Город: Немертвые

      Когда Немо завалился в лобби Отеля с Эриком Саем на плече, там вдруг установилась поразительная тишина. В тот момент он мог поклясться, что слышит, как стрекочут и перескакивают из головы в голову одни и те же мысли: «Умер?», «Жив?», «Ранен?», «Убит?», «Немо виноват?», «Конечно, Немо виноват! Разве бывает иначе?» Призраки замерли по стойке смирно, наблюдая своими черными, ничего не выражающими глазами за тем, как парень, покряхтывая от усталости, дотащил чужака до стойки Карла. Управляющий же встречал его подчеркнуто бесстрастно, словно даже в худшем из возможных сценариев не мог себе позволить среагировать на очевидную провокацию.       – У вас тут вообще коридорные водятся? – проворчал Немо, всем своим видом демонстрируя, как он замучился тащить бесчувственное тело. – Или как меня выгнали в тот раз, вообще с персоналом беда?       – Что с господином Саем? – сдержанно поинтересовался Карл. – Ему требуется помощь?       – Перебрал чутка, – выразительно двинул бровями нарушитель спокойствия. – Знаешь, на дружеских попойках это иногда бывает. Ну а я слишком хороший парень, чтобы бросить друга в беде.       То, что он нагло врет, было понятно Карлу с первого взгляда, но теперь, когда стало очевидно, что чужак жив и просто в отключке, остальное было уже не так важно. В конце концов, у Немо хватило мозгов притащить его сюда, а не к себе в берлогу, и стоило принять это во внимание. Управляющий даже не кивнул – как будто просто едва заметно дернул подбородком, – и рядом тут же нарисовались два безликих служащих, которые наконец сняли груз с плеч Немо и, поддерживая все еще не очнувшегося Эрика Сая с двух сторон, вместе с ним направились к лифтам.       – Если придет в себя и будет про меня спрашивать, скажи, что мы с тобой не пересекались, а его принесло течением в тростниковой корзине, – наблюдая за тем, как чужака увозят наверх, проговорил парень.       По нему, как всегда, сложно было понять, шутит он или говорит серьезно, но Карл знал Немо достаточно давно, чтобы отметить про себя – тот чем-то озабочен. Впрочем, проблемы и жизненные передряги этого парня совершенно не входили в сферу интересов или беспокойства управляющего Отелем и потому он не стал себя утруждать какой-либо реакцией на его слова. А когда в следующий раз оторвал взгляд от своей регистрационной книги, куда исправно вносил время ухода и возвращения своих постояльцев, Немо в лобби Отеля уже не было.       Город тяжело, задыхаясь от натуги и покрываясь липким потом, переваливался через границу очередного утра. По улицам стлался зловонный туман, в котором ноги вязли почти как в настоящей трясине, и Немо, по обыкновению, понесло наверх. Он взобрался на одну из ближайших крыш и сел на самом ее краю, натянув капюшон толстовки поглубже на лоб и отстраненно разглядывая медленно выступающие из рассветных сумерек очертания зданий и улиц.       Немногочисленные электрические отблески, разбросанные по району – скорее блажь, чем жизненная необходимость – гасли, погружая Город в привычную угрюмую хмарь. Вечная поздняя осень, которая никак не может разродиться первым снегом и скрыть под ним собственное уродство. И лишь пара огней в здании напротив продолжала упрямо гореть: в номере Эрика Сая, и – внезапно – этажей на двадцать ниже. Немо несколько секунд смотрел на этот второй огонек совершенно бездумно, не откликаясь на него ни единой мыслью. И лишь потом голова его снова начала работать.       Еще один чужак? Точно нет. Во-первых, он бы знал. А во-вторых, новичков всегда селили на самом верху.       В старых номерах не проводили уборку. Их вообще не открывали без нужды, и попасть туда можно было только с помощью мастер-ключа, который хранился у Карла и копию которого сам Немо исправно обновлял каждый месяц. Логика старика в этом отношении оставалась для него глубоко неясной: какой смысл менять все замки и ключ, их отпирающий, но при этом хранить его в одном и том же месте и даже код на сейфе не менять.       Так или иначе парень всегда считал, что обладает к этим номерам эксклюзивным доступом и никто, кроме него и, собственно, самого Карла, туда попасть не может. Так что единственное логичное объяснение, которое сейчас приходило на ум, это что управляющему внезапно понадобилось порыться в старых хрониках. А учитывая, что подобное старику было не слишком свойственно, повод должен был быть достаточно весомый. И раз так – стоило, наверное, тоже поучаствовать в процессе.       