Тепличное недоразумение

      Чимин, упираясь, вцепился в плечи Чонгука пальцами, слегка выпустив когти, и его колено резко рвануло вверх.       — Отъебись, больной! — крик сорвался с хрипом.       Но песец уже не слышал. Злость вытолкнула наружу то, что он всегда держал под контролем. С треском, как если бы ткань лопнула, за его спиной распахнулся хвост. Белый, пушистый, огромный, как снежный факел. Шерсть встала дыбом, каждый волос переливался под тусклым светом коридора.        Зеваки ахнули разом. Кто-то выдохнул:        — У него… хвост?       — Я думал, он из тех, у кого его нет с рождения…       Чимин замер на секунду, а потом ухмылка вернулась, хотя кровь от чужого укуса текла по его плечу.        — Вот это да, Гук. Прячешь, прячешь, а тут сам всё показал. Такой пушистый, прям как игрушка.        Теперь в огонь его ярости был подлит бензин. Чонгук зарычал и вцепился сильнее, зубы скользнули по коже, оставляя кровавые полосы. Хвост бил по полу, сшибая воздух, холодный, как снег, и резкий, как шторм.        Тэхён потянул его назад, но пальцы всё ещё дрожали, хватка соскальзывала. Всё тело сопротивлялось морозу, суставы сводило, дыхание сбивалось. Он не мог оттащить его так, как раньше, и только прижимал ближе к себе, чувствуя, как собственные руки немеют.        Толпа гудела, кто-то уже бежал за старшими. Зеваки сжимались кольцом вокруг них. В коридоре гул стоял такой, что стены дрожали, но для Чонгука каждый шёпот был отчётливым. Его уши дрогнули, поворачиваясь к звукам, и слова вонзались прямо под кожу.       — Опять этот лунный…        — Говорили же, что у него с головой не всё в порядке.        — Смотри, кусается, как зверь.       — Изгой. Всегда им был.        Глаза Чонгука горели злостью, зубы вгрызались в Чимина, но внутри что-то сломалось. Хвост распушился ещё сильнее, шерсть встала дыбом, дрожь прошла по всему телу. Он слышал каждый смешок, каждый вдох. «Игрушка», «пушистик», «псих».       Звуки стали громче гула кондиционера в коридоре, громче чужого крика под ним, что шёл от боли. В голове звенело, словно кто-то бил в церковный купол. Клыки соскользнули с кожи Чимина, дыхание сорвалось. Плечи осели, хватка ослабла.        — Гук… — Тэхён всё ещё держал его, но пальцы едва слушались.       Тело горело от холода, но он всё равно был рядом, теплее любого пледа. Чонгук не ответил. Он смотрел в пол, белые волосы падали на глаза, хвост дрожал за спиной, теряя прежнюю упругость. Гибриды шептались дальше, но Чонгук уже не рычал, не кусал. Внутри было пусто, как после удара в грудь.        Тэхён всё ещё держал его за плечи, удерживая от нового рывка. Но Чимин не упустил момента. Рванул вперёд, вцепился в песца и сбил его с ног. Удар получился резким, и Тэхён не удержался. И так слабая хватка стала вовсе призрачной: тело дрогнуло, и он сам, отшатнувшись назад, упал на пол, глухо стукнувшись плечом о стену.       Кафель встретил Чонгука хлёстко, холод ударил в кости. Он зашипел, но руки рыжей лисы уже держали его, а сверху свисал хвост, мелькая, как огненная метка победы.       Тэхён попытался подняться, но пальцы дрожали, суставы свело. Тело, не привыкшее к такому холоду, окончательно сдалось. Он остался сидеть, чуть дыша, но взгляд не отводил от Чонгука.       И тут резко распахнулась дверь. В коридор ворвались наставники.       — Что за шум?! — голос ударил эхом.       Чимин вскочил и, сделав шаг назад, ткнул пальцем:       — Он! Это песец! Он первый кинулся, кусал до крови!        Толпа шумела, но когда наставник обернулся к зевакам, и все, кто секунду назад шептался, сразу заговорили громче, перебивая друг друга:       — Не Чонгук! Чимин первый полез!       — Да-да, мы видели, он начал!       — Гук сидел, а этот в него вцепился!       Чужие хвосты дёргались, а уши прижимались. Все вдруг разом осознали, что не хотят оказаться следующими на месте Чимина. Наставник перевёл взгляд на рыжего. Тот стоял, кусая губу, плечо в крови, но ухмылка куда-то исчезла.        