Francesca.

Женское дело.

“О ЖЁНАХ РЫБАКОВ”

  Никогда не доверяй цыганам.   Это была унаследованная мораль, передававшаяся из поколения в поколение – мантра, которую вы должны были бормотать себе под нос в открытых полях и на грязных верфях.   На протяжении десятилетий матери и отцы внушали своим детям определённую степень страха, предпочтительно в то время, когда их неокрепшие умы ещё развивались и, следовательно, быстрее поддавались влиянию. Старшие обращались к уязвимым умам детей, вбивая в их маленькие головки предостерегающие истории о грабежах, изнасилованиях и похищениях.   Чтобы защитить их.   Чтобы заставить их образумиться.   Чтобы убедиться, что их дети впитали в себя это правило: «Никогда не доверяй цыганам». Избегай караванов и бойся брезентовых палаток. Прочисти уши, если услышишь, как они говорят на языке Шелта, потому что, несмотря на их приверженность католицизму, они всё равно были дьявольскими язычниками, с чьих языков капал яд, чёрная магия и вонь смерти!   Это были истины, непреклонные и яростные, пылающие убеждённостью.   Но если это действительно было честное Евангелие, то почему же тогда Франческа Рипли нашла свою родственную душу в одном из них?   Если они были злыми, как все говорили, то почему в классе, полном дерзких мальчиков и нежных девочек, она инстинктивно искала Аду Шелби?   Первое впечатление Фрэнни от Ады не было чем-то особенным — это был не тот случай, когда ты навсегда запоминаешь человека. Это был всего лишь короткий, но любопытный взгляд на девочку, сидевшую в дальнем конце класса.   Именно звучный голос Ады, её сапфировые глаза и свора босоногих братьев намекали на её ирландские корни (хотя девушка изо всех сил старалась скрыть свои отличительные черты, пудря веснушки и скрывая дурные предчувствия всякий раз, когда на её пути появлялась чёрная кошка). Но даже тогда Фрэнни не была к ней так уж враждебно настроена.   На самом деле, бросив на неё ещё несколько любопытных взглядов, отметив неуклюжие украшения и кривую ухмылку, Фрэнни решила пересесть и занять шаткий стол рядом с Адой.   Один короткий разговор — и они стали неразлучны.   Это была мгновенная любовь, которую они разделили на двоих. Может быть, потому что им обоим было по одиннадцать лет, а это довольно напряжённый возраст для девочек; сплошные острые углы и юношеская нетерпеливость, как будто каждое мгновение нужно было схватить, разорвать на части и полностью поглотить — фиговые годы жизни.   В те первые дни предупреждения от других друзей приходили быстро: «Эти люди, Фрэнни, — шептали дети, повторяя слова своих родителей. — Они... ... другие. Ада Шелби тоже. В их компании полно воров и бродяг. Держись от них подальше».   Но Франческа Рипли (которая была единственной среди них, кто понимал странную и невысказанную красоту Ады Шелби) чувствовала, как её сердце бьётся от тихой радости неповиновения.       «Она отличается от других. Она свободна.»     И это было началом дружбы — сестринства, которое зародилось в задней части класса, а затем расцвело на улицах Смолл-Хит.   Они сцеплялись тонкими локтями и расхаживали по городу. Они бегали босиком по грязи и копоти переулков, и их смех звенел, как колокольчики, в сером мраке их жизни. Они воровали сладости из местных ларьков (хотя виноватая маленькая Фрэнни всегда оставляла плату, прежде чем помчаться за своей дикой подругой).   Они были родственными душами.   Близнецы, чьи сердца бьются в унисон.   О, как эти девочки порхали по школьным коридорам в своих клетчатых юбках, взмахивая подолами на каком-то тайном языке. Эти юбки, эти юбки! Трепещущий знак юношеской эластичности, поддерживаемый тугими лентами на их школьных талиях. А под ними узловатые колени; маленькие впадинки между костями и кожей, нежные и красные там, где кожа еще не была такой гладкой, какой должна быть, – шаткой, уязвимой.   И о, эти застенчивые, тайные взгляды, которые они бросали на красивых мальчиков на школьном дворе (на тех давно забытых принцев, которые когда-то правили их девичьим миром). То, как они обе хихикали, прикрываясь ладонями, или изящным жестом убирали волосы за уши.   Но когда она сидела на низкой каменной стене позади школы и слушала, как её подруга смеялась с Томми, взгляд Фрэнни всегда был устремлён на фигуру на периферии: Томми.   Он был на семь лет старше. Слишком взрослый, слишком отстранённый и слишком занятый тем, чем занимались мальчики в этом возрасте.     Он ни разу не взглянул на неё.     И всё же несмотря на то, что он держался на расстоянии, и на то, что он обращался с Фрэнни как с простой тенью девушки, она всё равно любила его.   Его развязная походка, его репертуар мелких преступлений, его острый, как бритва, подбородок, его смех, похожий на треск поленьев в костре, его глаза, похожие на озёра ледяной воды...   Фрэнни (маленькая, невинная Фрэнни) была в полном восторге.   И Ада никогда не возражала против увлечения своей подруги. В конце концов, это сыграло бы ей на руку: «Если вы с ним поженитесь, то мы станем сёстрами». Она сказала это однажды днём, и в её глазах заблестели первые признаки коварства.   «Но я ему даже не нравлюсь.»   «Верно». Ада откровенно промурлыкала, не утруждая себя приукрашиванием фактов. «Тогда как насчет нашего Джона? Он думает, что ты забавная. Мне так сказала Полли.»   Фрэнни надула губы, сдвинув светлые брови в притворном недовольстве. «Но я хочу, чтобы он думал, что я прекрасная. А не смешная, как эльф-пересмешник.»   «Боже, ты такая придирчивая! Ты хочешь быть моей сестрой или нет?!»   О, как они мечтали.   О, как они строили козни.   О, как же весело им было раньше.   И, о, как же весело им было, когда годы сменяли друг друга, от сладких грёз детства до знойных объятий юности.   Жизнь была богата возможностями.   Пока не началась война.   Она надвинулась, как медленный, густой туман, и забрала у них всё — невинность, счастье, солнце.   Это коснулось и отца Фрэнни, Гарольда Рипли, которому пришлось закрыть свою маленькую портняжную мастерскую и оставить свою хрупкую дочь, чтобы служить артиллерийским наводчиком.   У Фрэнни не было никого, кроме него.   Но войне было всё равно.   