Francesca.

https://t.me/+J0kvNhjzqUI4NTdi — телеграмм канал

————————

Поцелуй на прощание.  

"ЖЕНЩИНЫ, КОТОРЫЕ НЕ В СЧЁТ."

  Шаги Полли глухо отдавались на старых, рассыхающихся досках, пока она поднималась по лестнице. Её стоптанные ботинки оставляли за собой эхо. Хлипкие перекрытия дома стонали под её весом, а густой запах застоявшегося дыма и сырости висел в воздухе, смешиваясь с едким ароматом отчаяния.   Каждый её шаг сопровождался приглушённым плачем младенцев; дети в тесных квартирах кричали пронзительно и непрестанно. Слышно было и матерей — они бормотали самые нежные слова, умоляли своих детей пососать грудь, а иногда и плакали сами.   Полли представила себе, как они укачивают своих маленьких детей за закрытыми дверями, с лицами, осунувшимися от ночей, проведенных в ожидании отдаленного стука сапог констебля.   Все эти женщины находились на разных стадиях горя, все они оплакивали своих мужей-радикалов.   Ах да, их мужья — мужчины, которых унесло, как крошечные семена одуванчика революции. Мужчины, раздавленные тяжестью невидимой руки.   Мужчины вроде Фредди Торна...   Полли плотно сжала губы, окинув взглядом отклеивающиеся обои и узкие коридоры с дверями, за которыми скрывались женщины, слишком уставшие, чтобы сдерживать слёзы. Женщины, слишком гордые, чтобы просить о помощи.   Женщины вроде Ады Торн...   Полли шла быстро, её сердце было устремлено к квартире племянницы в конце коридора.   (Ада была во многом зеркалом этого хрупкого мира вокруг них; такая молодая, такая прекрасная, такая злая, и теперь, что трагичнее всего, такая одинокая.)   Полли добралась до двери жилища Ады. Она провела пальцами по грубой древесине, прежде чем её усталый взгляд опустился.   Корзина, которую она оставила несколько дней назад, наполненная яйцами и хлебом, всё ещё стояла там — как труп благих намерений. Хлеб заплесневел, свежее молоко в банках превратилось в густую массу, а листья салата увяли и потемнели.   Она поджала губы, и разочарование прочертило неровную линию на её лице. Но не еда разбила ей сердце. А полное игнорирование. Ада даже не притронулась к корзинке. Ни разу.   Довольно мрачные мысли Полли Грей обратились к самой матери Ады, которая замкнулась в себе после рождения Финна. Артур Шелби-старший был вечно отсутствующим мужем, из-за чего бедной женщине было ещё тяжелее справляться с внутренней тьмой.   Полли изо всех сил старалась быть рядом со своей невесткой, сидя у двери её спальни с чаем и тихими успокаивающими словами, но та отказывалась от любой еды и любого разговора в свой мрачный послеродовой период.   Случай Ады был пугающе похож; нет аппетита, не хочет никого видеть, нет мужа.   Она становилась своей матерью.   Это означало, что Фрэнни была Полли.   И вот она, Франческа Рипли, спящая, сидя на полу спиной к двери. Ее бледное лицо было поднято кверху, а в этой неловкой позе особенно явно проступали её юная красота и беззащитная нежность.   Её шея была искривлена, бледные щёки раскраснелись от духоты в коридоре, мягкие изгибы ног были спрятаны под светло-голубой юбкой платья, а белые балетки были испачканы грязью с лестничной площадки.   В ней было столько беззащитности, словно она все еще была той самой девочкой, что ждет от жизни чуда. Девочкой, которая верила, что мир устроен справедливо; что лучшие друзья — это навсегда; что любую грусть можно прогнать сладким поцелуем и лаской любимого человека.   Но Ада ожесточилась. И она не откроет дверь Фрэнни, Полли это знала. (По причине, которую они обе еще не готовы были признать...)   Полли постучала один раз, её рука двигалась с плавной властностью женщины, привыкшей повелевать молчанием.   Её низкий и ласковый голос, эхом раздался в узком пространстве за дверью. — Ада, открой, родная. Я принесла ещё кое-что для тебя и малыша.   Ответа не последовало. Лишь тихое шарканье Ады, двигающейся с той медленной и болезненной ритмичностью матери, сломленной в молчание.   — Немного свежих яиц и хлеба, — добавила Полли, словно подталкивая к открытию двери.   Единственным последовавшим звуком был приглушенный всхлип ребенка.   Ада начала укачивать ребёнка, приглушённо приговаривая что-то, и шум её боли эхом разносился в пространстве между ними.   Полли вздохнула, её дыхание заклубилось паром в холодном коридоре. — Я оставлю её здесь. — Она поставила корзину на пол, вложив в этот жест всю тяжесть своего разочарования. — Ада, подумай о малыше. У младенцев нет принципов.   Снова молчание, тяжелое и густое.   — И подумай о своей подруге, — добавила тётя. — У неё никого нет, кроме тебя.   Ада тихо фыркнула.   (Следует отметить, что гнев Ады Торн, особенно по отношению к своей лучшей подруге, был иррациональным; он был вызван тем, что она видела, как полицейские уводили её мужа, рождением сына, который был похож на него, и горьким чувством предательства со стороны старшего брата.   Ох, Томми.   Ада вспомнила лицо Фрэнни, когда Полли вбежала в комнату и объявила: «Ада! Томми сказал, что до рассвета будет перемирие! Фредди может прийти, он в безопасности! Томми поклялся!»   В глазах Фрэнни засиял очень отчётливый блеск — не радость, не восторг, не волнение. Это было что-то более глубокое. Может быть, гордость. И теплая привязанность; взгляд, который Ада не видела на лице своей лучшей подруги с тех пор, как они были детьми.   В ту ночь, когда её ребенок был на подходе, у Ады не было времени это до конца осмыслить. Особенно после того, как она списала свои догадки на пьяные заблуждения.   Но теперь Ада заперта в комнате, а её муж томится в тюрьме по воле Томми Шелби; того самого Томми, к которому Фрэнни, возможно, снова неравнодушна, которого Фрэнни, возможно, любит, и которого Фрэнни, возможно, попытается защитить.   И снова её гнев был иррациональным.   Особенно если он был основан на «возможно».   Но Аду и нельзя было назвать рациональной. Воспитанная единственной сестрой среди братьев с горячим нравом, душой она была навеки связана с предками, что некогда носились по бескрайним полям вместе с дикими животными.   И сейчас Аде было больно. Как бывает больно девушкам в этом мире — а им бывает больно так часто.)  Взгляд Полли переместился на Фрэнни, чьи глаза распахнулись от переполоха. Блондинка выглядела такой ошеломленной, как будто она только что вернулась из какой-то далекой страны грез.   Полли видела её растерянность и тоску. И, под всем этим, боль, которая, казалось, сжигала её хрупкое сердце.   Полли протянула ей руку и осторожно подняла на ноги. Фрэнни покачнулась и, встав, схватилась за старую корзину с испорченными продуктами.   — Уже утро? — сонно спросила она, передавая корзинку Полли. Её карие глаза метнулись к двери. — Она до сих пор не сказала мне ни слова.   Взгляд Полли смягчился. — Да, ну, похоже, она ни с кем не разговаривает.   Лицо Фрэнни, милое и беззащитное, слегка нахмурилось. — Но это же я.   Полли глубоко вздохнула, жалость острой болью сжала её грудь.   Фрэнни застряла на распутье, где сталкиваются детство и взрослая жизнь. Она никогда не знала мир таким, какой он есть — лишь таким, каким он мог бы быть. А Ада (упрямая, гордая Ада) возвела свои стены так высоко, что даже любовь не могла больше через них перебраться.   С ещё одним вздохом Полли взяла Фрэнни за руку и увела от квартиры, дверь которой за ними все ещё была закрыта, как гробница.   Она убедила девушку пойти домой и отдохнуть, чтобы её разбитое сердце зажило, прежде чем оно превратится во что-то совсем другое. И хотя Фрэнни явно не хотела уходить, она послушалась без возражений.   И пока Фрэнни Рипли направлялась по Ковентри-роуд, Полли шла по Уотери-лейн.   Дом номер шесть представлял собой захламлённую цыганскую хижину, обставленную разномастной мебелью, старыми фотографиями и безделушками, доставшимися ей от предков-цыган: выцветшие картины, потускневшие украшения, украденные давно умершими родственниками, фарфоровые статуэтки святых и ангелов.   