Искупление в ночи

             Басы клуба бились в такт пульсирующей боли у Чонгука в висках. Он стоял, влившись в стену, его черный костюм был единственным островком спокойствия в этом безумном калейдоскопе из стробоскопов, блесток и пьяного разгула. Его взгляд, холодный и отстраненный, скользил по толпе, фиксируя угрозы, но настоящая буря бушевала внутри.              Его подопечный, Ким Тэхен, мажор, празднующий свое девятнадцатилетие, был живым воплощением всего, что Чонгук ненавидел и... чему тайно, уродливо завидовал.              Эта непринужденная уверенность, купленная папиными деньгами...              Эта свобода быть дерзким, зная, что за тебя всегда кто-то заплатит и прикроет…              В VIP-зоне хохот и громкие поздравления. Тэхен был центром внимания, его обнимали за плечи – он отвечал снисходительной улыбкой, жестом хозяина этого мира. Но взгляд возвращался снова и снова не к подаркам, и не к гостям.              Чонгук стоял у прохода, в тёмной рубашке, черном, будто по нему сшитом, костюме: разворот плеч, взгляд – сканирующий. Его голова была чуть наклонена от света, лицо освещала холодная полоса софита.              Утренний инцидент оставил между ними тонкую, но ощутимую трещину: о чём-то спорило их молчание, и теперь в густом воздухе клуба висело напряжение, которое могло рвануть в любой момент.              Весь вечер Тэхен вел себя как избалованный щенок, который кусается, пытаясь привлечь внимание. И укусы эти становились все больнее.              – Эй, Тень! – крикнул Тэхен, переваливаясь через плечо подруги. Его глаза блестели от алкоголя и злорадства. – Ты там не засохнешь? Может, принести тебе стакан воды? Или ты только горькие слезы сирот пьешь?              Слова, как раскаленный нож, вошли в самое сердце Чонгука. Он почувствовал, как по спине пробежала ледяная волна, а пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.              …Горькие слезы сирот…              Он видел эти слезы.              На щеках семилетней девочки из его группы, когда у нее отобрали единственного плюшевого мишку, который напоминал ей о погибших родителях.              Он чувствовал их соленый вкус на своих собственных щеках, замерзая в карцере, воя от боли...              – Видите, парни? Вот такие… «своего рода» люди у нас работают. Ничего личного, – он кивнул в сторону телохранителя. – Детдомовец, да? Думаю, мы ему дали шанс. Кто ещё может так храпеть в углу за зарплату в конце месяца?              Пьяный смех друзей.              Кто-то подлил ему шампанского.              Лицо Чонгука оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула искра – лицо не дрогнуло, в глазах – холодное понимание: в мире ничего не меняется… унижать, чтобы доказать власть.              Чонгук молчал, понимая, что увлечение алкоголем сегодня для парня может оказаться опасным. Вечер только набирал обороты.              – Моя задача – обеспечивать вашу безопасность, – его голос был тихим, ровным, с нотками стали. Без единой трещинки. Но внутри все кричало. Этот щенок тыкал отточеным ножом в его самые старые, незаживающие раны, и делал это с улыбкой.              Тэхен фыркнул, но в его глазах мелькнуло раздражение. Ему не нравилось, что его выпады не достигали цели. Он хотел увидеть вспышку. Огонь. Он с первого взгляда почувствовал исходящую от телохранителя опасную, дикую энергию, которая манила его, как магнит. И он ненавидел себя за этот интерес.              – Безопасность? – Тэхен встал и подошел вплотную, его дыхание запахом дорогого вина обожгло Чонгуку щеку. – Может, тебе просто не на что повеселиться? Я слышал, детдомовцам платят копейки. Папа, наверное, переплатил, – Тэхен рассмеялся, но в этом смехе слышалась привычка: если не можешь взять – уничтожь.              Он облизал губы, взгляд стал колючим:              – Правильно. Ты хорош в своём деле, когда не пытаешься быть человеком в компании таких, как я. Не забудь, с чьих рук ты ешь.              Друзья подхватили: кто-то крикнул шутку про «хороший товар», кто-то – ещё один тост в сторону «работящих парней из приюта». Холод и смех смешались, стол блеснул очередной бутылкой крепкого алкоголя.              Чонгук не отступил ни на миллиметр. Он смотрел сверху вниз на Тэхена, и в его взгляде читалась такая мощь и такая глубокая, вековая усталость, что мажор на секунду смутился.              – Ваш отец платит за профессионализм, – Чонгук произнес это тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. – Он купил вам игрушку на этот вечер. Не ломайте ее.              Это была ошибка. Слишком личная. Слишком злая. В его голосе прорвалась та самая, сдерживаемая годами, ярость.              Тэхен замер. Его насмешливую улыбку сменило холодное, сосредоточенное выражение: вот он...Огонь. Не тот, что греет, а тот, что выжигает дотла.              – Игрушку? – прошептал он, приближаясь так, что их тела почти соприкоснулись. Вокруг притихли, чувствуя накалившуюся атмосферу. – А я думал, он купил мне пса. Цепного, злого пса из приюта. Который рычит, скалит зубы, но боится укусить, потому что иначе его усыпят.              Каждое слово было ударом хлыста. Чонгук видел себя со стороны – голодного щенка в конуре, который боится даже зарычать, потому что знает: за этим последует удар.              Его дыхание стало чуть слышным, ноздри расширились. Он представлял, как его рука сжимает горло этого наглого мажора, как страх, наконец-то, появляется в этих медовых глазах.              Но он видел и другое. Больничную палату. Капельницу. Унизительную очередь за тарелкой супа…              Армейскую форму, которая впервые дала ему чувство собственного достоинства…              Эта работа была хоть каким-то шансом. Его хрупким мостом к нормальной жизни.              Чонгук слегка сжал губы. Его пальцы коснулись гарнитуры, он слушал, профессионально отстраняясь от унижений молодого «хозяина жизни». Но в движениях было видно: это не равнодушие, а привычка выживать, когда мир вокруг напоминает лотерею, где выигрыш – полное игнорирование чужого презрения.              Чонгук сделал шаг назад. Это далось ему невероятной силой. Каждая мышца его тела протестовала.              – Ваши друзья ждут, – произнес он, и его голос снова стал пустым и безжизненным, как будто кто-то выключил внутри него свет. – Поздравления с днем рождения. – Чонгук чуть склонил голову, развернулся и снова влился в тень.              Мажор смотрел ему вслед, сжимая в руке бокал так, что, казалось, еще немного и стекло раскрошится в его руках. Он добился своего – он задел этого стального человека до самой глубины души. Но эта победа была горькой и пустой. Вместо торжества он чувствовал лишь щемящую, необъяснимую досаду и странное, пронзительное желание – увидеть в этих холодных глазах что-то еще. Что угодно, кроме этой мертвой покорности.              Тэхен наблюдал, как спина Чонгука растворяется в ярких вспышках клуба, и его охватила ярость, острая и беспомощная. Он не добился ничего. Ни вспышки, ни даже искры. Только ледяное, безразличное отступление.              – К черту! – выдохнул он и, схватив со стола первую попавшуюся бутылку текилы, начал заливать себе в рот, давясь и кашляя, но не останавливаясь. Алкоголь жег горло, туманил сознание, но не мог затопить жгучую досаду.              Тэхен двинулся в сторону танцпола, расталкивая танцующих.              Музыка грохотала в его ушах, огни резали глаза. Он закрыл веки, пытаясь поймать ритм, но его тело было ватным и непослушным.              Вдруг чья-то сильная, волосатая рука обхватила его за талию, прижимая к потному, массивному телу.              – Эй, красавчик, почему один, такой юный и грустный мальчик? – просипел пьяный голос прямо в ухо. Запах перегара и пота ударил в ноздри. – Пошли со мной, я тебя развеселю.              Тэхен попытался вырваться, но его движения были слабыми и безвольными из-за выпитого алкоголя, а хватка незнакомца – железной. Его потащили через толпу, к темному коридору, где были туалеты. На секунду в алкогольном тумане мелькнул первобытный, липкий страх. Тэхен попытался что-то крикнуть, но голос сорвался.              И в ту же секунду, из тени, возник Чонгук.              Он не бежал, не кричал. Он просто появился. Одна его рука, стальным захватом, сжала запястье незнакомца. Прозвучал глухой хруст, мужчина с визгом отпустил Тэхена, хватаясь за свою руку. Вторая рука легла на спину Тэхена, твердо и без возможности для протеста, направляя его к выходу.              – Все, вечеринка окончена, – проговорил Чонгук, и его голос был не допускающим возражений.              