Мириам

      Мысли проснулись раньше Тео, и он чувствовал, как они галлопируют, пока организм даже не сменил темпа дыхания.       Просыпался ли он раньше с женщинами в одной кровати? Определенно. С несколькими? Бывало. Он просыпался и с мужчинами – в тесных землянках и палатках. Но ощущать, как сзади наваливалось тяжелое тело и вдавливало в подушки, как чужие ноги вплетались между его и как чужая рука по-свойски лежала под одеждой, было дико. Сначала проститутки, потом поцелуй, и вот теперь – ночь, проведенная в объятиях этого мужчины. Он пару раз прогнал воспоминания о вчерашнем вечере и очень захотел, чтобы его высочество спал подобно младенцу и можно было незаметно выскользнуть.       – Наверху большая концентрация магии, – неразборчиво пробубнил мужчина в шею проводника, прижимая того еще ближе. – Не поднимайся туда больше.       – Тут был господин Иара? – они спали так долго или его высочество в кой-то веке проснулся как положено?       – Да, ты все пропустил, – в такие вещи Тео не верил после того, как выяснилась специализация мага. И если тот уже приходил, почему их никто не поднял, ведь вряд ли они могли себе позволить расслабляться сейчас?       На удивление, Тео давно так крепко не спал. Сновидений не было, а он сам чувствовал себя отдохнувшим, как если бы и вовсе не было трех изматывающих бессонных дней. Не хотелось признавать, однако с эрцгерцогом действительно было целесообразно находиться рядом, все портили лишь его дурной характер и неуместные посягательства.       Утром каждый был занят.       Его высочество с Иарой основательно сели за составление маршрута и исключение любых сюрпризов в пути. Маг заготавливал новые горстки волшебной россыпи и то и дело бросал гневные взгляды в сторону охотника, как если бы тот сам прыгнул в постель его высочества и сам же прогонял непрошенных гостей, оттягивая отбытие. Ллойд молчаливой тенью – как и накануне – взял на себя готовку и сбор вещей, четко зная любые тонкости их походного быта. В окружении эрцгерцога было столько ревностных и преданных своему делу слуг, думал Тео, но отчего-то мужчина не обращал на них и десятой части того внимания, что и малознакомому проводнику.       Проводнику, которому, впрочем, тоже быстро отыскалось дело: найти в деревне новых лошадей и подготовить их к дороге, хотя у него создавалось впечатление, что его, как лишние уши, просто спровадили – маг с гвардейцем вчера прочесали весь Бад, но никакими наводками не поделились.       Охотник решил никуда не спешить.       Разноцветные дома больше походили на декорации для пьесы, все же как-то скрашивая унылые серо-черные пейзажи зимы, и вскоре из-за облаков вообще выглянуло солнце – хоть оно нисколько не грело, приятно было ощутить его лучи на коже.       Пахло морозом.       Где-то перекидывались занятной трелью птицы, хрустел снег под ногами – и в остальном ничто не нарушало абсолютной тишины. Завораживающе было не слышать жизни других людей, как-то волнующе – в хорошем смысле.       Он прогулялся до конца деревни, еще раз с недоумением окинул взглядом безвкусную резиденцию, и подумывал возвращаться к самому большому амбару – уж там скотина найдется...       Последним стоял очень аккуратный одноэтажный домик, утопающий в голых ветках деревьев. Калитка была открыта – как и все калитки в Баде. Дверь – нараспашку, как и все двери в Баде. И ничего особенного не было в этом доме – как и во всех домах в Баде.       Но что-то притягательное, манящее было именно в нем: Тео, хоть уже и поднаторел в чарах наваждения, сопротивляться не мог и без раздумий ступил на каменную дорожку, словно все это время ему туда и надо было.       Мужчину охватило теплом – пленительным, обволакивающим, когда настолько явно ощущаешь свою кожу, что становится невыносимо. В колючем морозе северных земель он чувствовал жар летнего, душного полудня.       Что он делал в это глуши?..       У него ведь была какая-то цель…       Буйством зелени и цветов вспыхнули кусты вокруг – розовым, бордовым, красным, и тут же в голове мужчины пронеслись предостерегающие слова эрцгерцога: “Розы – в декабре? Ты в своем уме, проводник?”       Да, он понимал, что не в своем.       