У Немо не было никакого желания возвращаться в холл и ждать лифта, лишний раз привлекая к себе внимание и таким образом оповещая о своих намерениях всех там присутствующих. Поэтому он, максимально сократив расстояние для прыжка, перебрался с одного здания на другое, а потом начал подниматься вверх по фасаду, цепляясь за архитектурные украшения фасада. Был готов к тому, что свет на нужном ему этаже вот-вот погаснет, как бы насмехаясь над его самоуверенностью, но, к удивлению парня, тот продолжал гореть.       И где-то за пять с лишним метров до своей цели Немо внезапно понял, что это был за номер.       Восемьсот восемьдесят седьмой. Номер Полин. Конечно, это был номер чертовой Полин. Город словно говорил ему: «‎Я знаю, что ты задумал, и я, как всегда, на два шага впереди».       Почти вживую услышав это насмешливо-снисходительное замечание у себя в голове, парень скрипнул зубами с досады, но не остановился и буквально в один прыжок преодолел‎ оставшееся ему расстояние.       Это действительно был номер Полин: он узнал его сразу, едва только бросил первый взгляд на стену перед кроватью. Та вся была завешана фотографиями, на которых лицо улыбчивого мальчугана мешалось со снимками детского велосипеда с погнутой и забрызганной кровью рамой. Этот велосипедик начал появляться повсюду, как только Полин впервые вышла из Отеля. Сначала ненавязчиво и почти незаметно: на рекламных плакатах и в витринах магазинов, еще целый и новенький. Но чем дальше она продвигалась вглубь собственного чувства вины, тем навязчивее он ее преследовал – с веселеньким треском звоночка выезжал из-за угла, манил собой в конце коридора или вовсе сбивал с ног, рыча как заправский харлей.       Полин так и не смогла простить себя. Не смогла принять тот факт, что сама в тот момент была ребенком, а значит, не могла в полной мере нести ответственность за другого такого же ребенка. Может быть, упав в настойчиво зовущие ее к себе объятия Шона, она искала вовсе не защиты, а напротив – наказания. Может, отдаваясь человеку, подавлявшему и день за днем понемногу уничтожавшему ее, она восстанавливала некую вселенскую справедливость в собственном понимании.       Не особо надеясь на успех, Немо дернул оконную раму, но та поддалась неожиданно легко и гостеприимно, как если бы только его и ждала. Еще пара секунд, и вот он уже внутри номера.       Здесь все еще пахло духами Полин, а постель так и осталась незаправленной с того самого утра, когда девушка поднялась с нее в последний раз, не зная еще, что больше сюда уже не вернется. На секунду парню даже подумалось, что, коснись он простыней, ощутит исходящее от них тепло. Однако делать этого он не стал и вместо этого сосредоточил свое внимание на заклеенной фотографиями стене.       Удивительно, но сейчас ему было очень сложно вспомнить, как Полин выглядела. Кажется, она была блондинкой, но это все, что Немо мог сказать наверняка. Ее образ запечатлелся в его памяти больше ассоциациями и впечатлениями, чем конкретными линиями и формами. В ней было что-то трогательное, но в то же время – неуловимо порочное. Последнее, быть может, происходило из ее собственной бесконечной убежденности, что она – плохой человек. Она думала о себе плохо, а потому бессознательно тянулась к плохому. Тянулась ко всему, что неминуемо должно было ее разрушить.       Когда они с Шоном встретили Ками, Эда и Керри, поначалу все было относительно нормально. Эд не претендовал на роль альфы в стае, предпочитая давать советы и рассуждать, а не принимать решения и нести за них ответственность, и потому мужчины легко нашли общий язык. Ками же своим приоритетом поставила благополучие Керри, а все остальное волновало ее уже в куда меньшей степени.       Динамику тех двоих вообще сложно было назвать здоровой хоть в какой бы то ни было степени. Да, безусловно, Керри вполне профессионально давил на жалость, вечно прячась за плечом Ками, которая, как бойцовская собака, готова была броситься на любого, кто подойдет к нему с сомнительными намерениями. Касалось это не только охотников или кого-то подобного, но и остальных членов Пятерки, большинство из которых прекрасно видели, что парнишка висит на них мертвым грузом и чаще мешает, чем помогает.       Но назвать Ками просто взбесившейся курочкой-наседкой тоже было бы не совсем правильно. Оставаясь со своим «‎цыпленком» наедине, она резко меняла модель поведения: становилась властной и доминирующей, а Керри, как и положено послушному мальчику, без проблем и с удовольствием ей подчинялся. Свечку Немо не держал, но вполне допускал, что за закрытыми дверями пацан не ограничивался просто подношением тапочек и массажем плеч.       