Война никого не щадила.   Она видела, овдовевших женщин, убитых мальчишек и голодающих детей. Она видела Полли Грей, уставшую и стойкую, готовящую супы и бульоны для тех, о ком она заботилась; юному Финну, Аде и Франческе Рипли.   А теперь?   Теперь Фрэнни было двадцать два, и война закончилась. Но в каком-то смысле она для них ещё не прекратилась.   Все было так по-другому.   Все были другими.   Её отец хромал и теперь носил очки, чтобы видеть. Волосы в его бороде были преимущественно седыми, что свидетельствовало о том, как долго длилась эта война. Он по-прежнему был мягким человеком с тихим голосом и ещё более мягким характером, но его руки больше не держали иглу уверенно.   Братья Шелби тоже были другими.   Артур определённо был не в себе. Его челюсть дёргалась, как у дедушкиных часов, а шея постоянно краснела от выпивки и клокочущей ярости.   Джон по-прежнему был склонен к шуткам и смеху во время воскресной мессы, но сочетание контузии и отцовства сказалось на его юной душе.   Томми тоже изменился: его голубые глаза, когда-то такие же чудесные и ледяные, как леденцы летом, с которых стекает сладкий сок, теперь были злыми и пронзительными, как длинный меч.   Полли была более замкнутой, предпочитая общество Господа и духов предков, а не реальных людей.   Единственным человеком в этой семье, который никак не изменился, была Ада.   И Фрэнни любила её за это.   Воистину, так и было.   Но сегодня был слишком напряжённый день, чтобы мириться с её выходками.   — Просто скажи ему, что я иду на вечеринку!   В данный момент они находились в гостиной дома Шелби. Это была комната, в которой царило очарование старого мира; искусное сочетание потертых гобеленов и тяжелых бархатных штор. Стены излучали тепло, какое бывает в самом сердце места, где время замедляется, где каждая трещинка в дереве хранит историю, а каждая безделушка или выцветший ковер рассказывают о путешествиях и полузабытых историях.   Фрэнни стояла в центре комнаты, держа в изящных руках сантиметровую ленту и обводя контуры груди Финна Шелби. Её пальцы легко скользили по рёбрам мальчика, и каждое лёгкое натяжение ленты было словно молитвой об идеальной посадке.   — Фрэн, пожалуйста.   — Он точно спросит меня, почему я не иду с тобой, — блондинка прервалась с усталым вздохом. Она двинулась к соседнему столу, на котором лежал ее раскрытый блокнот, и она быстро записала новые размеры. — Финн, ты так вырос.   — Правда? — Он ухмыльнулся.   — Вырос в ширь, а не в высоту, — прямо указала Ада. — Это всё из-за шоколада.   Финн сердито посмотрел на неё, совсем как ребёнок, прежде чем снова перевести взгляд своих серых глаз на Фрэнни. — Мой костюм будет готов к воскресенью?   Она снова вздохнула, на этот раз с теплотой. Уголки её губ приподнялись в нежной улыбке. — Я позабочусь об этом, хорошо?   — Фрэн, — простонала Ада, пытаясь вернуть разговор в нужное русло. — Он не спросит, почему ты не идёшь.   — Вряд ли.   — Тогда скажи ему, что тебя не пригласили.   — Почему меня не пригласили?   — Ну, я не знаю... — Ада прищурилась, уловив в голосе Фрэнни обиженные нотки. — Может, потому что это не настоящая вечеринка, Фрэн!   — Томми же этого не знает!   Финн переминался с ноги на ногу, широко раскрыв глаза от любопытства, пока наблюдал за разговором. Он был ещё слишком мал, чтобы быть Острым козырьком, и, по-видимому, слишком молод, чтобы присутствовать на семейных собраниях, так что он брал всё, что мог, из этого взрослого мира, где секреты передавались, как дым между губ.   Фрэнни заметила его жадное любопытство, но не стала выгонять его из комнаты. Она знала, что Финн будет держать рот на замке — его преданность, какой бы придирчивой она ни была, принадлежала девушкам, которые заботились о нём во время войны; это было подсознательно и инстинктивно.   Ада, похоже, не разделяла этого убеждения. Она повернулась, чтобы бросить на брата уничтожающий взгляд, и продолжила говорить только после того, как он ушёл (понуро плетясь на кухню), и они остались одни.   — Послушай, — Ада поджала губы и подошла ближе. — Я сказала Фредди, что встречусь с ним сегодня вечером после чая. Около восьми. На час, может, даже меньше. Я была бы рада и десяти минутам, клянусь. Я не видела его три дня.   В ее голосе звучало отчаяние, что было так на нее не похоже. Но это была та часть Ады Шелби, которую никто никогда не видел. Поскольку она выросла в компании твердолобых братьев, неудивительно, что она облачилась в их непробиваемую броню.   Но правда заключалась в том, что у Ады, как и у всех других Шелби, был мягкий и уязвимый подбрюшье. Она была похожа на нежную белую рыбку, ее нежный животик был открыт для крючков и силков, когда она боролась с течением воды.    А Томми был водой.   Фредди Трон был её тайной любовью, её слабостью.   — Ада, дело не в том, что я не хочу, чтобы ты с ним виделась. Ты же знаешь. — Фрэнни прикусила щеку изнутри. — Я просто не понимаю, что ты хочешь, чтобы я с этим сделала.   — Помоги мне. Соври, ладно?   Глаза Фрэнни закрылись.   Ложь. Это слово она так и не смогла принять. Она не умела лгать. Ей это не нравилось. Она была хорошей девочкой с католическим сердцем; католичкой, как и её итальянская бабушка, от которой она унаследовала своё имя.     (Франческа. Это имя всегда казалось слишком громким, слишком оперным для девушки такого типа. Артур Шелби однажды сказал, что оно не подходит для прокопчённого мира Смолл-Хит, где итальянские банды провели свою черту на песке: «С таким именем они подумают, что ты королева вопсов. Верно, Том?»   Итак, она была Фрэнни и останется Фрэнни. Никто больше не называл её Франческой, кроме отца, тихого англичанина, от рук которого пахло шерстью и нитками. Он назвал её в честь своей матери и продолжал называть с почтением.)       — Пожалуйста, — пробормотала Ада, когда молчание затянулось.   Фрэнни повернулась и посмотрела на неё.   В то время как правда всегда казалась чем-то священным, то же самое можно было сказать и о дружбе. Ада была... Ада была её сестрой в том смысле, в каком никто другой не мог её понять. И в те долгие годы неопределённости и войны, когда на всех лицах было одно и то же затравленное выражение, она всегда цеплялась за Аду; хрупкую, да, но непреклонную в своём стремлении выжить.   — Хорошо, — наконец вздохнула Фрэнни, и её лучшая подруга оживилась. — Но я не уверена насчёт вечеринки. Он будет задавать вопросы, на которые я не смогу...   — Томми не интересуется женскими делами, — поспешила успокоить Ада, не скрывая своей радости. Теперь её щёки раскраснелись в тон розового платья.   — Нет, это не просто женское дело, если ты в этом участвуешь, — напомнила Фрэнни.   — Так что пусть это будет женское дело.   — Что?   Ада закатила глаза, но в её голосе была несомненная мягкость. Игривая нотка. — Просто утоми его. Вытягивай подробности из своей задницы. Сделай так, чтобы он ничего не хотел знать.   — Я… — карие глаза Фрэнни расширились. — Я не знаю, как это сделать! Я не умею придумывать! Это должна быть твоя часть, а я буду просто кивать.   — Это должна сделать ты! — в её словах звучала тихая мольба, как у девушки, которая знает, что просит о чём-то не совсем справедливом, но необходимом для неё. — Он поймёт, что я лгу, если я это сделаю.   — Как?   — Потому что я делала это раньше, и он меня раскусил, — Ада пожала плечами.   — Он раскрыл тебя? — переспросила Фрэнни с девичьим недоверием в голосе. — И теперь ты хочешь, чтобы я попробовала?   — Фрэн, — в глазах Ады снова заплясали смешинки, в отличие от безумного взгляда блондинки. — Томми никогда бы не подумал, что ты ему лжёшь.   — Потому что я никому не лгу.   Фрэнни, скорее инстинктивно, поймала себя на том, что смотрит на богато украшенный крест, висящий на стене. Рядом с ним висела латунная подкова — два символа удачи, любезно предоставленые двойной системой убеждений тети Полли…   — Конечно, — кивнула Ада. — Вот почему.   Итак, вот и все.   Девочки попрощались друг с другом, и Фрэнни отнесла свои расходные материалы на кухню, где в нетерпении сидел Финн.   — Эй, я пойду в туалет, хорошо? — Она поставила свою сумку с вещами на стол рядом с ним. — Потом мы померяем тебя на брюки. Если я не ошибаюсь, твои ноги стали длиннее.   Казалось, это почти сразу подняло ему настроение. — Значит ли это, что я скоро стану таким же, как Артур?   — Ну что ж, — она бросила на мальчика весёлый взгляд, прикусив нижнюю губу. — Почему бы нам не начать с Джона, а потом попытаться подняться выше?   Финн явно не любил опускать планку ниже небес (это была черта Шелби, в этом не было никаких сомнений), но он медленно кивнул в знак согласия.   — Спорим, я вырос на два дюйма!   Добавьте к списку черт Шелби: природную склонность к азартным играм.   Фрэнни подавила смешок и взъерошила его рыжеватые волосы. — Я сейчас вернусь, не делай глупостей.  

∘₊✧──────✧₊∘

 

    Не прошло и минуты, как липкие, воровские пальцы Финна пробрались в боковой карман её сумочки — в карман, откуда он достал пачку сигарет и коробок китайских спичек.   Именно таким Томас Шелби нашел своего младшего брата: сидящим поближе к огню (где Полли оставила жарить кролика), его маленькие губы были сжаты вокруг сигареты, а пухлые щёки округлились от дыма.   — Финн, — строго пожурил его Томми.   Мальчик подскочил на стуле, поспешно отбрасывая доказательства своего проступка. И в попытке отвлечь брата (потому что последнее, чего Финн хотел, — это склониться над коленом Томми и получить удар) он решил поделиться информацией:   — Артур чертовски зол!   Томми подошёл уверенной походкой, он никогда не торопился. Он присел на корточки у стула Финна, взял сигарету и снова цокнул языком. — Что десятилетний ребёнок знает об аде?   — Мне одиннадцать, — сказал мальчик.   Томми предпочел не отвечать словесно. Он просто погладил брата по голове и рассеянно осмотрел наполовину зажженную сигарету.   Она была тонкой, завернутой в светлую бумагу, слишком нежную на ощупь. Что было самым любопытным, так это то, что в дыму, вившемся от кончика, не было и следа никотина – ничего такого.   Слабая смесь гвоздики и корицы давала ему понять, что эта сигарета не для обычного рабочего человека, потому что ни один рабочий человек не стал бы курить то, что не обещает его убить. Нет, это была та вещь, которую можно найти уютно устроившейся в глубине сумочки хорошенькой девушки; предмет тихого бунта, спрятанный среди шелков и тому подобного.   — Значит, Фрэнни здесь?   Финн кивнул. — И Артур сходит с ума…   — Злой как чёрт, да, — Томми бросил сигарету в камин, снова погладил ребёнка по голове и встал. — Я разберусь с ним через минуту.   Томас Шелби вернулся тем же путём, что и пришёл: через кухонную дверь, мимо гостиной, в узкий коридор своего семейного дома.   Он завернул за угол как раз в тот момент, когда дверь ванной открылась. Если бы Фрэнни не прижала руки к груди, они бы столкнулись.   — О, — она моргнула, глядя на него своими оленьими глазами, прежде чем сделать шаг назад и вежливо улыбнуться. — Привет.   Томми кивнул, позволив себе немного помолчать. А потом спросил: — Ты здесь из-за Ады?   — Нет-нет, она ушла. Я просто измеряю Финна для нового костюма. Он сказал, что очень хочет его на свой день рождения. Ему исполняется одиннадцать...   — В воскресенье.   — Да.   Согласно ведению беседы, естественно, была его очередь говорить следующим. Но Томми, казалось, больше нравился контроль, чем обычай, поэтому он не торопился, прежде чем заговорить. — Где она?   Фрэнни моргнула. — Хм?   — Ада, — Томми прислонился к стене, не сводя с неё глаз, пока они стояли друг напротив друга. Коридор был узким, и он мог разглядеть каждую морщинку и складочку на её красивом лице. — Ты сказала, что она ушла.   — О, да. Она покупает платье.   Он приподнял бровь. — Платье, да?   — Ты что, не слышишь? — спросила она, но его лицо оставалось относительно бесстрастным. — Сегодня вечером вечеринка. Ну, не совсем вечеринка, скорее званый ужин. На скорую руку. Сэндвичи с тунцом, маленькие пирожные, нарезанные квадратиками. Ну, ты знаешь.       (Он этого не знал.)       — Где? — спросил Томми.   — Кажется, на Уэверли-роуд.   Он заметил её неуверенный ответ. — Значит, ты не пойдёшь с ней?   — Я бы хотела, — вздохнула Фрэнни, покачивая головой и взмахивая светлыми волосами. — Сегодня вечером мне нужно поработать, если я хочу, чтобы костюм Финна был готов к воскресенью. Я слышала, что там будут сёстры Тейлор. Они нравятся Аде. Мэри Саттон тоже придёт. Она теперь замужем, ты это знал?     (Он этого не знал.)     Она почувствовала облегчение, когда увидела, что ему явно скучно и он потерял интерес. — За того слесаря из Кэмп-Хилла. Кажется. Но это не может быть счастливым браком. Не может, если она посещает званый вечер во время медового месяца.   — Верно, — его голубые глаза почти остекленели, мысли явно были где-то далеко. — Что ж, это женское дело.   — О, э-э, да. Полагаю, так и есть. — Она кивнула, заправляя выбившиеся пряди волос за ухо. — Полагаю, тебе не нравятся женские разговоры.   — Не особо.   — Верно, — Фрэнни слегка улыбнулась ему. Он ответил ей коротким кивком. Но когда он повернулся, чтобы уйти, дав ей передышку от этой задачи, требующей лжи и импровизации, она обнаружила, что её рот открывается сам по себе. —Но вот почему ты пользуешься женами рыбаков и их болтовней?   Странный приступ тишины.   Он вернулся по своим следам туда, где она все еще стояла. Тщательная точность пошива одежды ее отца сквозила в каждом ее движении: в том, как ее гибкая фигура была прислонена к стене, в том, как слегка приподнят подбородок, в том, как изящные пальцы постукивали по бедру.   — Что? — взгляд Томми был насмешливым. Он был сбит с толку вопросом и её любопытством. Но его замешательство смешивалось с весельем.       (Он вспомнил ту сигарету, которую Финн стащил, — если эта штука с экзотической начинкой вообще могла считаться сигаретой.   Что это говорило о ней?   Наличие это сигареты было тихим признанием, намеком на что-то дерзкое, игривое. Она хотела насладиться опасностью, запретным, но была слишком нерешительна, чтобы полностью поддаться. Она боялась пристраститься к смертельным порокам. Она задушила бы свои легкие дымом, но не осмеливалась очернить их.)       — Жены рыбаков, — повторила Фрэнни. — Все знают, что они собирают свои монетки и по воскресеньям ходят в прачечную.   Томми ничего не ответил.   Он просто смотрел на неё, пряча глаза в тени этого зала без свечей.   — Китайскую прачечную. — Она почувствовала необходимость объяснить. — Я тоже была там сегодня утром.   — Теперь ты жена рыбака?   — Дочь портного, — от её слов его губы слегка изогнулись в лёгкой улыбке. — Папа заказал партию шёлка у мистера Чжана. Я пошла за ним и услышала разговор женщин.   — Как это делают женщины.   — Они сказали, что видели, как ты проделывал трюк с дымом на лошади. — Она склонила голову набок, и на её розовых губах заиграла невидимая улыбка. — Думаю, это очень удобно, что у тебя была публика.   Томми вспомнил слова Финна, в которых тот предупреждал об их старшем брате, безумии и аде. — Это ты сказала Артуру?   — Что жёны рыбаков предпочитают стирать в китайских прачечных, а не в местных?   — О дымовом трюке.   — Ах, — она оттолкнулась от стены, которая сократила расстояние между ними. Этот коридорчик и правда был маленьким. — Ты имеешь в виду, сплетничала ли я с Артуром, пока Финн завтракал этим утром? — она прошла мимо него, и между их грудями промелькнуло призрачное прикосновение. — Не понимаю, почему тебя это волнует. Сплетни — это женское дело.   Томми не дрогнул, когда она оставила его стоять в этом узком коридоре. Его лицо оставалось бесстрастным, поза — неизменно вялой, а рука так и оставалась в кармане брюк.   Однако он задавался вопросом, не имело ли место влиянию Ады на нежную душу Франчески Рипли. Если так, то для этого потребовалась мировая война и более десяти лет крепкой дружбы.   К тому времени, как он вернулся на кухню, Фрэнни уже вернулась к работе: она стояла на коленях, зажав в зубах булавку, а рулетка была натянута вдоль левой ноги Финна.   Томми бросил на неё короткий взгляд и направился к зелёной занавеске в задней части комнаты. Лениво потянув за занавеску и толкнув двойные двери, он увидел не кладовую и не заднюю стену.   Вместо этого там оказался букмекерский магазин.   За порогом царила суматоха: мужчины выкрикивали номера, шуршали деньгами и монетами, мел царапал доску; это была какофония денежных мечтаний.   Воздух в комнате был наполнен клубами сигаретного и сигарного дыма, который выдыхали десятки мужчин, стоявших в очереди к столу, чтобы сделать ставки.   Два молодых человека в рубашках с рукавами стояли на стремянках и мелом делали ставки на доске. Тот, что слева, был Джоном Шелби, его можно было узнать по фуражке, сложенной в кармане.   — Томми! — восторженно прошипел Джон, поспешно приближаясь к нему с бухгалтерской книгой в руках. — Томми, посмотри на книгу! Ты только посмотри! Все эти деньги на мальчика Монагана.   Это зрелище не радовало и не огорчало его. Томас Шелби просто воспринял это как знак того, что его план сработал — тщательно продуманный трюк с дымом, который он разыграл перед всеми этими сплетницами. (Женами рыбаков.)   — Сколько человек сделали ставки?   — Эй, Фрэнни! — Джон позвал девушку, одарив ее ухмылкой из-за плеча Томми. — Ты придешь на дележку? Мы хотим знать, сколько человек сделали ставки!   — Я занята! — её слова были приглушены булавкой, зажатой между зубами, но их было достаточно, чтобы понять. — Принеси сюда, если тебе нужно!   Внимание мужчин, стоявших в очереди, переключилось на вид за двойными дверями, которые Томми оставил открытыми, — на скромную кухню Шелби.   Ставки, сделанные на столе, теперь имели ритм, пульс, который, казалось, бился в такт с каждым взглядом, брошенным на неё.       (Это стало новой нормой. С тех пор, как они вернулись с войны, молодые люди из Смолл-Хита стали смотреть на Франческу Рипли так, будто она была чем-то недосягаемым; слишком прекрасной, слишком милой для такого места. Она была призом, который они хотели выиграть, даже если были недостойны.   Мужчины, от которых пахло потом, кровью и серебром, не думали ни о чем, кроме нее. Но чего они не знали – то, что Томми, на свой спокойный лад, пришел к пониманию, - так это того, что Фрэнни больше не интересовали романтические отношения.   Или, скорее, это перестало быть её главным приоритетом в жизни. Не так, как это было в годы до войны, когда она была влюблённой девушкой.   