Город: Немертвые

      Шай никогда не бывало скучно в одиночестве. Она всегда могла найти себе занятие, и, если одно дело ей надоедало, девушка просто переключалась на другое. Яркость и насыщенность собственного воображения в полной мере заменяли ей краски окружающего мира, и иногда, гуляя по Городу, она начинала находить нечто особенное и почти прекрасное даже в покореженном железе, осыпающемся камне и расползающемся повсюду разрушении. Да, эта красота была мрачной и жестокой, но даже она могла завораживать.       Шай видела в Городе то место, которое останется после – после людей и конца всего. Ведь этот конец рано или поздно обязан был наступить. Человечество, жившее где-то там, за пределами их крохотного стеклянного шарика, уже не раз и не два подходило к краю, останавливая себя лишь в последний момент. Мифы о неизбежном конце света были одними из самых популярных в культуре на протяжении всего ее существования. Все ждали конца, предрекали конец, молились на него и фантазировали о нем. Кто-то говорил, что после достойные будут жить в вечном блаженстве, тем самым перестав в принципе нуждаться во времени как в способе измерения собственного бытия. Другие предрекали начало нового большого цикла, в котором мы будем обречены вечно повторять самих себя. Третьи прогнозировали конец абсолютный – может быть даже, не только для человечества как вида, а для всей Вселенной целиком.       Шай же видела конец вот таким: тихим и безлюдным. Все осталось на своих местах – здания, улицы, фонари, машины, – но больше здесь никого не было. Люди, перекопав и застроив Землю, воздвигли рукотворный памятник самим себе, но когда их не станет, во что все это превратится? В чем смысл дорог, по которым никто не ездит? Домов, в которых никто не живет? Еды, которую никто не ест?       Если дерево падает там, где звуков его падения никто не услышит, значит ли это, что оно упало беззвучно?       Следуя этой логике, мир заканчивается тогда, когда заканчивается последнее разумное существо, способное его видеть и воспринимать. Ведь без того, кто может видеть, слышать и чувствовать, Вселенная становится не более реальной, чем набор нулей и единиц в программном коде – просто волны, просто частицы, просто вибрации. Лишь человек способен своим разумом создать из этого хаоса систему и разграничить одно от другого.       Шай любила вот такие мысленные эксперименты: берешь одну мысль и раскручиваешь ее, как моток пряжи, пока не доберешься до сердцевины. Порой рассуждения приводили ее к совсем уж неожиданным выводам, а порой лишь подтверждали то, что она интуитивно знала и так. Погруженная в свои мысли и фантазии, девушка могла часами бродить по Городу, не чувствуя ни усталости, ни скуки и фактически не замечая ничего вокруг себя.       Немо никогда особо не интересовался ее размышлениями – своей бессмысленностью и непрактичностью они вызывали у него плохо скрываемое раздражение. К чему думать о падающих деревьях и всерьез размышлять о существовании Вселенной за пределами восприятия человека, если это не ведет ни к каким конкретным выводам? Все равно что мешать ложкой воду в кастрюле – она от этого не станет чище или соленее, не закипит и не превратится в бульон. Ты просто потратишь время и силы без всякой пользы. Ее брат не понимал красоту абстракции – он был не из тех, кто способен просто смотреть на садящееся солнце и находить удовольствие в самом процессе созерцания. Ему была чужда ритуальность в любом ее виде и смысле, он предпочитал сразу переходить к сути и всегда жутко злился, если ему говорили, что так или этак поступать не принято.       