Понимал, то лишь иллюзия и чужая игра магии, но в то же время знал – это не злая шутка Иары, не проказни его высочества. Это… что-то другое. Что-то родное. Он как в детстве утопал в море цветов и как тогда его уносило на волнах утешения и покоя. Все невзгоды отступали и меркли, как будто вновь можно было легко спрятаться от всех проблем. Как будто вновь он, избавившись от дурного щенка, выглядывал из розовых кустов – и никто за ним не гнался.       Это были его беззаботные дни в фамильной резиденции. Учеба в академии. Его юношеские годы во дворце. Его… когда он еще ничего не испортил.       Жестоко.       Он аккуратно коснулся нежных бутонов, и те оказались такими же мягкими и бархатистыми, как Тео их помнил, и это лишь усилило тоску, разрастающуюся по груди.       – Как поживают сестра и брат? – у голоса не было ни источника, ни владельца – лишь бесконечное эхо, растекающееся по дикому саду и по всей голове проводника.       – Кто вы?       Тео оглядывался, пытаясь поймать говорящего, но все, что он мог уловить – это нежный, заботливый женский голос. Он баюкал. Он усмирял. Он…       – Ты был таким одиноким ребенком, – откуда? – Одиноких детей всегда видно – вы говорите много и быстро, потому что в любой момент от вас могут отмахнуться. Но только посмотри, каким красивым мужчиной ты стал, молодой Юберн.       Наконец, он ее увидел.       Впереди изящного силуэта, бросалось светлое, доброе лицо. Все в нем было прекрасно: тонкие брови чуть на взлет, делающие взгляд елейнее, участливая улыбка, выражающая лишь одно – полное принятие, светлые, практически белые прямые волосы, струящиеся в какую-то бесконечность. И даже совсем мертвые, стеклянные глаза, смотрящие сквозь Тео, были красивы: глазные яблоки – гладкие, как у статуи, у которой краску зрачка стерло время, но от этого они лишь сильнее притягивали к себе.       В этих глазах не было жизни, и мужчина понимал – то была самая утонченная и детальная иллюзия, что он встречал со дня прибытия эрцгерцога в Лиузе. Но, буквально мгновение, и это осознание улетучилось от него.       – Мне нравится, как он цепляется за последнюю надежду, – заговорила Женщина, не дождавшись ответа, и Тео сразу понял, о ком Она. – Но ему не найти исцеления.       – Почему Волшебница так говорит.       – Кристалл не поможет, сколько бы он не пытался отсрочить неизбежное. – И ласково, без злобы Она произнесла страшные слова. – Аарон должен умереть.       Она видела замешательство на лице Тео и мягко пригласила присесть с Ней за небольшой столик. Переливаясь, стояли прозрачные чашки, чайник и поднос с небольшими пирожными, и мужчина знал, что если он прикоснется к ним и попробует, он ощутит и нужную текстуру, и вкус, и сытость.       Он был полностью в Ее власти, и если Она захотела бы причинить вред – он даже пискнуть не успел. От Волшебницы не исходило и намека на угрозу, но что Она тогда хотела от него и зачем впервые за столько лет показалась?       Каждый раз, как только он приближался к пониманию нереальности происходящего, дурманящие чары снова утаскивали за собой: один удар сердца – и все вопросы теряли значение.       – Ты боишься меня, Тео? – в Ее словах он слышал обиду, что проскальзывает у дальних родственников, которых пугаются дети. – Я всего лишь беспристрастная.       Отсутствие страха и настораживало Юберна.       – Позволь рассказать тебе историю об одном грязном боязливом оборванце, который не справился с подарком Волшебницы роз.       Если существовал сон во сне, Она умела создавать многослойные, объемные иллюзии: они сидели уже не посреди розового сада, а были где-то во двориках Виуны, и все последующие образы и миражи ощущались так реалистично, как если бы были личными воспоминаниями Тео.       Незнакомые мужчине закоулки дышали тайнами веков — их булыжники хранили отпечатки тысяч судеб, а теневые ниши шептали истории, что никогда не увидят солнечного света. Стены домов, изъеденные дождями, плакали зеленоватой плесенью, но в тот день узнали куда больше дворцовых сводов.       