Сложно было сказать, знал ли об этом Эд – или точнее было ли ему не плевать, поскольку на момент встречи в Городе они с Ками уже давно не были ничем друг другу обязаны. Но, так или иначе, возникновение симпатии между ним и Полин стало всего лишь вопросом времени. Поначалу, конечно, та была исключительно дружеской, поскольку именно Эд и Полин занимались основной работой по анализу и систематизации собранных наблюдений, в то время как остальные предпочитали практику теории. Но постепенно количество проведенных бок о бок над кучей макулатуры часов дало о себе знать, и однажды Полин, в очередной раз выхватив порцию претензий от Шона и остро нуждаясь в поддержке и утешении, нашла и то, и другое в объятиях своего друга и напарника.       После первого раза оба приняли твердое решение, что случившееся никогда не должно повториться. Но ущерб уже был нанесен, и подспудное стремление Полин к саморазрушению пробудило внутри Эда его внутреннего садиста, а сам он стал для нее кем-то сродни запретного плода, жажда которого постепенно затмевает собой здравый смысл. Так что продолжение стало всего лишь вопросом времени.       Сейчас было уже сложно сказать, нарочно ли Город привел Керри к их рабочему кабинету той ночью, но Немо вполне допускал, что и бессонница, и внезапная потребность в самостоятельности накатили на паренька не просто так. Хотя, конечно, все это могло быть просто паршивым совпадением – совпадением, которое так или иначе с вами происходит, когда вы теряете осторожность и забываете о своей основной цели.       Конечно, он пообещал молчать, глядя Эду и Полин прямо в глаза и заверяя, что их личные дела его вовсе не касаются. И, конечно, рассказал обо всем Ками той же ночью – ей даже не пришлось особо давить на парня, просто пожать плечами и демонстративно потерять к нему интерес. Мысль о том, что его заботливая «‎мамочка» и госпожа в одном лице, будет в нем разочарована, напугала Керри до полусмерти, и он выложил все как на духу.       Впоследствии, анализируя все события тех дней, Немо всегда спотыкался именно на этом моменте – на фигуре Камиллы и тех причинах, что заставили ее поступить так, как она в итоге поступила. Они с Эдом давно расстались, и при этом внешне все выглядело так, будто они не имели друг к другу никаких претензий. По крайней мере, известия о его семье, оставшейся в мире чужаков, женщину особо не впечатлили и не расстроили.       «‎Так они были там, а Полин – здесь, – веско отметила Бина, когда он обсуждал всю эту историю с друзьями. – Это совсем разные вещи, милый».       Почему именно они разные и чем одно отличалось от другого, Немо так и не понял в полной мере, но в конечном счете именно Ками стала тем человеком, кто обо всем рассказал Шону. А Шон в свою очередь сделал именно то, чего все сторонние наблюдатели от него ожидали: взял одно из ружей, которые они добыли в полицейском участке, и пристрелил Эда и Полин прямо во время их работы над очередными справочными материалами, после чего вышиб мозги уже себе.       Ками и Керри продержались еще где-то неделю, но на этих двух лошадок ставок уже никто всерьез не делал.       Аполло считал, что Полин сама сделал свой выбор: и когда впервые поддалась настойчивости Шона, отдав ему свое тело, и позже, когда позволила себе влюбиться в Эда.       «Ее отправили сюда не за этим, – словно само собой разумеющееся отмечал ключник. – Город хотел, чтобы она примирилась со своим прошлым, а не продолжала заниматься бессмысленным саморазрушением. Но мы можем лишь указать дорогу, а идти по ней или нет – всегда выбор самого человека. И свой Полин сделала».       Так распалась Великолепная Пятерка – под грохот выстрелов и конфетти из разбрызганных по стенам мозгов. И в этом смысле Городу оставалось только поаплодировать: да, Он, безусловно, мог уничтожить чересчур много о себе возомнивших гордецов грубой силой. Смести их волной охотников или просто обрушить на их голову здание. Но не поступил так – до самого конца, даже когда среди местных поползли шепотки о том, что Пятерка вот-вот найдет вход в Обелиск, Он играл по своим правилам и не отступил от них ни на йоту.       Именно поэтому Немо искренне верил в то, что в его случае будет так же. Если он честно разгадает загадку и найдет способ совершить невозможное, Город ему позволит. Просто потому что именно так все здесь и работало: упорство вознаграждалось, а слабость и трусость всегда приводили к неизбежному провалу. Парень не был ни слабаком, ни трусом – а значит, по его собственному глубокому убеждению, более всех прочих заслуживал права предстать перед Создателем и лично задать ему несколько наболевших вопросов.       – У тебя не вышло, Полин, – проговорил он, обращаясь в пыльную, стылую тишину давно покинутого номера. – Ты честно пыталась, но у тебя не вышло. А у меня выйдет. Я доберусь до Него. И спрошу за нас обоих.       Словно отвечая ему, за спиной Немо кто-то тихо вздохнул, и тот рефлекторно дернулся, оборачиваясь. Был готов увидеть кого угодно, начиная с Карла и заканчивая – чем черт не шутит – Эриком Саем, который каким-то образом умудрился проснуться и отыскать его. Но постель по-прежнему была пуста, и лишь запах женских духов на секунду усилился, словно их обладательница только что прошла мимо него.       После смерти Полин остальные переродились в заблудших, как и прочие погибшие здесь чужаки.       Немо видел девушку еще пару раз на улицах. Однажды даже, поддавшись необъяснимому порыву, поговорил с ней. Это было странное ощущение: разговаривать с той, за кем так пристально следил много недель, но кто вовсе не догадывался о твоем существовании. Конечно, он не сказал ей, что был там в тот вечер, когда Шон, преломив ее слабое и неуверенное сопротивление, вошел в ее номер, чтобы уже не выйти до самого утра. Не сказал, что наблюдал за злополучным разговором Ками и Керри. Или о том, что видел, как Шон взялся за ружье.       Впрочем, прощения за все это Немо тоже просить не стал. Как и задавать вопросы о том, что же именно Полин и остальным удалось узнать. Они просто обменялись парочкой ничего не значащих реплик, как если бы решили завести дежурную светскую беседу в слишком долго тянущейся очереди за продуктами.       Быть может, тогда был его последний шанс – в равной мере узнать правду или рассказать ее. Но он тоже сделал свой выбор и просто позволил Полин уйти – бесследно раствориться на этих серых обшарпанных улицах, унеся с собой все свои тайны.       Ничего не говоря, но ощущая, как невысказанные слова – бессмысленные, никому уже ненужные сожаления – буквально распирают его горло, Немо провел ладонью по подушке, на которой, кажется, все еще оставался отпечаток женской головы.       А потом его взгляд вдруг зацепился за едва видимый бумажный уголок, торчащий аккурат из-под нее.       Несколько секунд парень стоял без движения, отстраненно размышляя, видел ли он его раньше – и вообще, подходил ли хоть когда-нибудь столь близко. Так и не придя ни к каким выводам, он просто подцепил листок пальцами и вытянул его на свет.       Судя по всему, Полин оставила здесь это в день своей гибели – по крайней мере, бумага не выглядела так, будто на подушке, ее скрывавшей, хоть раз кто-то лежал. Это был листок из хорошо знакомого Немо блокнота, разлинованного синими строчками. Бумага достаточно плотная, чтобы сохраниться в течение нескольких лет, чернила яркие и отчетливые, почерк – твердый, слегка островатый и прыгающий в тех местах, где Полин переставала поспевать за собственной мыслью.       «Спящий. Никто не говорит о нем прямо, но очень многие постоянно на него ссылаются. Судя по всему, это какое-то местное Божество, но информации о нем катастрофически мало: мы не нашли ни одной книги или рукописи, где его происхождение и смысл объяснялись бы хоть сколько-нибудь внятно. Местные о нем говорить отказываются и вообще смотрят странно, когда задаешь этот вопрос. Словно я прошу их объяснить значение слова «‎небо» или «‎свет». Небо сверху, свет светит, Спящий спит. В этом нет никакого особого глубокого смысла, это просто так.‎‎       Поэтому мне не оставалось ничего, кроме как уцепиться за бессмысленные крохи.       Почти с самого начала все мы замечали, что сон в Городе совсем не похож на сон в нашем мире. Здесь не снятся сны. Более того – сон, как таковой, нам в принципе не особо нужен, как не нужна еда или вода. Спим мы скорее по привычке и из-за психологической потребности каждого человека хотя бы несколько часов в день остаться наедине с самим собой за закрытыми веками. Потребность во сне становится эквивалентной потребности в разгрузке мозга. Эмоциональная и интеллектуальная усталость накапливается, и нам просто необходимо сбавлять обороты, чтобы окончательно не сойти с ума.       Сон приносит с собой воспоминания. Он возвращает нас к нашему исконному облику. Иногда вполне буквально. Во сне мы те, кем были до того, как попали сюда. Это не сны, это буквально воспоминания о прошлом.       Заметка на подумать: может, именно поэтому охотники совсем не спят?       Но что, если мы не видим снов, потому что сами находимся во сне? Но не в своем, а чьем-то чужом? Что, если Спящий действительно существует? Не сводится ли таким образом наша задача по возвращению в реальный мир к тому, чтобы разбудить его?»