А вот Шай, напротив, очень любила ритуальность и повторяемость – они ее успокаивали. Таким же своеобразным ритуалом для нее был и танец. В конце концов все в нем шло в соответствии с установленной церемонией и в своем порядке: сперва нужно было переодеться в специальную одежду, затем разогреть и растянуть мышцы, после – выбрать музыку и лишь после всех этих этапов начинался сам танец. В последнем девушка обычно предпочитала импровизировать, на ходу сочетая известные ей элементы – переплетая их в новой последовательности и постепенно наращивая темп и интенсивность ближе к кульминации. Чем быстрее двигалось ее тело, тем невесомее она казалась самой себе. Будто бы еще чуть-чуть – и силы притяжения окончательно перестанут на нее действовать, и тогда она оторвется от земли и воспарит к солнцу. И может быть, в этот раз наконец пробьет стеклянный потолок, ограждающий их всех от реального неба…       – Ой мамочки! – Шай взвизгнула так громко, что от стен полупустой комнаты отразилось эхо. – Господи, Мари, что ты тут делаешь?       Большое стенное зеркало в гостиной, которое отлично подходило для того, чтобы перед ним танцевать и следить за движениями собственного тела, прямо сейчас отражало совсем не раскрасневшуюся от интенсивной тренировки рыжую девушку в белой майке – из мутных стеклянных глубин на нее смотрело совсем другое лицо. Изуродованное смертью и искаженное паникой почти до неузнаваемости, но это определенно было лицо ее подруги.       – Помоги мне, – едва слышно произнесла девушка за стеклом, подняв дрожащие руки в сторону Шай. – Прошу, помоги.       Та торопливо подалась навстречу, но отражение мигнуло и растворилось, а потому вместо кожи подруги Шайни под пальцами ощутила лишь холод стекла.       – Мари! Мари, вернись! Что с тобой? Мари!       Несколько секунд девушка с тревогой всматривалась в зеркальные глубины, но единственной, кого там видела, была она сама – точнее ее двойник, у которого на правой ноге до сих пор было пятно ярко-красной краски.       Мари когда-то давно пыталась ей объяснить принцип работы зазеркалья и разницу между человеком и его отражением, но девушка и сама понимала его лишь интуитивно, а потому объяснения у нее вышли сбивчивые и путаные. Самое главное, что Шай уловила и запомнила, это то, что они – человек и отражение – могут сливаться воедино, поэтому и существует способ ходить сквозь зеркала. Однако для переноса одного в другое нужен был проводник – тот, кто мог как и полностью совместить их, как бы наложив друг на друга два идентичных кадра, так и перенести в зазеркалье и оставить там лишь какой-то отдельный фрагмент: например, краску с ее ноги.       Но сейчас проводника у нее было, а без него Шайни не могла сама воспользоваться зеркальным лабиринтом: ни открыть проход в него, ни найти потом там дорогу. Могла только понадеяться, что разыщет саму Мари – или хотя бы подсказку о том, что с ней приключилось, в ее магазине. Потому, не став тратить больше времени на размышления и наскоро переодевшись, Шай выскочила в подъезд и, перепрыгивая через ступени, поспешила вниз.       Они познакомились года четыре назад, когда Шай, по своему обыкновению блуждая по улице в облаке собственных фантазий, случайно набрела на магазинчик Мари. Сама Мари тогда только привыкала к своему новому статусу и положению и все еще безумно тосковала по простому человеческому общению, а потому с радостью приняла у себя общительную и смешливую Шайни и они очень быстро подружились. Девушки стали часто видеться – пили чай в магазинчике зеркал, разговаривали о разном и иногда гуляли по закулисью, подсматривая за жизнью своих соседей. Шай была первой, с кем Мари не стеснялась быть собой во всех смыслах этого слова, включая ее вторую ипостась. У чужаков ее мертвое лицо обычно вызывало ужас, охотники считали ее слабой и бесполезной, а ребята вроде Немо не упускали возможности поупражняться в остроумии по поводу ее внешности.       Такова была участь всех заблудших – они застревали между миром живых и мертвых и толком не принадлежали ни тому, ни другому. Они сами не понимали, кого им слушаться и за кем идти – подчиняться ли Городу, как делали охотники, или до последнего пытаться сохранить то, что в них осталось человеческого. И Шай понимала эту мучительную раздвоенность, не принуждая Мари однозначно выбрать ту или иную сторону. Она с удовольствием слушала рассказы подруги о ее прежней жизни и с таким же удовольствием гуляла с ней по зазеркалью, ни разу ни словом, ни жестом не показав какой-либо неприязни или отвращения к тому, как та в эти моменты выглядела.       