Тогда Томми едва обращал на неё внимание. Она была слишком молода, слишком нежна, что заставляло таких мужчин, как он, быть осторожными. В конце концов, между ними было семь лет разницы. Значительная разница в возрасте. Слишком большая дистанция для мужчины, у которого никогда не было времени думать о таких вещах. И в любом случае, Фрэнни была девочкой; её красота была неоформленной, щёки всегда были застенчиво-розовыми, её пальцы постоянно переплетались с пальцами его сестры, а её красота была бальзамом для мальчиков на пороге взросления.   Теперь эти мальчики стали мужчинами. И война что-то сделала с ними. Она заставила их тосковать по полноценной жизни, по хоть какому-то подобию тепла.   А Фрэнни? Она была тёплой. Светловолосой, как солнце, похожей на день. Теперь она была женщиной. Красивой настолько, что даже Томми не мог этого не заметить.   Не то чтобы ей было важно привлечь его внимание.   И снова её приоритеты изменились.   Она помогала своему стареющему отцу в ателье. Она снимала мерки с костюмов и доставляла заказы, чтобы Гарольд Рипли мог сосредоточиться на простых операциях по кройке и шитью.   Она также помогала отцу со счетами, так как во время войны у неё появился талант к математике — поэтому Джон настоял на том, чтобы она выполняла скучную работу по делению в столбик.   Даже Артур — пьяный, шумный и неуправляемый — давно смирился с тем, что Фрэнни может проверять его расчёты и бухгалтерские книги. Её перо двигалось увереннее, чем его кулаки. Кстати, о дьяволе ...)     — Томми! — крикнул Артур из своего кабинета хриплым, пьяным голосом. — Иди сюда!   Джон и Фрэнни переглянулись. Они оба стояли на коленях на полу, перед ними была раскрыта бухгалтерская книга, а Финн нетерпеливо стоял рядом.   Старший брат восседал на стуле, как король на троне. На столе стояла полупустая бутылка рома, и он наливал себе стакан, когда вошёл Томми.   — Мои источники сообщают мне... — начал Артур драматичным тоном. — Что тебя видели за трюком с порохом.   — Твои источники, да? — с наигранным юмором переспросил Томми.       (Дочь портного.)     Артур не удостоил его ответом. Он застыл на своём месте, чувствуя, что его авторитету угрожает разница в характерах: старший брат был вспыльчивым и красным от злости, а Томми был невозмутимым.   — Там была китайка, — сказал он.   Томми слегка наклонил голову. — Прачки говорят, что она ведьма. Это помогает им верить.   — Мы не связываемся с китайцами.   — Посмотри на книгу.   Артур стиснул зубы, на его шее вздулись вены. — У китайцев есть свои каменотесы.   — Мы договорились, Артур, — последовал скучающий и сдержанный ответ. — Что я отвечаю за привлечение новых средств.   Полная тишина.   Снаружи из глубины горла Скадбоута время от времени доносились властные крики. Также было слышно, как люди возбуждённо переговариваются. И стук каблуков по изношенному деревянному полу. И скрип мела по доске, сухое напоминание о постоянно меняющихся шансах.   Затем послышался звон монет, падающих в жестяную кружку, — звяк, звяк, звяк. За этим последовал шёпот, когда люди делали новые ставки.   Взгляд Артура был прикован к окну, он смотрел в пустоту, когда задал свой страшный вопрос. — Что, если Монэгэн победит, Томми?   Томми ответил ему твёрдым взглядом, давая понять брату, что у него всё под контролем.   — Ты теперь подтасовываешь результаты скачек, Томми? — последовал следующий вопрос. И, казалось, за ним последовали другие в быстрой последовательности. — У тебя есть разрешение от Билли Кимбера подтасовывать результаты скачек? Что на тебя нашло, а? Думаешь, мы можем справиться с китайцами и Билли Кимбером? У него кровавая армия!..   — Я думаю, Артур.   Эти три слова, произнесённые с холодной отстранённостью, резко оборвали пылкую тираду Артура.   Голубые глаза Томми скользнули по столу, изучая доказательства некомпетентности старшего брата: бутылку янтарного рома (открытую и почти пустую), деньги, которые он ещё не успел разложить и распределить, бухгалтерскую книгу, заполненную незаполненными ячейками и неверными суммами (страницы были испещрены исправлениями, сделанными девичьей рукой).   — Вот что я делаю, — продолжил он. — Я думаю. Чтобы тебе не пришлось.   С этими словами Томми прошёл через комнату к двери. Но его рука дрогнула на ручке, когда Артур тихо произнёс следующие слова: — Из Белфаста пришли новости.   Повисла неуверенная тишина.   Артур пристально посмотрел на напряжённую спину брата — этот вид, так не похожий на обычную расслабленную позу Томми, дал ему понять, что что-то не так. — Я созываю семейный совет сегодня вечером! В восемь часов! На этот раз ты будешь там, Томми!   Томми продолжил идти, вышел за дверь и прошёл через букмекерскую контору.   — Ты слышишь меня!? Ты должен быть там!   Фрэнни стояла в одиночестве посреди кухни, втыкая булавку в предназначенную для неё подушечку, когда Томми вернулся в дом. Она наблюдала, как он закрывает дверь магазина, заглушая яростные крики Артура.   Он перешагнул через её лоскуты твидовой и клетчатой ткани (она вытащила их раньше, чтобы Финн мог выбрать свой любимый узор — серую ёлочку) и достал из шкафа бутылку виски.   — Сколько?   Фрэнни взглянула на него, приподняв свои льняные брови. — Прости?   — За костюм Финна. — Томми стоял к ней спиной и наливал себе стакан жидкого золота. — Сколько?   — Это за счёт заведения, Томми, — мягко ответила она. — Подарок на день рождения.   — А платье Ады?   — То, которое она пошла покупать?   (Она не пошла покупать платье, — напомнило ей виноватое сознание. Лгунья..)       — То, что было на ней сегодня утром, — уточнил Томми. Это было красивое розовое платье с заниженной талией и швами, простроченными вручную. Лиф был украшен изящной индивидуальной вышивкой. Юбка была с мягкими складками. Воротник был на шнуровке.       (Томми не знал, что всё это значит, но запомнил, потому что Ада не переставала об этом говорить. И она не переставала повторять, что Фрэнни сшила это специально для неё.)       — Ещё один подарок на день рождения, — сказала она, на что он бросил на неё непонимающий взгляд через плечо. — Я не хотела ждать до ноября, чтобы подарить его ей.   