Узкое пространство меж убогих строений густело от запахов — прелая солома смешивалась с дымом очагов, а кожа и металл сплетались в аромат человеческого существования. Окна-щели, как прищуренные глаза, мерцали тусклым светом свечей, намекая на жизнь, что пряталась за толщей кирпича.       И вот, когда луна скользнула серебряной монетой меж ветхих крыш, переулок огласился шелестом — не ветра, а чего-то неземного. Воздух содрогнулся, и тьма расступилась перед Ней.       Волшебница явилась как сон, материализовавшийся из самых нежных лепестков. Ее платье — живая ткань, сотканная из самих жилок листьев — струилось водопадом зелени в мрачном царстве теней. Глаза Ее — два поддернувшихся льдом озера — отражали мудрость тысячелетий и в то же время – трепетность, что способна исцелить любую рану.       В углу переулка, среди кучи отбросов и осколков разбитых горшков, съежилась тень — не просто тень, а человеческое отчаяние, обретшее форму. Оборванец, что жизнь вытоптала своими сапогами, дрожал не от холода, а от собственной никудышности. Его лохмотья – некогда одежда – висели рваными флагами бесчисленных неудач.       Природа была щедрой художницей, когда лепила черты этой безродной дворняжки — каждая линия, каждый изгиб говорил о благородной крови, что никогда не текла в его венах.       На чумазом лице ярче всех солнц горели янтарные глаза.       Священный свет коснулся его изможденного лица, и произошло чудо – не магическое превращение, а что-то большее. В глазах нищего вспыхнула искра, дремавшая под пеплом безысходности. Волшебница не просто увидела его — Она узрела душу, что сияла ярче всех цветущих роз в Ее сокровенных оранжереях.       Красота встретила уродство, величие — человечность, совершенство — изъяны. Переулок больше не казался угрюмым — он стал свидетелем таинства, когда два мира соприкоснулись в одном дыхании, и слова повисли в воздухе.       Гидеон, но еще не Барне.       Ему пятнадцать. И впереди его ждали корона, слава и почет завоеваний. Пока он этого не знал, как и не знал, что умрет, обезумев.       – Чего бы ты хотел, дитя?       Оборванец простер к Ней руки, как утопающий – к спасительной соломинке:       – Чтобы больше никто не смел топтать мою душу взглядом свысока!       Оборванец был глуп. Оборванец ни разу за свое никчемное существование не видел магов и не знал, что тем не было никакого дела до человеческих судеб. Волшебница, упиваясь властью над чужой долей, улыбнулась — и в этой улыбке таилось предзнаменование:       – Пусть будет так. Но знай — в каждом уголке Эстэш должен расцвести куст роз, ибо красота – твоя цена величия.       Роскошь, изобилие, процветание – все это лишь за то, что он будет исправно высаживать цветы по всей стране? Ему было не дано понять Волшебницу.       Так начался танец обмана, и задники сменились: Тео оказался в знакомых комнатах дворца. Оборванец, облачившись в шелка лицемерия, женился на дочери королевского рода – не по велению сердца, а по расчету холодного ума. Рука об руку с тестем, точно два голодных волка, они принялись пожирать соседние земли, кроя из крови и стали корону будущей империи.       Родился Аарон – первенец, что должен был стать радостью отцовского сердца. Но оборванец взирал на сына теми же глазами, что и на супругу – как на шахматные фигуры в игре, где ставкой была гордость. Любовь не цвела в его груди – там буйствовали лишь три губителя: Жадность точила свои когти, Тщеславие надувалось павлиньими перьями, а Азарт метал кости судьбы.       Гидеон, уже Барне.       Ему двадцать один. И впереди его ждали одиночество, подозрения и ненависть к самому себе. Пока он этого не знал, как и не знал, что сам накликает на свой род несчастье.       Власть опьянила его сильнее вина, влияние кружило голову пуще благовоний. И когда прежний король сошел в могилу, новоиспеченный владыка воззрел к своей покровительнице с новой просьбой – алчной, как пасть гиены:       – Подари мне свою любовь, чтобы я мог завоевать весь мир!       То сияние, что Она когда-то рассмотрела в глазах молодого Гидеона, обернулось вовсе не благородством и амбициями.       