У входа в клуб Чонгук прошёл мимо охраны, не давая лишних объяснений. На улице ночной воздух ударил в лицо. Тэхен, все еще дрожа от испуга, пьяный в стельку, позволил себя вести. Его запихнули на заднее сиденье черного седана, пристегнули. Чонгук сел за руль, и машина резко тронулась с места, вырвавшись из яркого мира ночного клуба в спящие улицы Сеула.              – Только не домой, пожалуйста. Отец меня прибьет, – всхлипнул мальчишка, заплетающимся языком.              Дальше они ехали молча. Тэхен прислонился лбом к холодному стеклу, наблюдая, как огни богатого района, украшенного всевозможными огнями гирлянд, сменяются все более тусклыми и обшарпанными пейзажами. Он чувствовал себя опустошенным, униженным и по-детски напуганным.              Машина остановилась у серого многоквартирного дома на самой окраине города. Чонгук вытащил парня из машины и, почти неся, поволок по лестнице на третий этаж. Дверь открылась, обнажив крохотную, но чистую квартиру. Мебели – минимум. Ничего лишнего. Как казарма.              Чонгук одним движением швырнул Тэхена на кровать. Тот отскочил на пружинящем скрипучем матрасе и съежился, глядя на телохранителя.              – Мне девятнадцать… – прошептал он вдруг. – Я взрослый.              – Ты взрослый, но не бессмертный, – прорычал Чонгук. – Запомни это.              Мужчина стоял над ним, его грудь тяжело вздымалась. Он снял пиджак и швырнул его на стул. Каждая мышца на его спине и плечах была напряжена до предела. Он сжал кулаки, и Тэхен увидел, как дрожат его пальцы от сдерживаемой ярости. Весь этот вечер, все оскорбления, вся накопленная годами злость – все это кипело в нем, и он был на волоске от того, чтобы сорваться.              И тут Тэхен посмотрел на него. Не с вызовом, не с насмешкой. Его большие, цвета расплавленного меда глаза, были полны слез. В них читался настоящий, детский ужас одиночества и раскаяния.              – Не уходи... – прошептал он, и голос его дрогнул. – Пожалуйста, не оставляй меня одного. Останься. Я... я больше не буду. Прости меня... Прости за те слова...              Тэхен съежился еще сильнее, поглядывая из-под опухших от алкоголя век. И сейчас перед Чонгуком был не мажор-задира, а испуганный, одинокий мальчишка, который, наконец, понял, что перешел черту, и сейчас боялся последствий.              Чонгук замер. Его ярость, раскаленная лава, готовая сжечь все на своем пути, столкнулась с чем-то хрупким и беззащитным. Он смотрел на этого парня, который несколько минут назад был его мучителем, а теперь лежал на его кровати пьяный и жалкий, умоляя не бросать его.              Чонгук глубоко выдохнул. Звук был похож на стон.              «Горькие слезы сирот», – пронеслось в его голове.              А перед ним плакал избалованный мажор, но слезы были самыми, что ни на есть настоящими, горькими.              – Ложись спать, – глухо проговорил Чонгук, отворачиваясь и подходя к окну. Он не ушел. Но и не подошел. Он остался стоять на своем посту, как всегда. Защищая даже того, кто этого не заслуживал.              В тишине убогой квартиры слышалось лишь прерывистое, жалобное всхлипывание с кровати. Тэхен лежал, свернувшись калачиком, все его тело содралось от рыданий, которые он тщетно пытался подавить. Это были не театральные слезы для манипуляции, а глубокое, человеческое отчаяние, которое, наконец, прорвало плотину его высокомерия.              Чонгук стоял у окна, спиной к комнате, сжимая и разжимая кулаки. Каждое всхлипывание за его спиной било по нему, как плеть. Он ненавидел эту слабость – и свою, и Тэхена. Ненавидел то, что эти слезы трогают его, пробиваются сквозь броню безразличия, которую он годами выстраивал.              – Я сказал, спи, – его голос прозвучал резко, почти зло, но в нем слышалась трещина.              Тэхен лишь громче всхлипнул в ответ.              – Я не могу... Все внутри дрожит. Мне так... страшно.              Последнее слово было выдохнуто с такой детской незащищенностью, что Чонгук не выдержал. Он резко развернулся. Его лицо было искажено внутренней борьбой. Он подошел к кровати и, не говоря ни слова, грубо схватил Тэхена за плечи, заставив того сесть.              – Посмотри на себя! – прошипел Чонгук, его лицо было всего в сантиметре от лица Тэхена. – Ты родился с золотой ложкой во рту, плачешь от того, что кто-то тебя невзлюбил? Мир не вращается вокруг тебя! Ты понял это сегодня? Понял, что можешь быть сам и игрушкой, и мишенью?              