. — Я надеюсь, мои дети ведут себя достойно. Кейт стояла чуть в стороне. Она не подошла к матери, не попыталась перехватить её внимание. Зачем? Эта игра ей давно наскучила. Но она следила за тем, как Вильгельм приблизился, чуть склонив голову. — Привет, мама, — сказал он. Его голос был осторожен. — Привет, Вильгельм, — холодно откликнулась королева. — Я вижу, ты... стараешься. Она осмотрела его с головы до ног. Её взгляд — как скальпель хирурга. Он оставлял после себя мелкие, незаметные порезы. — Эрик всегда умеет подать себя. Ты должен учиться. Вильгельм кивнул. Кейт почувствовала, как в груди сжалось что-то болезненное. Она хотела сказать: «Перестань. Мы не Эрик. Мы другие.» Но знала: это ничего не изменит. На заднем дворе появилась машина семьи Эренкрона. Из неё вышла мать Фелис — высокая, костлявая женщина с лицом, похожим на маску. Её губы не двигались, когда она говорила. — Ты должна стремиться к лучшему, Фелис. Ты представляешь нашу фамилию, — произнесла она, не глядя на дочь. Фелис опустила глаза. Кейт случайно стала свидетельницей сцены. Её пальцы сжались в кулак. — Ты в порядке? — вдруг услышала она голос рядом. Это был Винсент. — Не я, — кивнула Кейт на Фелис. — Некоторые родители путают любовь с отчётностью. — Ты тоже это проходила, да? Она взглянула на него. Его глаза были внимательны, не жалостливы. И в этой простоте — было больше поддержки, чем в любых словах королевы. В актовом зале царила натянутая, торжественная тишина. Стены украшали флаги домов, на кафедре — герб Хиллерски, а на переднем ряду, словно изолированные от остального зала невидимым куполом, сидели родители. Королева Кристина занимала центральное место. Справа от неё — мать Фелис Эренкрон, слева — посол Винсента, пожилой мужчина с серебристой бородой и проницательным взглядом. Воздух казался плотным, как будто весь зал дышал слишком медленно. Хор построился. Группа из десяти учеников в чёрных костюмах и белых рубашках вышла на сцену под сдержанные аплодисменты. Дирижёром была молодая преподавательница, флегматичная и точная, как метроном. Первой песней была старая шведская баллада — меланхоличная, тягучая, сложная в гармонии. *** Обед проходил в Большом зале. Столы были накрыты белыми скатертями, сервировка — почти королевская. Родителей рассаживали с учениками. Кейт — формально — должна была сидеть рядом с матерью, но ускользнула, ссылаясь на «дружеский обед с подругами». На деле же она направилась в самый дальний угол зала, к маленькому столику, где уже сидел Винсент. У него была тарелка с картофельной запеканкой и стакан малины. — Это место занято? — спросила она. Он чуть улыбнулся, приподнимая бровь: — Только если ты хочешь, чтобы оно было занято. Она села. Тишина между ними не была неловкой. Она была… электрической. — У тебя когда-нибудь были дни, когда ты хочешь не быть собой? — тихо спросил он. — Просто... кем-то другим. Ненадолго. Кейт положила вилку. — Каждый день. А у тебя? — Сегодня особенно, — ответил он. — Я сижу рядом с человеком, который делает вид, что знает меня. А я смотрю на тебя — и думаю, как странно, что именно ты кажешься ближе. Она не ответила. Просто позволила этим словам остаться между ними. Не разбить. Не оттолкнуть. Принять. После обеда ученики разбрелись: кто-то показывал гостям школу, кто-то сидел в парке, кто-то просто дышал. Кейт вышла на балкон третьего этажа, где обычно никто не бывал — кроме неё. Вскоре за её спиной послышались шаги. — Ты и правда знаешь все укромные места, — прозвучал знакомый голос. — Конечно. Я ведь шпионка. Винсент встал рядом, облокотился на перила. Внизу — школьный двор, солнечные пятна на траве, смех. — Я не думал, что ты вообще со мной заговоришь, — сказал он. — Почему? — Ты — она. Королевская. Далёкая. Кейт повернулась к нему. — А ты — тот, кто всегда в стороне. Тот, кто наблюдает. И всё понимает, даже если молчит. Он взглянул на неё, чуть склонив голову. — Я смотрю на тебя — и вижу, что ты злишься. Внутри. Постоянно. Как будто хочешь взорваться, но держишь. — А ты всё время делаешь вид, что тебе плевать. Но я вижу, что не плевать. Он приблизился. Не слишком. Но достаточно, чтобы она почувствовала его тепло. — Мы слишком похожи, — сказал он. — Или слишком разные, — ответила она. Молчание. Он не отводил глаз. Она сделала шаг к нему. Винсент не ответил. Он просто смотрел на неё — долго. И в этом взгляде было всё: страх, желание, невозможность, признание. Она подняла руку — медленно, почти не дыша — и коснулась его щеки. Лёгкое, невесомое прикосновение. — Я не знаю, что с нами будет, — прошептала она. — Но я устала делать вид, что мне всё равно. Он закрыл глаза на мгновение, как будто запоминая её прикосновение. Потом отступил на шаг. — Пока — ничего. Ладно? — Пока, — согласилась она. — Но не вечно.