Неуместный

Новая школа. Новые лица. Новые правила. Новая боль. Лололошка — красивый, высокий четырнадцатилетний парень. Он выделяется из толпы. Не только из-за роста и уверенной осанки, не из-за чёткой линии подбородка или стройных черт лица. Дело в глазах. Гетерохромия. Один глаз — светло-голубой, почти прозрачный, как талая вода весной. Второй — тёмно-синий, будто в нём уместилось всё ночное небо. Эти глаза всегда цепляют — особенно тех, кто не привык к чужой боли. Взгляд Лололошки холодный, будто он смотрит сквозь людей, видит их насквозь — и не ждёт от них ничего хорошего. У него каштановые волосы, неаккуратно подстриженные, будто машинкой в домашних условиях, с немного неровной чёлкой, падающей на лоб. Он не любит, когда её трогают. Каждый день он носит одну и ту же одежду — белую футболку, белую зипку с чёрным капюшоном, чёрные штаны, украшенные голубыми цепочками. На шее болтается голубой клетчатый шарф, даже в тёплые дни. На глаза — голубые солнцезащитные очки, даже в пасмурную погоду. Это его броня. Его граница. Его защита. Когда вещи идут в стирку, он надевает чёрную футболку и старые чёрные шорты. Всё просто. Всё тёмное. Чтобы не привлекать лишнего внимания. Его прошлое — это нож, воткнутый в спину. Каждый день он живёт, будто с этим лезвием, глубоко в теле. Ему было десять, когда умер отец. Инфаркт. Внезапный. Лололошка тогда ничего не понял. Просто сел на пол в коридоре, обхватил колени и смотрел в стену, пока не стемнело. Мама после этого быстро сломалась. Сперва были таблетки, потом водка, потом всё, что попадалось под руку. Через пару месяцев появился Кирилл — новый мужик в их жизни. Сначала он просто приходил по ночам, и Лололошка слышал, как они трахаются через стену. Потом мама забеременела, и они поженились. Кирилл стал его отчимом. Точнее, стал тем, кто имел на него право орать, бить, унижать. Иногда — со скуки. Иногда — "для воспитания". А чаще — просто потому, что пил. Они с матерью пили много. Запойно. Вместе. Даже во время беременности мать бухала, как лошадь. Иногда Лололошка смотрел, как она, с опухшим лицом и тупым взглядом, ковыряется в пустом холодильнике, и думал: это не моя мама. Но потом вспоминал, какой она была раньше — и начинал ненавидеть себя за эти мысли. Деньги с зарплаты они тратили на алкоголь. Остатки — на какую-то еду. Иногда. Бывали дни, когда он ничего не ел. Шёл в школу с пустым желудком, сжав зубы, и никому не говорил ни слова. Потому что знал: никого это не волнует. Из-за долгов и кредитов пришлось переехать. Сменить город. Якобы начать всё с нуля. Новый дом. Новый район. Новая школа. Но всё осталось по-прежнему — мама и отчим продолжали пить, продолжали кричать, продолжали бить. Иногда по пьяни, иногда — просто потому что он был рядом. Он не сопротивлялся. Не плакал. Не злился. Уже давно. Он привык. Четыре года. Четыре года боли, тишины и одиночества. Четыре года он не называл свою маму "мамой". Четыре года учился выживать. Не жить. А просто — не сломаться.