Тэхен заморгал, слезы текли по его щекам, смешиваясь с остатками туши. Он не отводил взгляд.              – Мне все равно на них! – выкрикнул он, и голос его сорвался. – Мне все равно на всех этих людей! Но ты... Ты смотрел на меня так, будто я ничего не стою. Будто я грязь под твоими ногами. Ты смотрел также, как мой отец.              Чонгук фыркнул, но его хватка на плечах Тэхена ослабла.              – А ты и вел себя как грязь. Избалованный ребенок, который крушит игрушки, когда не получает внимания.              – А что мне еще делать? – в голосе Тэхена зазвучала настоящая боль. – Кричать? Умолять? «Обрати на меня внимание! Пожалуйста, заметь меня!»? Ты бы лишь еще больше возненавидел меня.              И эта правда повисла в воздухе, обжигая их обоих. Чонгук отшатнулся, словно его ударили. Он смотрел на заплаканное лицо Тэхена и видел не мажора, а сломленного мальчишку. Такого же одинокого и запутавшегося, как он сам. Только у Тэхена в распоряжении были миллионы и вседозволенность, чтобы заглушить эту боль, а у него – лишь стальные мышцы и воля.              Чонгук медленно, с невероятным усилием, поднял руку и большим пальцем провел по мокрой от слез щеке Тэхена, смазывая черные подтеки туши. Жест был грубым, лишенным нежности, но в нем было некое странное любопытство.              Тэхен замер, его дыхание перехватило. Он прикрыл глаза, прижимаясь щекой к шершавой коже Чонгука.              – Ненависть... – тихо, почти задумчиво, проговорил Чонгук, не убирая руки. – Это не то, что я чувствую к тебе. Это слишком... просто.              Он опустил руку.              – Ложись. Выспись. Завтра ты вернешься в свой розовый замок, а я – к своей старой работе. Все вернется на круги своя.              Но Тэхен поймал его руку, прежде чем тот успел убрать ее окончательно. Его пальцы были холодными и влажными.              – А если я не хочу, чтобы все возвращалось? – прошептал он, и в его глазах, налитых слезами, вспыхнул знакомый Чонгуку огонь – упрямый, безрассудный и полный желания. Но на этот раз это желание было направлено не на разрушение, а на что-то иное, более опасное.              Чонгук посмотрел на их соединенные руки, затем медленно поднял взгляд на Тэхена. В его темных, всегда нечитаемых глазах, что-то дрогнуло. Стена дала трещину.              – Тогда, – сказал он с тихой, обреченной усталостью человека, который понимает, что переходит границу, – тогда тебе придется заплатить за это гораздо большую цену, чем ты думаешь.              Он не стал убирать руку. И не ушел. Он просто стоял, позволяя Тэхену держать его за руку, в то время как ночь за окном начинала медленно светлеть, предвещая рассвет, который уже не мог быть прежним. Но эта ночь пока еще у них есть…              Чонгук не убирал руку. Он смотрел, как пальцы Тэхена – тонкие, изнеженные, но сейчас сжимающие его запястье с неожиданной силой – контрастируют с его собственными, покрытыми шрамами, мозолями и татуировками.              Тишина в комнате сгустилась, стала тягучей и плотной. Воздух, казалось, искрился от напряжения.              – Какую цену? – голос Тэхена был хриплым от слез, но в нем не было и тени страха. Был только вызов. – Я заплачу любую.              Это была ловушка. И Чонгук это знал. Он всегда знал, куда ведет эта дорога, с первой минуты, когда увидел этого избалованного щенка с глазами, полными скуки и тоски. Он просто надеялся, что у него хватит сил не свернуть на нее.              Чонгук резко дернул руку, но не чтобы освободиться, а чтобы потянуть Тэхена за собой. Тэхен прижался к груди телохранителя. Чонгук обхватил его за талию, пальцы впились в тонкую ткань дорогой рубашки, почти достигая кожи под ней.              – Ты не представляешь, о чем говоришь, – прошипел Чонгук ему в губы, его дыхание было горячим и прерывистым. – Ты играешь в игры, для которых слишком слаб.              – Покажи мне, – выдохнул Тэхен, его глаза горели лихорадочным блеском. Он приподнялся на коленях на кровати, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. – Покажи мне, какие игры здесь правят.              Это был последний рубеж. Последний шанс отступить. Чонгук видел его – и сознательно переступил черту...              