Томми покачал головой, снова сосредоточившись на стакане с виски. — Если увидишь её, скажи, что в восемь часов будет семейное собрание.   Фрэнни была рада, что он стоит к ней спиной, потому что это означало, что он не видит, как вытянулось её лицо. — Восемь?   — М-м-м.   — Ты уверен? — её губы сжались, как только слова сорвались с языка. Томми повернулся, прислонившись спиной к кухонной стойке, и его льдисто-голубые глаза изучали её. — Мне просто жаль Аду. Она, э-э, она с нетерпением ждала сегодняшней вечеринки.   — Я думал, это званный вечер.   — Так и есть.   — Верно. — Он вытащил сигарету из вшитого нагрудного кармана своего пиджака (она без труда узнала пошив ее отца) и зажал сигарету губами. — Что, как я предполагаю, по-французски означает ... Менее важно, чем гребаная вечеринка.   Она уставилась на него. — В некоторых книгах с грубыми переводами, конечно.   Он на мгновение опустил голову, так что едва заметное движение его губ осталось незамеченным. Уголки его рта, казалось, напряглись, а затем расслабились, и его веселье исчезло так же быстро, как и появилось. — Тогда они не будут по ней скучать. Если это не настоящая вечеринка.   — Или они будут скучать по ней ещё больше.   Он проигнорировал ее.   Наступила тишина.   — Финн, кстати, ушёл, — Томми выдохнул дым, бросив взгляд в её сторону. Фрэнни убирала рулетку в маленький кожаный мешочек. Её движения были точными, как и всё в ней. — Он убежал, как только я закончила с манжетами.   Кивок. — Что ж, если увидишь его, скажи, чтобы он тоже вернулся к восьми.   — До или после того, как я скажу то же самое Аде? — с лёгкой улыбкой на губах спросила Фрэнни, поднимая свою сумку с вещами. —Должна ли я столкнуться ещё с кем-нибудь из Шелби по пути обратно в магазин?   — Я уверен, что ты сможешь передать сообщение, не встречаясь с ними, — Томми втянул в себя ещё никотина, выпуская его обратно через нос. — Попроси жен рыбаков передать его, раз ты так хорошо их знаешь.   Наблюдать за тем, как её лицо превращалось из весёлой и радостной картины в полотно, покрытое стыдом и чувством вины, было интересно. И это было быстрое превращение. Если бы это была кто-то другая, Томми бы решил, что раскаяние было притворным — полностью вымышленным.   — Томми... — Лен её платья, казалось, слегка колыхался от лёгкого нервного напряжения. Её руки, казавшиеся белыми на фоне тёмно-синего платья, обхватили тонкую талию в поисках утешения.   Но это была не та жёсткая позиция, которую Томас Шелби привык видеть у людей в наши дни.   В её глазах не было страха.       (И это было не то нервное состояние, в котором она пребывала, когда разговаривала с ним раньше — много лет назад, когда она была юной девушкой, влюблённой в него.   Не было никакой любовной тоски.)       — Я не хотела доставлять тебе неприятности с Артуром, — она тихо вздохнула.   Томми небрежно пожал плечами. — С Артуром всё в порядке.   — Всё равно. — Фрэнни сделала глубокий вдох, и от движения её груди свет отразился от её ожерелья. Это было тонкое золотое распятие, удобно расположившееся на светлой коже под ключицами.   — Артур всё равно бы узнал.   Её карие глаза наконец оторвались от деревянного пола и посмотрели на него. Но Томми теперь довольно скучающе смотрел в кухонное окно.   — Потому что... это был твой план. — Она кивнула. — Чтобы слухи распространились.   — Чтобы женщины могли поговорить.   — Ясно.   — Я думал, это будет Ада. — Дым от его сигареты лениво вился в воздухе, а его взгляд, острый, как всегда, скользил по лицу Фрэнни. — Она всегда была большей сплетницей, чем ты.   — Это не было сплетней, — возразила девушка, теребя ремешок своей рабочей сумки.   И это действительно было так. Артур сидел за столом для завтрака, набивая рот яичницей-болтуньей, приготовленной Полли (он больше не жил в доме номер 6 по Уотери-лейн, но в его собственном холодильнике всегда было пусто, поэтому он завтракал здесь до открытия букмекерской конторы, а позже ужинал здесь после её закрытия). Фрэнни пришла как раз в тот момент, когда он накладывал себе вторую порцию бекона.   Полли предложила ей поесть, но она вежливо отказалась, и тогда женщина пошла будить Финна, чтобы Фрэнни могла снять с него мерки.   Пока мальчик завтракал, Фрэнни и Артур разговорились, как это у них часто бывало. Несмотря на то, что они были двумя полными противоположностями (она, молодая и легкая, источающая аромат свежевспустившихся цветов, и он, измученный тяжестью жизни, с истрепанными краями души), они всегда довольно хорошо ладили.   Артур знал ее с детства, когда ее смех был высоким, нежным звуком, который эхом разносился по аллеям Смолл-Хита. Именно он дал ей прозвище Фрэнни. Именно она сказала ему, что он хорошо смотрится с галстуком-бабочкой и что его ношение выделит его среди своих братьев.   Они всегда непринуждённо беседовали: она — мягко, он — грубо; между ними было странное, невысказанное взаимопонимание. Когда она улыбалась, её губы мягко изгибались, словно в безмолвной молитве, и он тоже улыбался, словно луч солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи его собственного настроения.   — Это не сплетни, — повторила Фрэнни, когда Томми никак не отреагировал. — Я сказала ему, что ходила к мистеру Чжану за шёлком. Он спросил, не доставили ли они мне хлопот. Я ответила, что нет, а потом рассказала ему, что слышала о тебе, лошади и ведьме. Это был просто... разговор.   — Женский разговор.   — Когда женщины разговаривают, это называется сплетнями. — Она поймала себя на том, что указывает на это. — А как это называется, когда мужчины разговаривают?   — Бизнесс.   Она поджала губы. — Жестокий мир.   Как и в большинстве случаев, мысли Томми подсознательно возвращались к тому месту. К туннелям. Он слышал, как лопаты скрежещут по утрамбованной земле. Он слышал немецкий шёпот в ночи. Он видел, как Фредди Трон, его лучший друг детства, получил пулю в плечо ради него.   — Жестокий мир, — равнодушно повторил он, прежде чем бросить сигарету в раковину. — Передай Аде, что если она не будет здесь к восьми…   Фрэнни уже шла к двери. — Она будет здесь.  