Чонгук поднялся с пола, глаза ещё горели, дыхание рвалось клочьями. Хвост бил по ногам, никак не прячась обратно. А за его спиной Тэхён всё ещё сидел у стены, тяжело дыша, руки дрожали от мороза, но взгляд оставался спокойным. Он следил только за ним.       Наставники шагнули ближе, голоса в толпе сразу стихли.       — Так кто всё-таки начал? — коротко бросил один.        Толпа загудела, но почти сразу, будто по команде, все кивнули в сторону рыжей лисы.       — Чимин.       — Он первый.        — Сразу вцепился.        — Чонгук просто защищался.        Голоса звучали торопливо, каждый хотел быстрее снять с себя ответственность. Никто не рискнул посмотреть на Чонгука больше: белый хвост, распушившийся и дрожащий, был слишком наглядным предупреждением.       — Пак Чимин, за мной, — голос наставника прозвучал холодно. — Немедленно.        — Чего?! — выдохнул тот, оглядывая толпу. Кровь на плече, сорванная дверь за спиной — и ни одного союзника. Даже те, кто секунду назад ухмылялся, теперь отводили глаза.       Чимин зашипел, но подчинился. Его выдернули из кольца и увели по коридору. Толпа расступилась, шёпот прокатился по кругу. Чонгук остался стоять в проходе. Дыхание всё никак не приходило в норму, волосы липли к вискам, хвост не желал прятаться. Он не поднял головы, только сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони. Никто не заметил, что в комнате за спиной, в тени шкафа, всё ещё сидел Тэхён. Его плечо опиралось на стену, дыхание было тяжёлым, пальцы дрожали от мороза, но глаза всё так же смотрели на Чонгука. Шёпот не стихал, зеваки не спешили расходиться. Чонгук лишь потом поднял голову. В глазах точно ледяной огонь, не иначе.        — Шоу окончено! — рявкнул он так, что слова ударились о стены эхом. — Разошлись по норам, пока я не выбрал следующего.        Каждый ощутил чужую злость на себе так, что вздрогнул, и уже через считанные секунды двери начали захлопываться одна за другой. Полярный коридор опустел.        Он спрятал хвост обратно, слишком резко, почти со злостью, развернулся и шагнул в комнату. Дверь всё ещё валялась на полу, но у него не было ни сил, ни желания её поднять. Но вот воздух внутри комнаты был ещё холоднее, чем раньше.        Тэхён всё так же сидел у стены, словно прирос к ней намертво, не желая делать ни малейшей попытки подняться. Губы слегка посинели, как и кончики пальцев.       — Ну вот, — выдохнул Чонгук, скривив губы. — Герой, мать твою. Пришёл в холодильник сам. Всё ещё хочешь тут находиться, чтобы в конце концов сдохнуть?       Он толкнул в угол сумку, что валялась в проходе, прошёл к кровати и, взяв пульт, ткнул на кнопку, цифры на экране поднялись вверх. Гул кондиционера стал мягче, воздух постепенно становился теплее.       Белые волосы, как и всегда, упали ему на лицо, когда он, наклонившись, подхватил плед, валявшийся между их кроватями на полу, и сунул его в руки жирафа.       — На, обмотай свой пятнистый зад, пока не отвалился.       Тэхён не сразу поднял глаза. Пальцы дрожали, но он всё же разжал ладони и принял плед. Ткань коснулась кожи, и в этом простом прикосновении к шероховатому, пахнущему хвоей материалу, было больше тепла, чем во всём воздухе комнаты. Он обмотал его вокруг плеч медленными и нелепыми движениями, но явно уверенными, несмотря на то, что пальцы, как и всё тело, не особо хотели его слушаться. Стало чуть теплее, но не совсем как на Мальдивах. Лёд, державший суставы, начал отпускать, хоть и неохотно. Но это уже было куда лучше, чем стать ледышкой в этой комнате.        — Спасибо, — сказал он тихо. Голос охрип, но в нём не было ни тени иронии.        Чонгук нахмурился, но промолчал, ведь явно не ожидал услышать это слово.        Тэхён чуть опёрся на стену, собрал силы и поднялся. Он слегка качнулся, но сумел устоять на ногах, дабы не упасть лицом в пол. Плед соскользнул чуть ниже, обрамляя плечи. Он шагнул к своей кровати и аккуратно сел. Тело всё ещё немного ломило от остатков холода, но стало уже легче. Холод внутри постепенно отступал. Тэхён вдохнул глубже, позволяя телу расслабиться, и впервые за весь вечер его лицо стало мягче — спокойная тяжесть сменилась лёгкой усталостью.       — Теперь я чувствую себя куда лучше, — произнёс он негромко, скользнув взглядом по Чонгуку.       Чонгук застыл у окна, пальцы всё ещё держали пульт, словно от этого зависела его жизнь. Цифры на экране мигали всё в том же тепловом диапазоне, воздух теплел дальше, но внутри холод не уходил.       — Не думал, что ты можешь быть добрым, — невзначай бросил Тэхён, не отрывая взгляда от песца.       Эти слова не должны были звучать так легко. Точно не сейчас. Чонгук нахмурился, резко убрал волосы с лица.       — Не думай, что я для тебя тут санаторий устрою, — буркнул он. — Просто не хочу, чтобы у меня в комнате кто-то сдох.       Но голос сорвался, прозвучал резче, чем он хотел. Тэхён не спорил. Сидел на своей кровати, обмотанный пледом, и смотрел спокойно. Не тяжело, как на Чимина недавно, но явно иначе. Мягко, точно видел в Чонгуке не ярость, а что-то другое.       И этот взгляд, словно читавший Чонгука как открытую книгу, тоже бесил.       Чонгук отвернулся, воздух казался липким. Он стянул с себя толстовку одним резким движением, бросил её на спинку стула, что стоял рядом. По телу скатилась капля пота, белые волосы прилипли к шее. Жара мешала дышать, но он всё равно держался упрямо, как назло.       Глаза скользнули вниз, и что-то кольнуло внутри. На полу, возле ножки стола, валялись его очки. Дуга была погнута, стекло на одной из линз с трещиной. Он поднял их, сжал в ладони. Холод металла обжёг пальцы, словно осознав собственную беспомощность.       — Отлично, — выдохнул он криво. — Теперь я ещё и слепой.        Он бросил очки на стол и рухнул на кровать, раскинув руки. Ему хотелось занять собой всё пространство, даже то, где всё так же тихо и спокойно сидел Тэхён. Хоть ему и удалось скрыть хвост, не взирая на бурлящие в нём чувства, но злость всё равно никуда не делась.       Тэхён, всё ещё укутанный в плед, только молча следил за ним. Взгляд был всё тем же, пробивающим отчего-то душу, но Чонгук упрямо отворачивался, глядя в потолок.       Ким смотрел на чужую спину, которую обрамляли тени синей неоновой подсветки. И когда Чонгук вообще успел выключить свет? Он, видимо, так пристально за ним следил, что даже не заметил этого. Плед и тёплая температура делали своё дело отлично, и тело мягко возвращало себе подвижность. Пальцы перестали дрожать, как собственно и само тело. Казалось, к нему вернулись руки и ноги, а не ледяные обломки, коими конечности ощущались ранее.       Он наклонился вперёд, и длинная ладонь легко дотянулась до стола. Пульт оказался легко сжатым в его пальцах. Цифры на экране мигнули, и Тэхён убавил жару, но не прибавил холод — оставил посередине. Умеренный, спокойный режим. Такой, чтобы и его не трясло, и Чонгук не задыхался.        Чонгук повернул голову набок. Белые волосы упали на лицо, он смотрел исподлобья.       — Ты чё творишь?        — Ставлю так, чтобы жить можно было, — спокойно ответил Тэхён и положил пульт обратно.        Чонгук приподнялся на локтях, скептически моргнул.       — Ни себе, ни людям?        — И себе, и людям, — поправил Тэхён.        И это было странно. Страннее любой драки, страннее всех его слов за вечер. Чонгук ещё пару секунд смотрел на него, проверяя, не издевается ли он. Но взгляд жирафа оставался таким же.       Бесяще спокойным.        Он уставился в потолок. Воздух был другим. От него не хотелось спрятаться, но и полного удовлетворения он не ощущал. Тело впервые за день не протестовало против такой температуры.        Но это раздражало ещё сильнее.        Тэхён откинулся на спинку кровати, поправил плед на плечах и заговорил тихо, просто констатировал факт:       — Так будет лучше. И мне не холодно, и тебе жарко быть не должно. Хоть раз согласись, что теперь нам обоим комфортно.       Чонгук резко повернулся набок.        — Ты можешь, блядь, уже закрыть свою пятнистую рожу? И без твоих комментариев тошно. И нихуя мне не комфортно.        — Я же не шумлю, — спокойно ответил Тэхён. — Просто сказал то, что есть.       — Вот именно, — огрызнулся Чонгук, — ты говоришь даже тогда, когда я тебя ни о чём не спрашивал.        Тэхён посмотрел на него без всякой обиды, с тем самым присущим ему спокойствием, которое действовало на нервы больше, чем любые издёвки.       — Хорошо. Я могу и молчать.        — Вот и молчи, — Чонгук резко натянул на себя плед, закрывая плечи. — И спи. Иначе я тебя придушу твоим же пятнистым пледом.        Но Тэхён не был намерен спать. Он не знал, как Чонгуку, но спать в комнате с выбитой дверью — так себе удовольствие. Он поднялся с кровати, и плед скользнул по его плечам. Ким оставил его на матрасе и шагнул к дверному проёму. Дверь всё ещё лежала на полу коридора. Он молча наклонился, ухватил за края и неторопливо поднял, без охоты, но с той силой, что не оставляла сомнений. Дерево скрежетнуло, гулко ударилось о коробку; ещё одно движение, и дверь встала в проём. Неровно, перекошено, но это уже было куда лучше, чем и вовсе без неё.       Чонгук приподнял голову с подушки и скривил губы.       — Ну вот, теперь заживём, мать твою. Сосед-мастер на все руки.        Тэхён не обернулся, только проверил, точно ли дверь держалась.        — Ещё чего починить? — его голос был ровным, без намёка на усмешку.       — Себя почини, — огрызнулся Чонгук, сощурившись. — Тепличное недоразумение.        Слово сорвалось резко, как нож.        Тэхён замер у двери, повернул голову. Его глаза на секунду застыли на Чонгуке. Спокойные, но уже не совсем прежние.       — Что? — спросил он тихо.        И впервые за день Чонгук понял: этот жираф его так сильно бесит, но в то же время с какого-то черта притягивает к себе.       — О, смотри-ка, услышал, — Чонгук скривился. — А я уж подумал, что при твоём росте звук до ушей не доходит. Высота ж мешает.       Тэхён приподнял бровь, но не ответил.        — Ты вообще слышишь, что тебе говорят? — Чонгук сел, опёрся локтями о колени. — Или у тебя в голове только саванна шумит? Тепло, травка, всё такое. Тепличное недоразумение.        Белые волосы свалились на лицо, зрачки блеснули.       — И недоразумение не только потому, что ты в холод свалился, — голос стал жёстче. — Ты сам посмотри на себя. Высота два метра, шея длиннее, чем у нормального человека. Стоишь, как фонарь, и думаешь, что из-за своей шеи видишь больше других. А на самом деле просто не слышишь того, что у тебя под носом.        Чонгук коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.       — Ты сам по себе искажённый. Слишком высокий, слишком спокойный, слишком тёплый. Всё слишком. Настоящее недоразумение.        Слова, слетевшие с его губ, были как яд, явно стараясь задеть жирафа за живое. Но Тэхён даже не двинулся с места. Стоял у двери всё с тем же ровным спокойствием, словно эти слова не касались его вовсе. Но уголок губ чуть дрогнул — не усмешка даже, а намёк, тень.       — Недоразумение, — повторил он тихо. Голос прозвучал спокойно, почти мягко. — Забавно, что тебе нужно это вслух повторять, чтобы убедить самого себя.        Он слегка склонил голову, взгляд оставался ровным, тёплым.        — Слышать я умею. Просто выбираю, что слушать.       Чонгук фыркнул, закатив глаза.       — Выбирает он, что слушать… Да ты и без того живёшь, как фильтрованный воздух. Всё лишнее мимо ушей, всё неудобное мимо глаз. Стоишь столбом и думаешь, что от этого умнее.       Он поднял голову с подушки, глядя снизу вверх, и злобно усмехнулся:       — На самом деле ты просто пустой. Высокий да глухой. Хочешь, чтобы тебя слушали? Так хоть раз сам послушай.        Только после этих слов Тэхён сделал первый шаг вглубь комнаты. Шаги были неторопливыми. И уже через миг он оказался рядом с кроватью, и его тень легла прямо на лицо Чонгука.       — Я могу стать ближе, если этого хочешь, — сказал он негромко, в голосе звучала твёрдая тишина. — Чтобы ты понял: я слушаю внимательно.       Чонгук прищурился, губы скривились.        — Слушаешь… А сам рот не закрываешь. Тебя уже хоть кто-то бы заткнул.       Тэхён наклонился чуть ниже, глаза поймали взгляд Чонгука.       — Хочешь меня заткнуть? Так сделай это.       Тэхён не отстранился. Напротив, наклонился ещё ближе, так, что дыхание коснулось чужого светлого виска. Его тень полностью накрыла Чонгука, запах тёплой кожи смешался с прохладой кондиционера.       И в этот момент его пальцы поднялись выше. Одно лёгкое движение, и они коснулись уха. Того самого, пушистого, белого, которое Чонгук всегда прятал под капюшоном толстовки. Пальцы скользнули по краю, едва касаясь. И Чонгука выгнуло. Сердце ударило так, что кровь запульсировала в висках. Он рванулся, хотел отбросить чужую руку, но тело предательски отозвалось дрожью. Воздух вышел из лёгких рвано, как хрип.       — С-сука, — сорвалось с его губ. — Ты ебанутый?!        Но Тэхён не отступил. Глаза его оставались спокойными, а пальцы снова скользнули по пушистой линии. Чонгук вцепился в простыню, когти врезались в ткань. Внутри всё взорвалось: злость, стыд и вместе с ними что-то совсем другое, отчего становилось только хуже.       Пальцы Тэхёна смело и уверенно коснулись уха. Это движение и сорвало Чонгука окончательно.        — Так, значит, вот так затыкать будешь? — выдохнул с хрипом, больше похожим на рычание.       Чонгук рванулся вперёд, ладонью вцепился в чужое плечо. Белые волосы упали на лицо, глаза горели.       — Да пошёл ты нахуй, жираф, — с матом, с яростью, что вырвалась в голосе.        И прежде чем тот успел что-то ответить, Чонгук сам врезался в его губы своими. Резко, зло, словно хотел разорвать. Зубы впились в нижнюю губу так, что остался вкус крови. Поцелуй был не нежным, скорее как нападение, с привкусом крови и протеста.       Дыхание сбилось, пальцы дрожали, но он держал плечи Тэхёна крепко, словно в этой агрессии была единственная возможность вырваться.       Тэхён даже не думал отстраняться. Его ладонь легла на плечо Чонгука, уверенно, но без резкости, и в следующее мгновение он толкнул его. Кровать скрипнула, простыня натянулась под телом. Чонгук оказался прижат к матрасу, а над ним уже и тяжесть чужого тела, и плотное дыхание.       Поцелуй не прекратился, хотя должен был от такой резкой смены положения. Тэхён углубил поцелуй, будучи сдержаннее самого Чонгука. Видел в нём не ярость, а жгучую нехватку чужого тепла. Его губы были тёплые, он отвечал не мягкостью, а уверенностью, и от этого Чонгука трясло ещё сильнее.       Пальцы песца сжались на чужой рубашке, когти впились в ткань. Внутри кипело: злость, стыд, желание. Всё переплелось в одно.        Чонгук задыхался.        Губы горели от укусов, а дыхания катастрофически не хватало. Тепло прижимало его к кровати, и это было хуже любого холода. Обволакивало, не давало уйти. Он резко дёрнулся, упёрся ладонями в грудь Тэхёна, когти царапнули ткань.        — Съебись, — выдохнул он, но голос дрогнул, предательски срываясь.        Тэхён не отстранился. Давление его тела оставалось ровным, спокойным, как будто он и не прижимал, а удерживал, защищал.       — Отпусти! — Чонгук снова рванулся, но движения были сбивчивыми, больше паникой, чем силой. Его губы всё ещё жгло от поцелуя, вкус крови не уходил.       Он ненавидел то, что внутри дрожал не от страха, а от чего-то совсем другого.       — Чонгук, — голос Тэхёна был низким, тяжёлым, выдержанным. — Ты сам начал.       Не предположение, а констатация факта.        В горле у Чонгука стоял рваный хрип. Тепло над ним душило, каждый вдох отдавался чужим дыханием. И в этот миг он сорвался. Он резко поднялся, вцепился зубами в шею Тэхёна. Клыки прорвали кожу, тёплая кровь снова хлынула на язык. Тот дёрнулся, но явно не от страха, а от боли. Взгляд остался невозмутимым, но тело на секунду замерло.        Этого хватило.       Чонгук резко толкнул его обеими ладонями с силой, на которую только был способен, так что жираф пошатнулся. Матрас скрипнул, воздух стал душить сильнее, и песец рванулся к выходу.