В глубине души, в тайных чертогах самосознания, жил страх – холодный, как зимняя могила. Он был королем, но душа его оставалась той же – малодушной, гнусной и трусливой, словно испуганный щенок, спрятавшийся под троном из золота и слоновой кости. Царь мира, но нищий духом, повелитель тысяч, но раб собственных страхов. Косые взгляды мерещились ему повсюду – в зеркалах, в глазах придворных, даже в собственной тени.       Волшебница же... О, сердце Ее было не садом невинности. С хищным удовольствием Она взирала на его метания, ибо знала: каждое исполненное желание – это еще один корень в сплетении, что Она наращивала вокруг его души.       Когда весна одарила мир новой жизнью, в Виуне раздался первый крик маленького бастарда. Но вместо радости в сердце государя поселился ужас – король содрогнулся, впервые пробудившись от кошмарного сладкого марева.       Младенец смотрел на него глазами-близнецами – теми самыми глазами, что каждое утро встречали из зеркальной глади. Глазами, полными горечи, самоненависти и его собственного же проклятья. Они отражали душу оборванца, и не было в них ни капли любви: лишь пустота, что пугала больше самой смерти.       – Не хочу его видеть! – воскликнул Гидеон, и голос его эхом прокатился по мраморным залам.       Барне стал подтверждением догадок Волшебницы: преподнеси бродяге мир в подарок, и он не будет знать, что с ним делать. Сделай его королем, и он умрет от понимания, что ничего не достоин. Тео четко осознавал одно: все те года, проведенные рядом, Она питалась ожиданием, когда душа Гидеона даст трещину.       Волшебница все знала наперед и человеческие пороки читала как открытую книгу, но вместо триумфа в тот день что-то больно кольнуло в сердце, которое, как Она думала, уже не способно к чувствам.       – Хорошо, мой повелитель. Ты не увидишь больше этих глаз, – и Ее голос зазвучал отголоском древнего пророчества. Справится ли нищая замарашка с новым испытанием? – Не тревожь больше мою душу своими желаниями, ибо моя любовь, отвергнутая единожды, превратится в силу разрушения: твоя империя рассыплется, как карточный домик на ветру, а все золото превратится в пыль.       И никто больше не видел волшебницу роз, и только ковры цветов напоминали о том, что та когда-либо была в жизни оборванца.       Тео молчал, впитывая увиденное. Это ведь был еще не конец.       – Зачем Волшебница роз послала сына во дворец?       – Ты хороший слушатель, Тео. – Они снова были в розовом оазисе, пропитанным густым влажным запахом цветов. – Ему суждено стать сорняком, несущим в себе смерть для моего сада.       Образы снова закружились, унося Тео в прошлое. Прекрасная молодая Женщина и совсем маленький мальчик, не знавший горя и печалей человеческой жизни, поселились под защитой ее дурманящей магии вдали от чужого любопытства: перед глазами сменялись их тихие мирные дни. К сожалению, Она не могла отделить свои воспоминания от чувств, и ей пришлось поделиться с Юберном ностальгией тех лет.       Непоседа был соткан из солнечных лучей и летнего ветра. Копна выгоревших белесых волос, вечно растрепанная и непокорная, торчала во все стороны, а в янтарных глазах искрилось озорство.       Он двигался как молодой жеребенок: порывисто, стремительно, не зная усталости. Колени были в ссадинах от бесчисленных приключений, рубашка неизменно выбивалась из штанов, а на носу красовались золотистые веснушки, словно солнце оставило на нем свои поцелуи.       Волшебница ему что-то кричала, но он лукаво улыбался матери и, делая вид, что не разбирает Ее слов, убегал все дальше.       Тео ни разу не слышал, чтобы его высочество искренне смеялся, но в детстве его смех был заразительным и чистым, заставляя даже самых угрюмых торгашек невольно улыбаться. В его беззаботном мире каждый день был праздником, каждая лужа — океаном, а каждое дерево — крепостью.       Мириам, не подозревающий, что Барне.       Ему десять. И впереди его ждали дворец, война и вселяющий в людей ужас титул – эрцгерцог империи. Пока он этого не знал, как и не знал, что завязнет в скитаниях по стране.       Их идиллия в одночасье разрушилась с появлением у калитки его – молодого наследника престола, копии Гидеона, уже давно Барне.       