∘₊✧──────✧₊∘

 

    — Меня там не будет!   — Угу, — спокойно ответила Фрэнни, наблюдая за своей лучшей подругой, которая расхаживала взад-вперёд.   Ада покачала головой, и между её губ опасно заплясала зажжённая сигарета. — Нет, я не буду, Фрэн. — Её туфли заскрипели по твёрдой земле на мосту через канал. — Я не буду.   Шум Гарнизон-лейн был отдалённым эхом из-за пределов города, приглушённым журчанием воды рядом с ними. Девочкам всегда нравилось это уединённое место — сырой подземный переход, где они могли сидеть, курить и смотреть, как мимо течёт река Ри. Это был приятный отдых от лязга листового металла и ворчания рабочих — этого сурового безумия промышленного Бирмингема.   — Если ты не придешь на встречу, Томми подумает, что ты пошла на званый вечер. — Фрэнни напомнила ей. — Он поручит своим наемным копам разыскивать тебя по всей Уэверли-роуд. Как ты думаешь, что произойдет, когда ему скажут, что поблизости нет никаких встреч?   — Ты переоцениваешь, насколько сильно он хочет, чтобы я была на этом собрании.   — А ты недооцениваешь.   Ада недовольно поджала губы. Она ещё дважды прошлась вдоль выступа, прежде чем бросить сигарету в воду, загрязняя окружающую среду. Фрэнни отругала бы её за это, но Шелби и так была в плохом настроении.   — Подожди... — Ада повернулась к своей лучшей подруге, которая сидела на выброшенном ящике и теребила свое ожерелье. — Ты сказала ему, что я собираюсь быть на Уэверли-роуд?   Трудно было понять, была ли Ада впечатлена или смеялась над ней, поэтому ответ прозвучал довольно резко. — Это было первое место, о котором я подумала.   — И ты сказала званый ужин?   Щеки Фрэнни слегка порозовели, когда она поняла, что это слово звучит немного нелепо. — Сценария не было, да, Ада? Ты сказала мне вытащить подробности из своей задницы!   Ада фыркнула, издав грубый звук, который соответствовал окружающей обстановке, но контрастировал с её красивым нарядом. На ней всё ещё было розовое платье, которое сшила для неё Фрэнни, — вместе с белым меховым пальто и шикарными туфлями цвета слоновой кости.   Кокетливый стиль Франчески Рипли, несомненно, передался Аде Шелби, точно так же, как мальчишеская язвительность Ады Шелби иногда находила отклик в устах Франчески Рипли (последнее случалось только после того, как Джон наливал Фрэнни больше алкоголя, чем она могла выпить).   — О чём, по-твоему, это может быть? — простонала Ада, волоча ноги и подходя к Фрэнни. — Это дурацкое семейное собрание?   — О семье, наверное, — улыбнулась блондинка.   Ада закатила глаза и вздохнула. — Не могу поверить, что они выбрали именно этот вечер. — Она посмотрела на Фрэнни. — Ты придёшь? Составишь мне компанию?   Недоверчивый взгляд в ответ.   — Что? — Ада пожала плечами. — Ты и раньше бывала на наших семейных встречах.   — Да, однажды. Когда нам было по тринадцать, — напомнила ей Фрэнни, и на её лице появилась медленная улыбка, полная ностальгии. — И это было потому, что собрание было посвящено нам, помнишь? Твоя старая соседка жаловалась на жалюзи на твоём окне.   Если точнее, миссис Харрис (которая на самом деле умерла за два года до войны) жаловалась на то, что у Ады всегда были открыты жалюзи. Внуки этой женщины наблюдали, как Ада и Фрэнни танцевали в нижнем белье, как они раздевались во время ночёвок и как они курили сигареты с гвоздикой после наступления темноты.   Артур назвал эту встречу «Скандалом острых жалюзи».   Полли назвала это пустой тратой времени: зачем возлагать на двух девочек ответственность за блуждающие взгляды необузданных мальчишек?   — Что ж, я всё равно думаю, что тебе стоит прийти на эту ерунду, — сказала Ада, тоже улыбаясь.   — Я не Шелби.   — Дядя Чарли тоже.   — Но он же твой родственник.   — Как и Скадбоут.   — Он член семьи.   Ада схватила Фрэнни за руку. — Ну, ты моя семья, Фрэн.   — А ты моя, Ада, — с любящей улыбкой отозвалась блондинка. Но затем её улыбка слегка померкла. — Кстати, о семье, ты не видела Финна?   — Вниз по склону, — она указала на небольшое расстояние. — А зачем?   — Томми тоже хочет, чтобы он вернулся домой.   Ада приподняла бровь. — Томми теперь посылает тебя с поручениями?   Фрэнни закатила глаза. Она хотела ответить, но не успела произнести ни слова, как раздался выстрел.       БАХ.       Пуля срикошетила от мутной голубой поверхности реки. Вода брызнула и разлетелась, как кровь жертвы.       БАХ.       Девочки встретились взглядами... а потом бросились бежать, выскочив из-под моста и направившись прямо по каналу.   Резкий запах сырой земли и масла висел в холодном воздухе, пока две девушки бежали, разбрызгивая грязь. Справа, словно железные гиганты, тянулись ряды фабрик с кирпичными стенами, покрытыми сажей и копотью. Их бег сопровождался мрачной симфонией: стуком молотков по наковальням, шипением пара и время от времени визгом механизмов.   Легкие Фрэнни горели, но она все равно продвигалась вперед, не сводя глаз с грязно-зеленого участка над рекой. Они с Адой могли различить бледную фигуру Финна Шелби, игравшего на краю дальнего берега канала. Он играл с чем-то маленьким, черным и заряженным.   Когда они подбежали ближе, их пальцы переплелись, и звон металла о металл, казалось, эхом разнёсся вокруг.   