‎       Немо прочитал эти несколько абзацев два или три раза, а потом снова вернулся взглядом к самому началу.       Спящий.       Что они вообще знали о Спящем кроме того, что все вокруг постоянно поминают его на разные лады? Признаться, парень никогда всерьез не задавался вопросом о том, откуда вообще взялись эти выражения: «не дай Спящий», ‎«Спящий тебя раздери» или ‎«слава Спящему». Так ребенок, повторяя за родителями их любимые фразочки, не особо вдумывается в их смысл и значение ‎– просто запоминает контекст и воспроизводит их потом в аналогичном.       От кого он вообще впервые услышал про Спящего? И было ли это в самом деле важно? Почему именно этот листок остался здесь, а не болтался где-то в Городе, как все остальные записи Пятерки? И был ли он вообще здесь все эти годы?       – Разбудить его, – тихо повторил Немо последние слова из записи. Те отразились от стен легкой, но почти физически ощутимой вибрацией, а потом беззвучно ухнули вниз и впитались в ковер.       Бессмыслица.       Парень сдернул со своих мест оставшуюся пару подушек, встряхнул одеяло, снял простыню и даже перевернул матрас, но больше ничего не нашел. Ни записок, ни намеков, ни даже нарисованного в пыли смайлика.       У него в руках уже были все ответы – там, в папке под номером 887. Но он решил посмаковать момент, отложить ее изучение на потом, чтобы провести его в подобающей атмосфере и со всей торжественностью и вдумчивостью – а еще подальше от пронырливого носа Эрика Сая. И в итоге сейчас у него не осталось ничего, кроме неприятно царапающих воспоминаний о далеком прошлом и листка с размышлениями о несуществующем персонаже, который вполне мог оказаться всего лишь частью местного фольклора, утраченного за прошедшие годы.       Под горлом густо и горько плеснуло досадой, и Немо, не оборачиваясь на учиненный им разгром, выбрался из окна наружу. Пара прыжков – и вот он снова на соседней крыше.       Утро все продолжало разгораться, разгоняя по переулкам густой комковатый мрак. Со стороны так не выглядело, но солнце определенно уже взошло – парень видел его первые блекло-желтые проблески где-то в стороне завода.       Вторая мысль легко встроилась в логику первой: значит, Шай была там.       Они ведь так и не виделись с той злосчастной ссоры на кухне, и хотя с тех пор прошло едва ли больше суток, по ощущениям, все это приключилось просто невероятно давно. Немо с тех пор не возвращался домой и вполне допускал, что сестра тоже. Завод всегда был ее уютной гаванью, куда она сбегала от их размолвок. Помнится, накануне появления Эрика Сая они тоже о чем-то повздорили, но та ссора казалась мелочью по сравнению с тем, что случилось прошлой ночью.       Им всегда необыкновенно легко удавалось делать вид, что ничего не происходит – и что ничего не случилось. Проходило время, они оба остывали и словно откатывались к предыдущему сохранению: тому самому, где все было хорошо и никто еще не успел сказать или сделать что-то непоправимое. Но нужно признать, что в последний раз он перегнул палку. Был в крошечном шаге от того, чтобы перестать говорить или упрашивать и просто схватить ее, прижать к себе, невзирая на сопротивление, а дальше будь что будет. Интересно, поступи он так, сделай этот роковой последний шаг – может быть, им обоим уже стало бы легче? Она бы его отвергла, он принял и пережил это и… все просто бы закончилось.       Просто. Хах. Ничего на свете не было бы сложнее, чем пережить нечто подобное. Ведь в этом уродливом, перевернутом с ног на голову мире они были друг для друга единственной отдушиной. Перестать друг друга мучить означало бы также перестать спасать, лечить, оберегать и защищать. Стоило ли оно того? Имела ли свобода смысл, когда подразумевала, что вместо сердца у тебя будет дыра в груди? Ни боли, ни радости, ни отчаяния, ни надежды – ничего вообще.       Вот кем была для него Шай – всем и сразу. Потерять ее означало потерять слишком важную и ценную часть самого себя. И Немо по-прежнему не был к этому готов.       Парень все продолжал думать об этом, а ноги уже сами несли его к заводу и маленькое солнышко в его груди с каждым прыжком разгоралось все сильнее, как если бы на самом деле у него и правда по-настоящему никогда не было выбора.       