Его губы нашли губы Тэхена не в поцелуе, а в захвате. Это было не про нежность, а про владение. Про ярость, которая годами копилась где-то глубоко внутри и, наконец, нашла выход. Чонгук впился в губы парня, заставляя их раскрыться, его язык был вторжением, заявлением прав.              Тэхен издал сдавленный стон – не протеста, а шока и странного, пьянящего освобождения. Его руки вцепились в плечи Чонгука, цепляясь, как утопающий. Он отвечал на поцелуй с той же отчаянной силой, кусая, царапая, пытаясь сравняться в этой внезапной битве.              Чонгук оторвался, чтобы перевести дыхание, его грудь тяжело вздымалась.              – Это то, чего ты хотел? – он провел рукой по шее Тэхена, чувствуя, как тот вздрагивает. – Быть не центром вселенной, а просто... чьим-то?              – Твоим.              Мужчина не ждал ответа, но он прозвучал. Руки коснулись бархатной кожи Тэхена, и тот аж подпрыгнул от прикосновения шершавых ладоней.              Чонгук касался его так, будто изучал – каждый изгиб ребра, каждый позвонок, дрожь, пробегавшую по телу в ответ на каждое касание.              Он повалил Тэхена на кровать, своим телом прижимая его к матрасу. Вес его был подавляющим, реальным. Это не была игра в покорность, это было настоящее подчинение. Тэхен задыхался, его глаза были широко открыты, в них читался страх, но и пьянящее возбуждение.              – Скажи «стоп», – приказал Чонгук низким, хриплым голосом, его губы касались мочки уха Тэхена. – Скажи, и я уйду. Это твой последний шанс.              Тэхен закрыл глаза, его ресницы, все еще влажные от слез, дрожали. Он чувствовал, как сердце Чонгука бьется в унисон с его собственным – бешено, неистово.              – Нет, – прошептал он, и в этом одном слове была вся его сущность – упрямая, безрассудная, готовая сгореть дотла ради одного момента подлинного чувства.              Чонгук издал нечто среднее между стоном и рычанием. Больше не было нужды сдерживаться. Он сорвал с Тэхена одежду, и тот замер под его взглядом – обнаженный, уязвимый и прекрасный в своей полной принадлежности.              Тэхен ложится на спину и сам разводит ноги, зажмуриваясь и ожидая, что прямо сейчас его возьмут жестко, быстро и без растяжки.              Тэхен сам не понимает, что с ним происходит и чего он действительно сейчас хочет. Он твердит себе быть сильным и стойким, даже когда на глаза наворачиваются слёзы, а сердце готово выскочить из груди от страха и в то же время от желания получить наказание за все то, что сказал и сделал сегодня Чонгуку.              Однако вместо жжения и острой боли Тэхен чувствует, как шершавые ладони мужчины проходятся по его бедрам, касаясь их внутренней стороны. Одна рука опускается по промежности, заставляя огромный табун мурашек пронестись по его позвоночнику, а вторая рука оглаживает его член. Затем Тэхен чувствует, как мужчина берет его под коленки и прижимает ноги парня к его животу, еще больше раскрывая для себя сжавшуюся дырочку. Жаркое дыхание на ягодицах, а следом горячий язык, который начинает касаться его там, где Тэхен даже представить не мог. Чонгук вылизывает промежность, целует, широкие ладони оглаживают ноги, поцелуи-бабочки рассыпаются по бедрам. Тэхен чувствует, как кончик языка пару раз очень аккуратно входит внутрь, выбивая из Тэхена всхлип. Он пытается отстраниться, вырывается из сильных рук, но буквально через минуту острое удовольствие пронзает его насквозь, туманя голову.              Тэхен расслаблен после алкоголя. Его маленькая дырочка начинает больше раскрываться под таранящим языком мужчины, а затем и пальцев, которые Чонгук вводит по одному.              Чонгук понимает, что у них нет смазки. И где-то на задворках сознания он понимает, что должен прекратить…              Вот только он не хочет.              Чонгук впервые не может и не хочет останавливаться. Он не хочет наказывать Тэхена, понимая, что сейчас не мальчишка ломается под него, а именно Чонгук сейчас подписывает себе смертный приговор, подчиняясь несносному щенку, который прогибаясь под него, ставит на колени Чонгука.              А Тэхен не думает ни о чем. Ему нравится. Он с ума сходит от крепких мужских рук, его забитого черными узорами рукава, чувствует холодный металл от пирсинга там, где никто и никогда его не касался. Парень, стараясь как можно глубже насадиться на язык и пальцы, получает удовольствие.              