Это был дом в постоянном движении, наполненный воспоминаниями, которые укоренились в его стенах.   Это был дом, наполненный кровью. Наполненный тихим безумием тех, кто научился выживать любыми способами. Наполненный семьёй.   Но теперь у него не было этой семьи.   По крайней мере, Полли так думала.   Когда она вошла, Томми стоял на кухне, выпрямив спину, с сигаретой в пальцах; дым клубился вокруг него, словно облако невысказанных мыслей. Перед ним на столе лежала раскрытая газета, её чернила на странице расплылись, и раздавался едкий запах типографской краски.   Он не сразу поднял взгляд — только когда Полли довольно злобно швырнула старую корзину с гнилой едой прямо на страницу, которую он читал.   Томми наблюдал, как его тётя подошла к чайнику и наполнила его водой. — Ты поговорила с Адой?   Раздался короткий ответ: — Она не ответила.   Томми поджал губы, и знакомая напряжённость в его чертах выдала внутреннюю борьбу. — Ну что, ты передала ей то, что я тебе сказал?   — Я скажу ей только то, что знаю наверняка, — ответила Полли ровным голосом.   — Я повторяю в последний раз, — он был раздражён, но что-то скрывалось глубоко под маской стоицизма, которую он так хорошо носил, — возможно, какое-то отчаяние. — Это не я выдал Фредди Торна.   Полли непоколебимо посмотрела на него, в её глазах горела материнская ярость. — Томми, я бы попросила тебя поклясться на Библии, но ты ведь не сможешь поклясться на ней, верно?   Он агрессивно закатил глаза.   (Эта книга, казалось, не давала ему покоя.)   — Для тебя нет ничего святого, — сказала она.   Губы Томми сжались в тонкую линию. Её слова ранили его глубже, чем он мог себе представить, — почти так же сильно, как и непрекращающиеся обвинения.   Полли уже была на полпути к двери, когда остановилась и обернулась. — Я нашла Франческу Рипли сидящей в коридоре. Она провела там ночь. Ада по-прежнему с ней не разговаривает.   Повисло напряженное молчание.   — Почему? — в конце концов спросил он, изображая безразличие и скуку.   Лицо Полли исказилось от его тона. Она встретилась с ним глазами, бросив на него суровый и понимающий взгляд.   — Для тебя нет ничего святого, — повторила она, прежде чем уйти, хлопнув за собой дверью.   А Томми, стоически и сдержанно, просто стоял и смотрел на гнилую корзину — физическое воплощение его семьи.   Семьи, выведенной из гнили.  

∘₊✧──────✧₊∘

  Фрэнни вошла в ателье «Рипли Файн Портфолио», и дверь за ней со скрипом закрылась. В воздухе витал знакомый запах выделанной шерсти и старой кожи, а также едва уловимый аромат лаванды — запах, который сопровождал её с детства.   Её балетки мягко ступали по деревянному полу, и колокольчик над дверью звякнул ещё один раз, прежде чем замолчать, словно сам магазин облегчённо вздохнул, радуясь её благополучному возвращению.   Гарольд Рипли стоял за прилавком, его сгорбленная фигура отбрасывала тень на ряды аккуратно развешанных пальто. Очки, сидевшие на носу, поймали свет, когда он поднял взгляд, его лицо озарилось тёплой, усталой улыбкой.   — О, Франческа, — вздохнул Гарольд. В его словах прозвучало невысказанное беспокойство. — Я всю ночь ждал тебя. Я не мог вспомнить, говорила ли ты, что будешь ночевать не дома, или нет.   Губы Фрэнни изогнулись в слабой извиняющейся улыбке, когда она прошла дальше в магазин, инстинктивно разглаживая ткань своего пальто. Усталость отпечаталась на её коже, но она пыталась скрыть это: слишком много часов она провела в тускло освещённых коридорах, слишком много часов она провела в ожидании, пока Ада заговорит, пойдет навстречу.   — Прости, — пробормотала она тише, чем собиралась, словно признаваясь в том, чего не хотела говорить. — Я не собиралась засыпать. Надеюсь, я не слишком тебя напугала.   — Я всегда слишком сильно переживаю, — сказал её отец полушутливым тоном, в котором чувствовалась любовь.   Снова Фрэнни смогла предложить ему лишь крошечную, усталую улыбку. Этого было немного, но достаточно, чтобы он почувствовал, что не подводит её своим постоянным отцовским бдением.   Но Гарольд, добрый и осторожный человек, на этом не остановился.   Он слегка нахмурился, и по его лицу пробежала заметная волна беспокойства. — С кем ты была...?   Вопрос был простым, но многослойным, и она не могла его разгадать.   На мгновение Фрэнни замешкалась. Не из-за желания солгать, а просто от растерянности. — Я была с Адой.   — А-а-а. — Его ответ последовал незамедлительно. И его глаза, тёплые и мягкие, казалось, вспыхнули чем-то ещё; возможно, облегчением, а может, просто пустым осознанием того, что он уже знал.   Конечно, она провела ночь с Адой. Ох, милая Ада. Она была для Фрэнни всем. Всегда была.   Но тут Гарольд замер.   В его голове промелькнули мысли, которые он не хотел бы допускать. Он был человеком, который жил по строгим моральным принципам; католиком до мозга костей, человеком, который ненавидел ложь. И он воспитал свою дочь в том же духе.   Но это не означало, что у него не было страхов и тревог. Отцовский инстинкт нелегко подавить, даже в присутствии такой чистой и доброй дочери, как Фрэнни.   Молодые женщины иногда лгут.   (Гарольду это было известно.)   — Мне кажется, ты говорила, что Ада не выходит уже несколько дней, — размышлял Гарольд, стараясь сохранить тон непринуждённым, в то время как внутри его скручивало от беспокойства.   — Она не выходила, — ответила Фрэнни, её голос прозвучал тихо и неуверенно. — Я сидела в коридоре и ждала, когда она откроет дверь. Она не открыла, а я уснула.   Гарольд поверил ей.   Он всегда верил ей.   — Ладно, — пробормотал её отец, его голос смягчился от понимания.   Но тяжесть в его груди не исчезала. Она поселилась там, как старая рана, которая не заживала; рана, которая появилась из-за того, что он был мужчиной, воспитывающим женщину в одиночку в этом грязном мире.   А Фрэнни, чувствительная ко всем вспышкам эмоций, уловила слабый отблеск беспокойства в его глазах.   — Пап, почему ты так подозрительно ко всему относишься? — спросила она. Её голос был лёгким, но в нём была тонкая грань оборонительности, лёгкая щетинистость в том, как её плечи отстранились.   — Я беспокоился о тебе несколько часов, вот и всё. — Он сложил перед собой морщинистые и вечно дрожащие руки. На его лице появилась усталая улыбка. — Пожалуйста, дай мне знать, когда ты планируешь провести ночь вне дома. Чтобы этот старик мог спокойно спать, да?   — Хорошо, — тихо сказала Фрэнни, и её щёки покраснели от его пристального взгляда. — Это было недоразумение. Прости меня.   — Я не хочу, чтоб ты извинялась, — сказал он, отмахиваясь от неё с отеческой нежностью. — Франческа, я хочу, чтобы ты была счастлива. И в безопасности. Всегда.   — Я в безопасности, — быстро сказала Фрэнни, и в её голосе снова послышалась оборонительная нотка, несмотря на лёгкий тон, который она попыталась сохранить.   (Эти три слова не казались простым ответом. Они звучали как более глубокое заверение, полное тоски.   В уголке её подсознания эхом отозвалась определённая мысль; мысль о том, что Фрэнни может быть и будет в безопасности с Томми Шелби. Но она отказывалась признавать такую мысль и зарывала её в тихую часть своего сердца, где ей не позволялось шевелиться — не сейчас, и не при текущем положении дел.)   Гарольд, однако, не стал развивать эту тему. Вместо этого он кивнул, и на его лице застыла мягкая улыбка, хотя он всё ещё видел усталость в глазах дочери.   Он был отцом достаточно долго, чтобы знать, когда нужно отступить и дать ей пространство.   — Ты не против, если я возьму выходной, пап? — спросила Фрэнни, чуть решительнее оттолкнувшись от прилавка.   