В первые годы Мари много говорила с ней о Шарле – своем муже, который остался в мире чужаков. Описывала его с восторженным придыханием, называя идеальным партнером, который любил ее так сильно, как никто другой не смог бы.       «‎Мы были очень счастливы, Шай, ‎– мечтательно улыбаясь, говорила она. – Шарль был таким внимательным и чутким, таким заботливым и нежным. Мы могли часами просто сидеть друг напротив друга и разговаривать. А иногда даже молчать! Просто смотреть, знать, что мы есть друг у друга и все – этого уже было достаточно».       Шайни сложно было представить, как может существовать и на что вообще похожа подобного рода любовь. По словам Мари, Шарль угадывал все ее мысли и желания, знал, когда ей грустно, а когда хочется танцевать от счастья, и умел подстроиться под оба эти настроения. А еще постоянно делал ей маленькие сюрпризы: то клал трогательную записку в карман ее пальто, то вдруг встречал с цветами после работы, то спонтанно устраивал им пикник в парке посреди рабочего дня. Он каждый день напоминал своей жене о том, насколько она любима и драгоценна, и весь их брак от первого до последнего дня был настолько близок к совершенству, насколько это вообще было возможно.       Мари часто плакала, когда говорила о нем, и подруга, не зная, как ее утешить, неловко гладила девушку по плечу, говоря какие-то бессмысленные и заезженные фразы о том, что нужно концентрироваться на хорошем: на том, что он, такой прекрасный, все же был в ее жизни, а не на том, что больше его там нет. Это не особо помогало, но, кажется, Мари все равно была ей благодарна – хотя бы за попытки.       С годами же девушка стала вспоминать и говорить о Шарле все реже, и Шай оставалось только догадываться, что было тому причиной: затянувшаяся ли рана от разлуки или то, что Мари просто стала о нем забывать – как и о многом другом из своей прошлой жизни. Так или иначе, Шайни видела в таком забвении только благо, а потому не пыталась задать подруге прямой вопрос о том, что творилось у нее в душе.       Но вот то, что творилось с Мари сейчас, абсолютно точно не было никаким благом. Напротив – с девушкой случилось нечто ужасное, Шай чувствовала это, и дурное предчувствие заставляло ее все больше ускорять шаг, пока наконец девушка не сорвалась на бег.       – Мари!..       Она так резко дернула дверь магазинчика на себя, что, кажется, едва не оторвала дверную ручку. Внутри царил привычный полумрак, размноженный бесчисленными зеркалами и блекло-голубыми ломтями пойманный в их холодном стекле – и тишина. Непривычная и пугающая.       Первым делом Шай метнулась к уютному закутку в углу торгового зала, где они с подругой обычно пили чай – или иногда что-то погорячее, – но никого там не обнаружила. В зеркалах тоже отражалось лишь ее напуганное веснушчатое лицо, как бы она ни пыталась поймать там взглядом кого-то еще. Осмотрев все помещение и не найдя никаких следов Мари, девушка прошла в подсобку, ощущая, как тревога в ее груди свернулась в тугой набухший комок. И только там ее поиски наконец-то увенчались успехом.       Только вот встретила Шайни совсем не того человека, которого надеялась.       Судя по всему, Аполло уже некоторое время был в курсе того, что в магазине посторонние – впрочем, это и неудивительно, ведь она совсем не пыталась скрыть свое присутствие – и потому когда Шай переступила порог подсобки, то буквально в эту же секунду встретилась с ним взглядом.       Ключник стоял спиной к рабочему столу Мари, сложив руки на груди и чуть склонив голову набок. Выглядел, по своему обыкновению, с иголочки, но вот тени под его глазами стали глубже, а на фарфорово гладком лице как будто бы проступили первые морщины.       