Мощные широкие ладони обжигают кончиками пальцев бархатную кожу, оставляя красные пятна. Чонгук втягивает яички губами, а затем снова опускается к расщелине, оставляя влажные дорожки. Он вылизывает парня, стараясь как можно больше слюны затолкать в дырочку, вводя пальцы, раскрывая и подготавливая под себя…              И когда Чонгук вошел в него, это было не с нежностью, но и не с ненавистью, а с той правдой, что витала в воздухе всю ночь.              Тэхен всхлипнул, впиваясь ногтями в спину Чонгука, оставляя красные полосы. Но парень не отталкивал его. Наоборот, он притянул его ближе, его ноги обвились вокруг талии Чонгука, принимая его глубже.              – Смотри на меня, – хрипло приказал Чонгук. – Я хочу видеть твои глаза.              Тэхен послушно открыл глаза, затуманенные алкоголем и чем-то еще, более сильным. Он смотрел на Чонгука – на его сведенные брови, на каплю пота, скатившуюся по виску, на губы, искаженные гримасой наслаждения и самоотречения. И в этот момент он понял, что никогда по-настоящему не был жив, пока не позволил этому человеку разбить себя вдребезги.              Их движения стали находить ритм – неистовый, почти разрушительный.              Шепот, смешанный со стонами и тяжелым дыханием, заполнил комнату.              Это не была любовь.              Еще нет.              Это было столкновение. Поединок, в котором не было победителей, а были лишь два человека, срывающие с себя все маски и находившие под ними нечто первобытное…              Когда волна наслаждения накрыла их, это было похоже на взрыв. Тэхен закричал, запрокинув голову, его тело затряслось в конвульсиях. Чонгук, сжав зубы, издал глухой стон и рухнул на мальчишку, чувствуя, как все его напряжение разом уходит, оставляя после себя лишь оглушительную пустоту и странное, непривычное чувство покоя...              Чонгук не двигался несколько долгих минут, прислушиваясь к бешеному стуку сердца Тэхена, которое постепенно успокаивалось. Затем он медленно, почти нежно, отстранился.              Тэхен лежал с закрытыми глазами, его ресницы отбрасывали тени на бледные щеки. На его шее и груди красовались свежие отметины их ярости и страсти.              Чонгук поднялся с кровати, его движения были тяжелыми и усталыми. Он снова подошел к окну. Рассвет уже разливал по небу первые бледные краски. Он смотрел на просыпающийся город, но не видел его.              За его спиной послышалось движение. Тэхен натянул на себя простыню. Он не говорил ничего.              – Ну что? – наконец, не оборачиваясь, произнес Чонгук. Его голос был пустым. – Получил то, что хотел?              Он услышал, как Тэхен делает глубокий вдох.              – Нет.              Чонгук обернулся.              Тэхен смотрел на него в упор. Его лицо было изможденным, но глаза... его глаза горели тем же огнем, что и прежде. Только теперь в них была не детская обида, а взрослая, осознанная решимость.              – Я получил только начало, – тихо сказал он. – И я не остановлюсь, пока не получу все.              Чонгук смотрел на парня, и впервые за долгое время на его лице не было ни ненависти, ни раздражения. Было лишь молчаливое, обреченное понимание: игра изменилась. Навсегда. И он, сам того не желая, только что сделал свой ход, о котором обязательно пожалеет…              ...но не сегодня.              Чонгук подошел к кровати. Без слов поднял на руки разморенного сексом и алкоголем парня и отнес в душ.              В их квартире не включали отопление. И если Чонгук и Хосок привыкли к спартанским условиям, то Тэхен уж точно не из закаленных ребят.              Включив горячую воду, Чонгук оставил на время парня и направился за чистой одеждой.              – Зачем одежда? – Тэхен стоял под струями горячей воды, отплевываясь.              Чонгук улыбнулся. Он впервые улыбнулся, наверное, за большое количество лет, если не всей жизни, впервые.              – В квартире холодно. Я не хочу, чтобы ты заболел.              Тэхен махнул головой то ли соглашаясь, то ли удивляясь, но Чонгук видел, что мальчишка отрубается на ходу. Он выключил воду, вытер красивое тело, надел на него свой старый, но чистый свитер и домашние брюки. Тэхен засыпал.              Чонгук снова улыбнулся краешком губ, поднял Тэхена на руки, отнес в постель, укрыв обоих теплым одеялом.