Группа мужчин с обнажёнными торсами стояла у ближайшей мельницы. Их лица были впалыми, покрытыми грязью, а глаза — тусклыми и прикрытыми тяжёлыми веками. Их сапоги были покрыты грязью, а руки — грубыми, покрытыми чёрным жиром, который выделялся на железном брюхе Бирмингема.   Один из мужчин, чьё небритое лицо было скрыто под потрёпанной кепкой, тихо присвистнул, когда девушки показались в поле зрения.   Его взгляд задержался сначала на Фрэнни, светловолосой девушке с бледной кожей и длинными ногами. Кружевной подол её юбки при каждом шаге подпрыгивал чуть выше лодыжек. Её светлые волосы, хоть и растрёпанные после пробежки, всё же, казалось, ловили тот скудный свет, что пробивался сквозь затянутое тучами небо. Её красота казалась незапятнанной городской грязью и пылью, и она притягивала мужские взгляды, как мотыльков — пламя.   Фрэнни старалась не смотреть на них, но всё равно чувствовала, как по шее разливается жар. Звук их смеха был похож на невидимую руку, которая хватала её и тянула вниз.   Однако Аду было не так-то просто запугать. Дикая брюнетка с тёмными волосами и дерзким взглядом встретилась с ними взглядом. Она двигалась как стихия, покачивая бёдрами с безрассудной грацией, которой могла обладать только женщина из её необузданной семьи.   Её каблуки стучали по булыжной мостовой громче, чем у Фрэнни, каждый шаг был уверенным, словно она бросала им вызов. Она их не боялась. И у неё не было на это времени, поэтому она продолжала бежать с решительным выражением на лице.   Тропинка сделала крутой поворот, и они приблизились к берегу канала. Там, на берегу, стоял Финн; он был к ним спиной, но они разглядели тусклый блеск револьвера, зажатого в его маленьких руках.   Мальчик взвёл курок двумя большими пальцами, направив ствол вниз, на узкий канал с сероватой водой.       БАХ.       На скользкой от масла поверхности канала плавала пивная бутылка. Она была горлышком вверх и покачивалась на реке, что делало ее удобной для стрельбы по мишеням.       БАХ.       — Финн.   Он обернулся и увидел двух девочек, стоявших в нескольких метрах от него. На лице его сестры было написано раздражение, а на лице Фрэнни — беспокойство.   Финн улыбнулся им. — Привет.   — Финн... — предостерегающе сказала Фрэнни. Когда мальчик повернулся, он всё ещё держал пистолет в руке. Теперь ствол был непреднамеренно направлен на них. — Не хочешь рассказать нам, кто тебе его дал?   — Я нашёл его в буфете.   — Нашёл?   — Да, его оставил Джон. — Он ухмыльнулся.   Ада ответила ему улыбкой и уставилась на ствол, словно он её забавлял. — Финн, голубчик, не хочешь ли ты опустить пистолет?   — Тихо, — не преминула добавить Фрэнни мягким тоном гувернантки или монахини. — Просто положи его на землю, хорошо? Тихо. Курок взведён, Финн.   Когда Фрэнни и Ада были детьми, Ада стреляла в убегающих крыс из похожего револьвера — пистолета Томми, который она стащила у него из-под подушки. Фрэнни помнила, что револьвер был чувствительным: спусковой крючок был толщиной с волосок, стальной корпус гудел, и даже самое лёгкое прикосновение могло привести в движение курок.   Финн заметил, что её голос, хоть и мягкий, был полон страха. Поэтому, не желая, чтобы она слишком переживала (Фрэнни ему действительно нравилась), мальчик начал опускать пистолет с лёгкостью перышка.   Но грохот железа из литейного цеха заставил его подпрыгнуть.   Револьвер выскользнул из его детских рук, упал на землю и выстрелил.       БАХ.       Пуля пролетела мимо и улетела вдаль, но Ада и Фрэнни всё равно отпрянули от неожиданности, словно готовясь к тому, что чёрно-красная кровь зальёт их платья.   — О, — пробормотал Финн, у которого зазвенело в ушах.   Ада прыгнула вперёд и схватила револьвер с земли. Она разрядила его с профессиональной ловкостью, а затем задрала юбку и засунула оружие за подвязку.   Фрэнни схватила Финна за плечо и притянула к себе. Она опустилась на колени в грязь, чтобы осмотреть его. После быстрой проверки она нашла губами его вспотевший висок и слегка поцеловала его. — Ты в порядке, Финн. Ты в порядке, да?   — Ты знаешь, с кем что-то будет не в порядке? — фыркнула Ада. — С этим чёртовым Джоном. Он — ходячий труп. Тётя Полли оторвёт ему яйца. Разве это не будет шоу?   — Я должна буду услышать об этом.   Ада нахмурилась, глядя на свою лучшую подругу. — Ты не вернёшься с нами?   — Я иду домой, — Фрэнни мягко подтолкнула Финна в сторону сестры, которая крепко держала его за руку, чтобы он не убежал и не натворил ещё чего-нибудь. — Кроме того, я уже сегодня нажаловалась на одного Шелби.   — Надеюсь, не на меня. — Ада усмехнулась.   — Надеюсь, не на меня, — эхом отозвался Финн, просто чтобы поддержать разговор.   Фрэнни улыбнулась им обоим и слегка покачала головой. — Нет, я, э-э, рассказала Артуру то, что рассказали мне жёны рыбаков. О фокусе Томми с дымом.   Ада моргнула. — Какого чёрта жены рыбаков?   — Тебе следует знать, — Фрэнни сделала несколько шагов назад в направлении своего дома, который находился на противоположном конце подъездной дорожки. — Большевики любят рыбу, не так ли?   Финн нахмурился. — Что ещё за большевик?   Ада ущипнула его за ухо.

——————————————

https://t.me/+J0kvNhjzqUI4NTdi — телеграмм канал https://pin.it/3eUe41tBg — Ханна Додд в качестве нашей Франчески.