Какого черта он здесь забыл?       – Где Мари? – выдохнула Шай, ощущая, как дурное предчувствие у нее внутри разбухает все сильнее, пережимая горло.       – Не здесь, – констатировал очевидное Аполло.       – Где она?       Он глубоко вздохнул и покачал головой, как безумно уставший воспитатель, последние несколько дней только и занимающийся отловом непослушных детей, которым не терпится свернуть себе шею, упав с горки или шведской стенки. Потом взглядом указал на зеркало в углу комнаты – оно выглядело намного старее всех прочих, словно ему, по меньшей мере, было лет двести. Тяжелая деревянная рама когда-то была покрыта позолотой, но та почти вся облупилась и выцвела, а стекло, которое полировали бессчетное количество раз, казалось тоньше и темнее, чем должно было быть.       Мари действительно была там, внутри зеркала, которое превратилось в своего рода дверь ее узкой темной камеры: свернулась в углу, обнимая себя за плечи костлявыми высохшими руками.       – Мари! Мари! – Шай несколько раз ударила по стеклу, привлекая внимание подруги, но с каждым раз ее удары становились все слабее, потому что, казалось, зеркало способно было развалиться от любого из них. – Ну же, милая, ты меня слышишь?       Та отреагировала не сразу, как если бы для этого ей пришлось вынырнуть откуда-то из глубины собственных мыслей. Но потом все же подалась вперед и прижалась ладонями к стеклу с той стороны. В глазах ее, подернутых ужасом, засветилась надежда.       – Шай! Ты пришла. Он… не выпускает меня! Он запер меня здесь!       – Зачем… – Она не договорила, поняв, что не тому человеку адресует вопрос. А потому поднялась на ноги и обратилась напрямую к Аполло, грозно сдвинув брови: – Что здесь случилось? Что ты сделал?       – Я ничего не делал, – пожал плечами он, снова не сдержав печального вздоха. – У всех событий есть свои причины и следствия. Мари сама виновата в том, что с ней случилось.       Шай несколько раз моргнула, пропуская услышанное через себя. Причины и следствия? Сама виновата? Это еще как понимать? Что такого могла сделать бедняжка Мари, чтобы заслужить заточение? Нет, не так – с каких это вообще пор Город сажал кого-то под замок? Одно дело не пускать куда-то, путать дороги или отбирать то, что ты уже считал своим. Но вот так?       – Он не имеет права, – твердо припечатала Шайни. – Не имеет никакого чертового права! И ты тоже. Выпусти ее немедленно. Это все зашло слишком далеко.       Ключник ответил не сразу. Какое-то время он задумчиво разглядывал стоящую перед ним невысокую девушку в растянутом синем свитере, и от его оценивающего взгляда у нее зудело все тело. А следующие его слова, произнесенные задумчиво и почти небрежно, заставили ее похолодеть, мгновенно выбив землю из-под ног:       – Ты подумала о том, что я тебе сказал? Поможешь мне с Немо?       Не веря собственным ушам, она отшатнулась, словно он только что протянул ей ядовитую змею на тарелке. Не могло быть никаких сомнений – то, что он задал этот вопрос именно сейчас, было неслучайно. И то, что Мари оказалась взаперти, тоже случайностью не было.       Аполло даже не пытался это скрыть или завуалировать – сделать вид, что все это досадная случайность, и он рад бы помочь, но есть некоторые затруднения, с которыми ему понадобится ее помощь. Нет, ничего такого. Никаких игр, манипуляций и подтекста, никакой анестезии или прелюдии – все как есть, прямо в лоб.       – Ты меня шантажируешь. – Не вопрос, не обвинение, просто едва слышный выдох, полный горечи.       – Я просто не хочу притворяться перед тобой, Шай, – он мягко ей улыбнулся. – Ты права в одном: это все зашло слишком далеко. И потому у меня больше нет возможности быть милым и вежливым. Хочешь, чтобы я отпустил твою подругу – помоги мне. Нет, даже не так. Помоги своему брату и всем остальным, кого он в своем самоубийственном бунте против Создателя утащит в пропасть. Мы с тобой уже говорили о том, почему это с ним происходит и как именно все можно остановить. Все, что тебе нужно, это просто сказать ему правду.       – Я ничего… – Она захлебнулась от негодования, глядя на него. – Я ничего не буду ему говорить. Он должен все понять сам. А если он не хочет или не готов, значит, так тому и быть. Я не стану тебе помогать, я сказала это еще тогда.       – Ладно, – безразлично пожал плечами он и сунул руки глубоко в карманы. – Не хочешь помогать мне – помоги ей. – И кивнул на зеркало, к которому изнутри прижималась Мари. По ее изъеденному смертью лицу катились крупные слезы, губы что-то беззвучно шептали, а в глазах было столько мольбы и отчаяния, что сердце у Шай вывернулось наизнанку.       – Это жестоко, – прошептала она, сжимая кулаки и усилием воли отрывая глаза от лица подруги. – И несправедливо.       – Весь наш мир полон жестокости и несправедливости, – отметил Аполло. – И кому как не тебе знать это лучше других, Шайни. Иногда нам приходится врать самым близким, потому что мы просто не представляем, как ужиться с правдой. – Помолчав пару секунд, он задумчиво добавил: – А может, прекрасно осознаем, что, узнай они эту самую правду, вся наша так называемая близость окажется поддельной и рухнет быстрее, чем карточный домик. Скажи мне, в этом дело, Шай? Ты не говоришь ему, потому что боишься потерять?       Она вспыхнула – от гнева и стыда в равной мере. Да, она боялась его потерять. Но еще больше она боялась, что он сам себя потеряет. Перестанет быть этим твердолобым и непоколебимым упрямцем, чьему напору поддавались любые стены. Сказать ему правду сейчас было все равно что вытолкнуть в открытый океан без спасательного жилета и надеяться, что он как-нибудь сам доберется до суши.       А если не доберется? Могла ли девушка так рисковать? Даже ради Мари, несчастной, всеми покинутой, одинокой и уже слишком многое потерявшей Мари. Станет ли мысль о том, что Шай защитила ее, тем самым необходимым и достаточным успокоением для ее совести, когда рухнет все остальное?       К сожалению, девушка уже точно знала ответ на этот вопрос.       – Я не предам брата.       Ее голос был тихий, шелестящий, как бумага, едва различимый. Но Мари совершенно точно расслышала каждое слово, потому что ее плечи безвольно поникли и она сползла вниз по стеклу, больше не глядя ни на кого из присутствующих в комнате.       Кажется, такой ответ Аполло искренне удивил, как если бы ключник был почти на сто процентов уверен, что ее чувствительное и полное сочувствия к другим сердце просто не выдержит всей этой душераздирающей картины. Взгляд его неожиданно смягчился, а в голосе, когда он заговорил снова, Шай, к своему удивлению, услышала нечто похожее на нежность:       – Ну хватит уже, Шайни. Тебе необязательно тащить это все на своих маленьких хрупких плечах. Позволь мне помочь тебе. Я могу освободить тебя от всего этого, просто… позволь мне.       – Освободить? – почти по слогам повторила она, словно слышала это слово впервые. – Ты? В самом деле? От чего именно ты можешь освободить меня?       Оттолкнувшись от стола, Аполло приблизился, и Шай пришлось приложить немало усилий, чтобы не сделать еще один шаг назад. Она не любила, когда мужчины стояли к ней слишком близко – даже Немо. Их близость сковывала ее напряжением и каким-то иррациональным предчувствием беды. Но прямо сейчас она не имела права отступать, потому что говорила не только за себя – но и за брата, которого больше некому было защищать.       – От боли, – шепнул ей ключник, остановившись совсем рядом. Он не прикасался к девушке, соблюдая то последнее, что осталось от ее личных границ, но это, признаться, уже не особо помогало. – От прошлого. От того, что ты считаешь своей слабостью. Я сделаю тебя по-настоящему свободной и сильной, Шай, и тебе больше не придется оправдываться, подбирать слова и ходить на цыпочках вокруг того, кто этого даже не ценит. Немо не твоя ноша и не твоя проблема. Он даже не твой брат. Он тебе никто, и иначе ты думаешь только потому, что все эти годы у тебя не было выбора. Я даю тебе этот выбор, Шай.       