Сквозь выбитые окна заброшенного цеха просачивался свет – приглушенный, робкий, распространяемый гирляндами небольших интерьерных фонариков. Шай как-то давно нашла их в одном из местных магазинчиков и потратила целый день, чтобы развесить все гирлянды по ржавеющим станкам и осыпающимся стенам. Ее брат тогда всерьез волновался, как бы наутро все ее усилия не пошли прахом, а Город не вернул фонарики на их законное место, но, к его удивлению, Создатель в тот раз пошел им навстречу и закрыл на эту маленькую вольность глаза. Именно после того случая Шайни и уверилась в своей исключительности и в том, что Город относится к ней иначе, чем к прочим. Немо с ней не спорил – ему было достаточно собственного неприятно скребущего под кожей чувства, что эти фонарики были не большей уступкой, чем пара живых цветов в камере смертника. И значили не больше того. Но разделить это чувство с сестрой и тем самым погасить восторженный огонек в ее радостных синих глазах показалось ему тогда неоправданно жестоким.       Скоро он услышал и музыку – ту самую, что Шай распространяла вокруг себя, как облако запаха. У каждого из них здесь были свои способности – Немо прыгал по зданиям на манер Человека-паука из комиксов, Ури мог менять обличье по своему желанию, а Шай притягивала солнце и источала музыку. Самые бессмысленные способности посреди Города, населенного монстрами, и в то же время самая главная причина оберегать ее.       «Решила устроить себе утреннюю тренировку? – подумал парень, привычно взбираясь по неровной кирпичной кладке к окнам, плещущим золотисто-грезовым светом. – Все еще злится? Или… может, скучает?»       Второе предположение заставило его сердце на мгновение сладко замереть в груди. Конечно, скучает. Так же сильно, как и он все это время скучал по ней. Осторожно устроившись в оконном проеме и убедившись, что его появление осталось незамеченным, парень замер, не в силах заставить себя нарушить уединение сестры.       Шай кружилась по пустому заводскому цеху, на сильных музыкальных акцентах вскидывая руки вверх и как будто пытаясь дотянуться до чего-то – или кого-то – за пределами ее досягаемости. Ее танец был полон грусти и томления, и музыка, что сопровождала его, буквально выкручивала Немо внутренности, каждым своим аккордом нашептывая ему, что девушка тосковала именно о нем, ждала именно его и чувствовала себя без него такой же потерянной, каким и он сам ощущал себя в одиночестве. Глядя на нее, парень чувствовал, как какая-то важная деталь его пазла вдруг встала на место. Как будто не было той ночи и их ссоры, как будто не было ее перепуганных глаз, полных слез, и его горького, саднящего в горле раскаяния. Вот сейчас он приблизится, и она, тоже уже забывшая обо всем, просто бросится к нему на шею, и они буду жить дальше – точно так же, как и все разы до этого. Потому что, ну, разве могло быть иначе?       Немо уже набрал в грудь воздуха, чтобы позвать ее по имени, но в тот момент, следя за вспорхнувшими в очередном отчаянном жесте руками сестры, он вдруг заметил стоявшее в тени кресло, которого определенно раньше тут не было. Как не было и того, кто в нем сидел и, как и брат Шайни, безотрывно следил за экспрессивным выступлением маленькой танцовщицы. В полумраке Немо не узнал его, догадался о том, кто это, скорее, по манерной позе и сочетанию белой рубашки с жилеткой, чем по лицу.       Аполло, закинув ногу на ногу и изящно подперев подбородок пальцами, наблюдал за танцем его сестры и привычная самоуверенная усмешка на его губах совершенно явственно давала всем понять, что он считает себя его единственным зрителем и адресатом.       – А какого, собственно, хрена? – Голос Немо ощутимо дергался от эмоций, но ему удалось сдержать себя настолько, насколько это вообще было возможно. Он даже не стал ничего громить и швырять, просто спрыгнул с окна в цех и так и замер около стены, сунув руки в карманы и переводя наполненные клокочущей темнотой глаза с одного на другую и обратно.       Музыка мгновенно оборвалась. Шай, поймав его взгляд, пугливо втянула голову в плечи, словно ребенок, которого застали по локоть в спрятанном на зиму варенье.       – Это… не то, что ты подумал, – тихонько выдавила она, и тут же смолкла, видимо, сама осознав, насколько жалко это прозвучало.       – А что я должен был подумать? – поинтересовался ее брат, выразительно изгибая одну бровь. Видеть испуг и растерянность девушки было приятно, словно брызнуть холодной водой на место свежего ожога.       – Аполло, он… он просто хотел посмотреть, как я… – Она рвано махнула рукой, словно забыв, как называется то, чем она только что тут занималась. Лично у Немо на языке горчило только одно слово – предательство.       – Не нужно, Шай, – негромко перебил ее ключник, наконец решив вступить в разговор и поднимаясь из своего кресла. – Я в состоянии сам за себя ответить. – Он бросил на нее короткий ободряющий взгляд, которого она даже не заметила, а потом повернулся к Немо. – Это я попросил твою сестру станцевать для меня. В Городе осталось слишком мало красивого, так что я просто не мог отказать себе в удовольствии совместить приятное с полезным. Понимаю, что для тебя это личное, но…       – Тут тебе не театр, – прервал его Немо, ощущая, как злость тонкой паутиной слюны повисает на его губах. – Да и какой театр стал бы давать спектакль с утра пораньше? Хочешь знать, как это выглядит со стороны? Как прощание любовников после жаркой ночи.       Шай вскрикнула – коротко, уязвленно. Прижала руки к лицу и отвернулась от обоих. Как будто бы хотела сбежать, но ноги, совсем недавно помогавшие ей взмывать в воздух так, словно она и вовсе ничего не весила, теперь ее не слушались.       Аполло же коротко вздохнул, прямо как взрослый, столкнувшийся с неуместной истерикой маленького ребенка, потом неспешно приблизился. В тот момент Немо со внезапной досадой осознал, что ключник выше его ростом – пусть не намного, но все-таки. Почему-то ужасно захотелось посмотреть на его обувь – парень вдруг уверился, что модник всея Города носил каблуки или что-то подобное. Именно для того, чтобы поднять свой зад на те высоты, забираться на которые ему по чину вообще не было положено.       – Ты собираешь свою армию, а я – свою, – негромко проговорил Аполло, прищурив глаза и глядя на своего пышущего праведным гневом собеседника сверху вниз. – Мне кажется, все честно.       И в этот самый момент Немо мог поклясться, что с ним говорит не сам ключник, а кто-то, спрятавшийся внутри него, напяливший его кожу, мускулы и кости, как перчатку на руку. Парень едва удержался от внезапного желания схватить того за грудки и трясти до тех пор, пока эта сущность не выползет наружу – омерзительная, жалкая и беспомощная, какой она почти наверняка являлась в пределах своего бронированного Обелиска.       – Еще раз подойдешь к моей сестре, и я скажу чужаку, что выход из Города лежит через твой труп. Я не шучу, – сквозь стиснутые зубы жарко выдохнул Немо.       Возможно, в тот момент было что-то такое в его глазах, что отбило у Аполло желание спорить или каким-то образом объясняться дальше. Он просто коротко поклонился сперва ему, потом Шай, которая по-прежнему не смотрела в их сторону, а потом направился к выходу из цеха.       – И кресло свое забери! – крикнул ему вслед парень, но ключник даже не замедлил шага. После его ухода в помещении стало ужасно тихо – настолько, что Немо на пару секунд показалось, что его сестра тоже сбежала, пока он не смотрел на нее. Но Шайни все еще была здесь. Стояла, съежившись и дрожа всем телом, ждала неминуемой кары за то, свидетелем чего он только что стал. И правильно ждала, потому что Немо не собирался мелочиться или сдерживать себя – она была виновата, а значит…       Когда он сделал первый шаг в ее сторону, только собирая в себе все те слова и обвинения, что ему следовало обрушить на ее голову, девушка вдруг отмерла. Обернулась, коротко обежав взглядом залитый электрическим светом цех и убедившись, что они здесь одни. Потом шумно всхлипнула, словно только сейчас позволив себе по-настоящему ощутить вес всего того, что обрушилось на ее плечи, и бросилась к Немо.       – Прости меня. Пожалуйста, прости меня, – прошептала Шайни, прижавшись к нему всем телом и уткнувшись носом в его шею. – Это правда… правда не то, что ты подумал. Немо, пожалуйста, прости.       У него в голове вдруг стало удивительно темно и пусто, и он уже понятия не имел, о чем вообще собирался говорить или спрашивать. Шай нечасто обнимала его первой – и уж точно не так. В этом порыве не было заигрывания, попыток вывести его на эмоции или добиться какой-то забавляющей ее реакции, как бывало прежде. Это был жест отчаяния, но не только. Что-то изменилось. Что-то действительно изменилось.       – Что он тебе сказал? – Вопрос сорвался с его губ прежде, чем Немо успел обдумать его, и парень мгновенно пожалел об этом. Нужно было действовать тоньше, мягче, не так в лоб. Но было поздно.       – Он встревожен, – помолчав и шмыгнув носом, отозвалась Шай. Теперь, когда ее первый порыв прошел, она снова начала чувствовать себя неуютно от чужой близости, и брат не попытался ее удержать, когда она отстранилась. И словно в благодарность за это, девушка не стала отходить назад, оставшись рядом.       – Дай угадаю, – скривился Немо, – он и тебе пытался компостировать мозги на мой счет?       – Что значит «и мне»? – растерялась она.       – Он приходил к Ури. Видимо, наш господин ключник считает, что может воздействовать на меня через моих близких. Да только хрена ему лысого. И ему, и его начальству в заколдованной башне.       Шай внимательно вглядывалась в лицо брата, словно силясь прочесть то, что он скрывал за привычными ужимками и агрессией. Потом негромко проговорила:       – Я бы очень хотела… помочь тебе, Немо.       – Серьезно? – Он даже усмехнулся, как если бы она только что сказала несусветную глупость. – Я думал, ты не одобряешь то, что я делаю. Или это… из-за чувства вины? – Он кивнул на кресло за ее спиной.       Девушка покраснела, но от смущения или от досады, сказать было сложно. Отошла в сторону, словно обдумывая свои следующие слова, а Немо тут же пожалел, что вообще открыл рот. Без нее мгновенно становилось слишком холодно – и на контрасте это ощущалось особенно ярко. Захотелось тут же взять все свои слова назад и извиниться, но он проглотил этот недостойный порыв и, нахмурившись, просто ждал ее ответа.       – Здесь многие считают, что знают, как мы должны поступать, – наконец произнесла Шай. – Аполло уверен, что тот путь, который ты выбрал, закончится плохо. Но я не согласна. Я верю в тебя куда больше, чем он. Чем они все. Ты ведь мой брат. Ты тот, кто защищал и оберегал меня все это время. И теперь я тоже хочу… защитить тебя.       – Ты? Как ты можешь защитить меня, Шай? – Он не хотел, чтобы его вопрос прозвучал резко, но не смог с собой совладать.       Спящий, ну почему ему стало так легко срываться на ней? Почему она так сильно выводила его из себя любым своим словом или действием? Почему не могла быть просто его милой любимой сестренкой – танцевать, сиять, смеяться и вот это все? А не смотреть на него с этой раздражающей смесью нежности, самопожертвования и сожаления во взгляде.       – Для начала я огражу тебя от слов Аполло, – уверенно отозвалась Шайни, кивнув самой себе. – И того, чего он хочет здесь и сейчас. Не ему решать, каким путем тебе идти. Он хочет помочь, но он совсем тебя не знает. Не так, как знаю я. Они все так много о себе мнят, но никто из них даже не пытался… Они ведь совсем не знают, какой ты добрый и какой упрямый. Ты справился со мной, так разве какой-то там Город может тебя испугать?       – Я… очень устал, Шай, – помолчав, тихо произнес Немо, не зная, что еще мог бы сказать в такой ситуации. Мог ли хоть кто-то из них защитить другого в этом месте? И если нет, то к чему вообще все это было? – Я домой. Ты со мной?       – Нет, я хотела… – Его сестра запнулась, подбирая слова. – Мы ведь будем переезжать, да? Я хотела сегодня навестить Вана и спросить про квартиру. Ты ведь… знаешь, что уже утро, да? – Последнее она уточнила неуверенно, словно только что осознав, что парень, судя по всему, опять полночи не спал.       – Да, ладно, иди, – подумав секунду, кивнул он. – Вану я доверяю больше, чем… остальным.       – Выспись, как следует, ладно? – сочувственно проговорила девушка, еще раз коротко обняв его напоследок, и это как будто бы получилось у нее уже не через силу и без борьбы с собой. – Я буду дома к вечеру. Может, захвачу китайской еды из того ресторанчика, что думаешь? Мы давно… не ужинали вместе.       – И в самом деле, – согласился Немо. – Только… погоди, прежде чем ты уйдешь, мне нужно кое-что еще у тебя спросить.        – Да?        – Ты… что-нибудь знаешь о Спящем?       Глаза Шай удивленно округлились, а брови взмыли вверх. Несколько секунд она молчала, размышляя, а потом тихо уточнила:        – Почему ты спрашиваешь об этом меня?        – Вообще я планировал целый соцопрос устроить, так что считай себя просто частью целевой группы, – отмахнулся парень. – Ну так что?        – Я… ничего не знаю о том Спящем, которого ты имеешь в виду. Мне он всегда казался просто выдумкой, как… не знаю, Песочный человек или Бугимен. Кто-то, кто присматривает за нами, пока мы спим. Если мы спим. Но Немо. – Девушка поймала его взгляд и заговорила медленнее, как если бы хотела донести до него что-то очень важное. – Сон говорит правду. И… показывает правду. Понимаешь?        – Не особо, – с сожалением мотнул головой он.        – Иногда во сне мы честнее, чем наяву. И… добрее, чем наяву. – Последнее она произнесла едва слышно и как будто самой себе. – Это все, что я знаю наверняка.       – Не могу сказать, что мне стало легче, – признал парень. – Но все равно спасибо. Иди, увидимся вечером.       – Все будет хорошо, Немо, – ободряюще улыбнулась ему сестра. – Главное, не теряй надежды.       Он встряхнулся и кивнул, и девушка, еще несколько секунд постояв так и задумчиво глядя на него, все-таки заставила себя уйти.