Тео одновременно знал и не знал такого Аарона: к тому моменту они уже учились на последних курсах Академии, но его обычно умиротворенное и добродушное лицо в воспоминаниях Волшебницы было искажено страхом и болезненной одержимостью.       Неистовство было во всем: как он стоял на коленях, как безуспешно пытался схватиться за подол Ее платья, распадающегося в его руках, как широко распахивались его веки, оголяя белизну вокруг подрагивающих зрачков.       Если Его Величество правда плох, как рассказывал его брат, может ли статься, что это – последний раз, когда Тео видит друга детства?       Наследник подслушал разговор царственных родителей.       Наследник узнал, что отец ни за что не полюбит бесполезного отпрыска от бесполезной женщины. И наследник понял, как сделать так, чтобы его заметили.       Наследник пришел просить у Волшебницы помощи, ведь если Волшебница поможет отцу в новых завоеваниях, тот обязательно обратит свой взор на сына.       Но даже Тео видел в этой просьбе трусость. Нет, не перед желаниями и смертью близкого любимого человека. Аарон ненавидел Гидеона Барне и вместе с тем смертельно нуждался в его признании. Смертельно нуждался быть значимым. Чтобы его похвалили, увидели.       Волшебница легко обличила в его сердце не чистое раскаяние, а такую же жажду, что и в сердце короля: чтобы больше никто не смел топтать его душу взглядом свысока, а тем более – отец!       Малодушный щенок.       Барне могли прожить в спокойствии свои жалкие жизни, но Барне всего было мало. Они проигнорировали предостережение Волшебницы, и ответом Ее было вечное напоминание того, чем Гидеон и Аарон так никогда и не стали.       Дальше Она попыталась запутать Тео, тасуя свои воспоминания – или то путалось само ее сознание после вырубки всех роз по Эстэш? – и они вновь оказались за Ее чайным столиком.       Охотник до последнего цеплялся за свои подозрения:       – Почему Волшебница роз не убила короля сама?       – После рождения сына я ушла глубоко в изучение своей магии и отказалась от физического тела, чтобы мочь быть сразу в каждой розе мира. Даже сейчас ты меня на самом деле не видишь, я лишь показываю тебе миражи.       – Получается, Она достигла бессмертия.       – Не совсем, ведь я жива только до тех пор пока не уничтожат последний розовый корешок. Да и, к сожалению, жизнью в мирском понимании это сложно назвать. Мы смеемся над колдунишками, которые используют искусственные сосуды, но впору смеяться над великими магами, что собственноручно превращают себя в неосязаемую магию.       Тео нутром чуял, что Она что-то недоговаривает. Может, Она не смогла его разлюбить, несмотря на то, что он сделал? Любила и просто попросила никогда не поднимать эту любовь со дна своего сердца присутствием?       Она вообще понимала свои чувства? Или стыдилась того, что испытывала к никчемному человечишке? Стыдилась и злилась, что Ее давно мертвое сердце зашлось из-за столь уродливого душой создания?       Стыдилась, что даже Ее благосклонность не исправила оборванца?       – Волшебница роз милосердно убила Гидеона, – да, пожалуй, лишь милосердие было любовью такой Женщины. – Столица полнилась слухами, что его хоронили с улыбкой на лице. За что всем остальным такие мучения?       – А чему ты так удивлен? – и в Ее выражении он увидел тень ухмылки эрцгерцога и даже немного опешил от этого. – То, что я долго прожила, не сделало меня святой. Мне не чужды простые женские слабости.       Тео не мог ответить Ей, осознавая, что и Она, и Ее чувства намного больше, чем может понять человек. Наверное, проживи он с Ее лет, они смогли бы говорить на равных, но сейчас он был не больше любопытствующего ребенка.       – Ты уже не маленький, позволь натолкнуть тебя на некоторые размышления. – Она, мнилось, знала все людские мысли. – Помнишь, сколько лет было Ците, когда та стала Юберн? А сколько лет было Элизе в то лето? Обеим впору было наслаждаться молодостью, но не становиться жертвами подковерных интриг.       Он не знал, за что именно правящий дом Барне дал в надел его отцу южные земли и почему Тео, сына обычного барона, взяли на учебу в Академию – читы Юберн не стало, когда ему было пять или шесть лет. Как и не знал, почему старик смог жениться на младшей дочери внезапно обедневшей фамилии, с которой у него разница была практически четверть века – кроме сестры и брата другой родной крови не было.       