Голос его стал вкрадчивым, почти ласковым – он окутывал девушку убаюкивающим темным коконом, и на мгновение она вдруг поймала себя на мысли, что какая-то часть ее хочет поддаться этому искушению.       От ключника вкусно пахло – чистотой и свежестью. Выбившаяся из идеальной прически прядь волнистых волос легла на лоб, придавая ему более домашний, почти уютный вид. И глядя на него, Шай вдруг совершенно не к месту вспомнила мужчину за балдахином. Вспомнила тепло его кожи, когда она впервые решилась прикоснуться к ней кончиками пальцев. Вспомнила, как спокойно и уютно ей было рядом с ним, и отчего-то краска бросилась ей в лицо, заставив дышать чаще.       – Шай? – снова позвал ее Аполло.       – Я не предам брата, – повторила она, отворачиваясь и до боли закусывая губу, чтобы прийти в себя. – Это все.       – Ты же понимаешь, что ему нужна от тебя совсем не верность и готовность биться за его идеалы, правда? – помолчав, произнес ключник. – Сколько раз ты бы ни выбирала его сторону, ему всегда этого будет недостаточно. Пока ты не отдашь то, чего он хочет на самом деле, остальное не будет иметь значения. Уничтожь Город и брось голову Создателя ему под ноги, он все равно будет думать лишь о том, что ты не хочешь его. Все это бесполезно, Шай. Тебе никогда не расплатиться по долгам, которые он на тебя навесил. Сколько бы ты ни старалась и какой бы хорошей сестрой ни была, ты всегда будешь виновата перед ним. Так разве стоит оно того, чтобы продолжать?       Девушка не ответила – только протестующе мотнула головой и наконец отступила к двери. Слова Аполло жалили ее изнутри, словно разозленные пчелы, и все, чего она хотела, это чтобы все прекратилось. Чтобы рядом был кто-то, кто не станет осуждать, навязывать, давить, требовать, обижаться и беспрестанно говорить ей, что и кому она должна. Кто-то, в кого она могла уткнуться лицом и хотя бы на время перестать чувствовать вину за то, что, пытаясь жить собственным умом и принципами, все никак не может никому угодить и вечно оказывается не права и кругом виновата.       Ноги сами понесли Шай к Шестой улице. Домой – это слово стучало у нее в висках все то время, пока она шла вперед.       Ван был в своей комнате – колдовал над какой-то большой картой, – но, увидев ее, сразу отложил все свои дела.       – Эй, ты в порядке? – Он не договорил, потому что Шайни без сил опустилась на пол рядом с его стулом, а потом уткнулась лицом в худые мальчишеские колени, обтянутые джинсами. – Шай, чего случилось?       Она всхлипнула и помотала головой.       – Прости. Прости, я… У меня… – Горло сдавило, и голос сорвался. – Прости, Ван, я не должна была…       Несколько секунд он ошарашенно молчал, и у нее внутри все сжалось от мысли, что сейчас Ван попросит ее уйти – или сам попытается отстраниться. Но вместо этого девушка вдруг ощутила, как его пальцы зарылись ей в волосы, успокаивающе поглаживая.       – Все нормально. Все будет хорошо. Я с тобой, Шай. Что бы там ни было, я с тобой, ладно?       По тому, как его рука при этом чуть подрагивала, чувствовалось, что паренек растерян и смущен не меньше нее самой, но чем дольше девушка сидела рядом, тем увереннее и тверже становились его движения. И соблазн представить на его месте другого был в тот момент настолько велик, что Шай не сдержалась. Подняла на него наполненные бессильной мукой глаза и тихо спросила:       – Ну почему, Ван? Почему ты не можешь быть им?       На его лице сперва проступило явное замешательство, а потом вдруг – понимание, болезненным спазмом отозвавшееся во взгляде.       – Прости, – только и смог сказать он. – Прости меня, Шай.       Она всхлипнула – горько и влажно, и по ее щекам наконец-то покатились слезы. Ван снова обнял ее, бестолково прижимая к себе, и девушка больше не сдерживала себя, рыдая ему в колени.       Потому что перед ним ей просто не хотелось притворяться.