Она стояла слишком неподвижно, думала слишком усердно. Вес всего давил на её плечи, как тяжёлый, неумолимый камень.   — Мы же закончили с костюмами Эйнсвортов, не так ли? — уточнила Фрэнни.   Гарольд улыбнулся ей и кивнул. — Да. Хочешь подняться и отдохнуть до утра?   Фрэнни на мгновение замешкалась, а затем покачала головой. — Я думала пойти в Гарнизон.   Гарольд запнулся. — В паб?   Фрэнни заметила беспокойство в его словах, но проигнорировала его, стараясь не нервничать. Ей было двадцать два, но рядом с отцом она часто чувствовала себя девочкой, неспособной полностью реализоваться в этом мире.   Тем не менее Фрэнни понимала его опасения.   — Они закрыты на сегодня, — сказала она, успокаивая его.   — Не могу себе представить, что было бы весело сидеть в пустом пабе. — Подтекст вопроса был неявным, но проницательным.   — Да, ну, там не будет пусто. Грейс работает. И она моя единственная подруга на данный момент, — Фрэнни ответила, как можно проще, сохраняя терпение.   (Хотя она ковыряла кожу вокруг большого пальца в поисках контроля и успокоения.)   — Верно. Конечно. — Гарольд кивнул, и его взгляд смягчился. И он отпустил все тревоги, которые сдерживал, потому что любовь к Фрэнни перевешивала всё остальное. — Возьми выходной. Столько, сколько тебе нужно. Я знаю, что тебе тяжело.   (Фрэнни знала, что ему тоже тяжело; нынешняя ситуация с Фредди пробудила в её отце горе по Роберту Торну — особенно потому, что он чувствовал своего рода ответственность перед сыном своего покойного лучшего друга. Гарольд попытался навестить его на днях, но Мосс сказал, что все коммунистические агитаторы теперь под одиночным заключением в изоляторах.)   Одарив отца напоследок улыбкой, она повернулась, чтобы покинуть магазин. Но прежде, чем она успела дойти до двери, Гарольд сказал что-то еще.   — Эйнсворты пригласили нас на свадьбу, — сказал он с какой-то лёгкостью, как будто эта новость была спасательным кругом, который он только что бросил ей.   Фрэнни повернулась. — Это... очень любезно.   Но это не было удивительным, учитывая, что многие клиенты приглашали её отца на свои свадьбы. Фрэнни провела большую часть своего детства на приёмах и церемониях, наблюдая, как невесты и женихи празднуют свою любовь.   — У кузена жениха никого нет, чтобы сопровождать его, — сказал тогда Гарольд.   Фрэнни замерла.   — Они хорошая семья, Франческа, — мягко сказал он. — Они добрые, все до единого. И они помогают своему сообществу — я знаю, что ты хотела бы заниматься этим в будущем. А этот кузен примерно твоего возраста. Он закончил учёбу в Лондоне. Скоро он станет врачом.   Фрэнни тяжело сглотнула, чувствуя, как слова и ожидания оседают в её груди, словно холодные камни.   — Я не очень люблю Лондон, — пробормотала она едва слышно.   Хотя Фрэнни знала, что её отец всегда любил столицу, насколько она была безопаснее, чем здесь, и сколько возможностей она обещала. Именно поэтому Гарольду очень нравился Уильям Чепмен. И именно поэтому Фрэнни не сказала отцу, что Уильям перед отъездом из города подарил ей кольцо — приглашение собрать вещи и поехать с ним на юг.   Если бы она сказала об этом Гарольду, он бы посоветовал ей уехать. А Фрэнни не могла этого сделать. Не могла, потому что её стареющий отец зависел от неё в том, что касалось магазина и дома. Не могла, потому что здесь жила её лучшая подруга. Не могла, потому что всё, что она знала, было в Смолл-Хит.   (Она чувствовала, как кровь стучит в ушах, её ум внезапно наводнили образы: его холодные голубые глаза, его холодные руки, его холодный рот.   Рот, который ей ещё предстояло снова попробовать.   Ох, какой же это грех.)   — И я сейчас не в настроении для свадьбы, — добавила Фрэнни, натянув улыбку, которая не коснулась её глаз.   Гарольд кивнул с пониманием, его выражение лица было добрым и любящим. — Да. Конечно, дорогая моя. Иди, побудь с Грейс. Передай ей мой привет, договорились?   Фрэнни кивнула. — Хорошо.  