Какую грязь творил его родитель? Какую покрывал?       – Ты и сам знаешь, с чьего молчаливого равнодушия попускались такие вещи. Ты и сам знаешь, что Барне должны поплатиться за свое малодушие. Я дала им власть, но они решили искать силы в фальшивых авторитетах.       Волшебница была не лишена извращенной неумолимости: Она считала себя вправе испытывать человеческие души и злорадствовать, когда те обнажали свои пороки. Она замирала в хладнокровном ожидании их провала и упивалась своей точностью.       – Если Волшебница такая вездесущая и справедливая, почему не помогла ни Ците, ни Элизе? – он не думал, имеет ли право гневаться на Нее или судить. – Чем Она, зная и оставаясь в стороне, отличается от Гидеона или Аарона?       Волшебница не говорила. Она показывала.       Они были в столице, на окраине, в небольшом дворике младшей школы, и среди всех детей Тео – по иссиня-черным волосам, искре-взгляду из-под темных бровей и боевому фингалу под глазом – легко заметил маленького мальчика.       Микаэль Юберн, которому не сказали, что по крови он – Сатье. Он еще не знал, что...       – Прошу, хватит, – Она и не настаивала. Образы сменялись быстро, но они были настолько знакомы, что Тео безошибочно узнавал места. Свадьба. Смех Циты. Замершая беременность. Вторая. Выпуск брата. Война. Та ночь. Отъезд из Виуны. Первый крик. Учительница. Лиузе. Эрцгерцог. Лес.       Каждый раз, который он списывал на удачу или неудачу...       Тео видел со стороны и себя, и сестру и даже своего брата, и все воспоминания буквально сочились сожалением о том, что не получилось уберечь ни Циту, ни Элизу, и словно через свои маленькие чуда Она просила прощения за это. Миражи Ее, всесильной и всемогущей, были пропитаны глубокой виной и скорбью.       Она просила прощения за неотвратимость.       Она просила прощение за Себя.       Они молчали какое-то время, пока Она не повторила свое материнское проклятье:       – У него ничего не получится.       – Кристалл не сработает? – уж Она, источник болезни, знала наверняка.       – Дело не в этом. Магия может вылечить тело, но вернуть в это тело человека – никогда. Сиэль этого не знал, но маги после него взяли много греха на себя, чтобы доказать. Аарон давно утратил свою душу, свою разумность. Не я его так мучаю и не у меня вопрошай, за что такое наказание выпало на долю этого дитя. Его мучает мой сын, который не может, наконец, примириться. Даже если он принесет кристалл в Виуну, ничего уже нельзя сделать.       – Волшебница так далеко зашла, чтобы уничтожить Барне… Но почему Она решила рассказать мне об этом? Что Она хочет от меня?       Она наклонила голову и внимательно посмотрела на Тео, прежде чем покачать головой.       Тео не уловил момент, когда все завершилось – и было ли вообще: одно мгновение он – вроде бы – сидел в благоухающем саду с безымянной Волшебницей и слушал Ее рассказ, и вот – снова очутился посреди омертвевших домов зимнего Бада.       Она так и не ответила на его последний вопрос – или Тео Ее не понял?       Солнце осталось в той же точке неба, как если бы охотник вывалился из реальности всего на краткий миг.       После наваждения все теперь казалось плоским, и ладно – нарисованным, но как будто и вовсе кем-то придуманным. Как если бы Тео смотрел на прекрасную реалистичную картину с хорошим сюжетом, оттенками и композицией, но в то же время осознавал: все это лишь замысел невидимого художника. Творение, где у персонажей нет воли – только предначертанный путь.       Такой путь был и у Тео.       Но как плохой сон, все видения Волшебницы стремительно ускользали из памяти мужчины, и через несколько минут он бы и не вспомнил, что видел Ее, если в руке не осталось единственное подтверждение правдивость тех миражей – алая роза, налитая цветом и жизнью. Та самая, что бутоном лелеяла Женщина.       Он поспешил убрать цветок за пазуху – Тео помнил, что его высочество сделал с предыдущим – и быстрее зашагал в сторону конюшен.       Теперь и он чувствовал приближение развязки их путешествия.