∘₊✧──────✧₊∘

  Фрэнни сидела, прислонившись к барной стойке, и рассеянно барабанила пальцами по дубовой поверхности. Её мысли блуждали, она была очень рассеянной.   Грейс методично двигалась прямо напротив неё, полируя и вытирая стаканы привычными движениями.   Каждые несколько минут раздавался стук в дверь, за которым следовала жалобная просьба о выпивке, на что Грейс отвечала: «Мы закрыты!»   Сейчас это повторилось снова.   — Мы закрыты! — сказала барменша с отчаянием в голосе.   Фрэнни была невозмутима и продолжала разглагольствовать. —...Просто весь этот год был таким странным. Я имею в виду, что мы с Адой разговаривали каждый день с тех пор, как нам исполнилось по одиннадцать лет. Потом вдруг мы неделями не виделись. Потом был день мира, когда Джон женился. А теперь она снова как будто исчезла — но она не исчезла. Она здесь. И она не хочет со мной разговаривать. И я не виню её за то, что она в этой дурацкой комнате, и за то, что у неё разбито сердце. Конечно, не виню. Но мне больно.   Грейс остановилась и поставила стакан на стол. Она полностью сосредоточилась на Фрэнни, в её зелёных глазах читалось сочувствие, но и настороженность. — Она так и не открыла тебе дверь?   Фрэнни тихо выдохнула. — Нет.   Слово из трех букв повисло в воздухе, тяжёлое от грусти, которая ещё не совсем улеглась в её душе.   — И мне было бы всё равно, если бы это был кто-то другой, — пробормотала она. — Но это моя лучшая подруга. Иногда мне кажется, что я существую только для того, чтобы быть с ней. Как будто это какая-то задача, которую мне дали, и теперь я дорожу ею. Понимаешь?   Грейс смогла лишь слегка улыбнуться в знак понимания, её сердце немного заныло. Она знала, каково это — чувствовать себя изолированной и жить в мире, где ничто не казалось постоянным.   В том, как Фрэнни говорила, было что-то нежное — что-то такое прекрасное, осознанное и болезненно уязвимое, как будто эмоции были всего лишь инструментами, а она была музыкантом с классическим образованием.   На мгновение Грейс почти пожалела, что не может пробиться сквозь слои лжи и притворства, за которыми она пряталась, и сказать что-то настоящее, что-то важное.   (Она хотела сказать Фрэнни, что точно знает, каково это — найти настоящую и любящую дружбу за тем, что изначально было просто «задачей».)   — Знаешь, — сказала Грейс после короткой задумчивой паузы, — у меня никогда не было того, что есть у вас с Адой.   — Да, но даже у меня нет того, что есть у меня с Адой, — вздохнула Фрэнни.   — Нет, я серьёзно. Никогда.   Девушка подняла взгляд и слегка нахмурилась в замешательстве. — Что ты имеешь в виду?   Голос Грейс звучал отстранённо, как будто она вспоминала то, к чему не обращалась много лет. — У меня никогда раньше не было подруги.   Фрэнни моргнула. — Правда?   — Ну меня были друзья.   — Что? Типо... мальчики?   Грейс улыбнулась тихо, почти печально. —Я училась дома. У меня не было сестёр. Только кузены-мальчишки. И все девочки в нашем городе считали меня скучной.   — Но я же тоже девочка, — пожала плечами Фрэнни. — И я не считаю тебя скучной.   — Спасибо, — в глазах Грейс засияла искренняя теплота, и с её губ сорвался тихий смешок.   Фрэнни улыбнулась ей.   Грейс отвела взгляд в сторону и вздохнула, по-видимому, погрузившись в свои мысли. — А теперь в моей профессии доминируют мужчины.   — Барменство, — пробормотала Фрэнни.   Грейс слегка помедлила: — Да.   Фрэнни легонько постучала по столешнице, её пальцы снова забегали. Пока она смотрела на стойку бара, её разум разрывался между мыслями о дорогой Аде и о настойчивом желании отца найти ей поклонника.   — Я не могу представить свою жизнь без подруг. — В конце концов она заговорила, но её слова больше походили на признание, чем на мимолетную мысль. — Я думаю, они учат нас любви больше, чем парни.   — Ты так думаешь? — Грейс хмыкнула в лёгкой заинтересованности, опираясь на столешницу.   Выражение лица Фрэнни смягчилось, и впервые за долгое время она, казалось, немного расслабилась. Может быть, потому, что она наконец-то говорила о том, что понимала.   — Я думаю, что мужчина учит тебя любить быть любимой. — объяснила она. — А женщина учит тебя любить быть любящей.   Грейс почувствовала, что в этих словах была тихая мудрость, которую Фрэнни не осознавала. — Ты думаешь, что любить лучше, чем быть любимым?   — Не знаю. Может быть, — Фрэнни улыбнулась, и на её губах появилась задумчивая улыбка. — Это гораздо приятнее, не так ли? Отдавать, а не брать.   Грейс на мгновение задумалась, её пальцы застыли на стакане, который она вытирала. — Оба варианта звучат одинаково хорошо.   — Конечно, — кивнула Фрэнни, её взгляд был мягким и спокойным. — Но я думаю, что открыть рот и сообщить кому-то, что ты его любишь, — это единственный способ по-настоящему почувствовать себя удовлетворённым, когда тебя любят в ответ.   Мгновение тишины.   — Потому что закрытый рот никогда не накормит, — почти рассеянно сказала Грейс.   Взгляд Фрэнни смягчился. — Я не могу поверить, что этим девочкам ты показалась скучной, Грейс. Ты как кладезь мудрости. Настоящее удовольствие. Честное слово.   Во взгляде Грейс промелькнуло что-то личное, что-то сложное, но она лишь слегка улыбнулась ей с нежностью, прежде чем вернуться к работе.   Воцарилась приятная тишина.   Решив, что ей тоже нужно заняться чем-то полезным, Фрэнни встала и направилась в подсобку паба, а затем вернулась с бухгалтерскими книгами Шелби в руках.   Раздался ещё один нетерпеливый стук в дверь, и снова раздался голос Грейс, усталый и решительный:   — Мы закрыты!   Фрэнни плюхнулась обратно на свой стул и с весёлым выражением лица посмотрела на барменшу. — Знаешь, у тебя это хорошо получается.   — Я много практиковалась, — ответила Грейс ровным тоном. Но в её глазах мелькнула искорка юмора.   Карие глаза Фрэнни опустились на бухгалтерскую книгу, документы и блокнот, и через мгновение она спросила: — У вас тут есть утренняя газета? Мне нужно расписание скачек на следующую неделю.   Грейс присела на корточки под прилавком и достала газету из отделения на полке. Затем она встала и протянула её Фрэнни, которая пробормотала «спасибо» и пробежалась глазами по колонкам, рассеянно прослеживая линии.   Мгновение напряжённой, уютной тишины прошло между ними, прежде чем Фрэнни тихо выругалась от досады.   Грейс с любопытством посмотрела на неё.   Девушка хмуро смотрела в газету, её лицо омрачилось печалью. Взглянув на первую полосу, она убедилась, что заголовок гласил о пойманных Смолл-Хит коммунистах.   Грейс почти инстинктивно (что, без сомнения, было продиктовано чувством вины) потянулась через бар и взяла газету из рук Фрэнни.   Фрэнни вздохнула. — Мне это нужно для введения блокнота.   Грейс проигнорировала её. — Давай посмотрим здесь кое-что интересное.   Фрэнни посмотрела на неё с полуулыбкой. — Я очень ценю, что ты не хочешь, чтобы кто-то считал тебя скучной, Грейс, но местная газета — это не место для веселья.   Грейс слегка улыбнулась, просматривая страницы, и остановилась, когда нашла то, что искала.   Барменша посмотрела на Фрэнни с игривым блеском в глазах. —Давай прочитаем гороскопы друг друга.   Фрэнни моргнула, явно не веря своим глазам. — Разве твои родители не рассказывали тебе, что вера в астрологию может подорвать твою веру в силу Божью?   Грейс замолчала, и выражение её лица дрогнуло, когда она вспомнила о своей фальшивой личности: она должна была быть урождённой католичкой, выросшей в многодетной семье, где вера была основой и где никогда не пропускали воскресную мессу.   — Так и было, — она кивнула, и её ирландский акцент стал заметнее. — Но моя мама сказала, что верить им — грех. Ничего страшного, если мы просто почитаем для развлечения. Мы с братьями так и делали.   — Неужели?   Грейс лишь улыбнулась. — Месяц рождения?   Фрэнни помедлила, прежде чем неохотно ответить: — Июнь.   Глаза Грейс загорелись, и она шире улыбнулась. — И у меня тоже.   Фрэнни улыбнулась в ответ. — Двадцать четвёртое.   Грейс быстро нашла нужный раздел. — Ты... Рак.   Фрэнни слегка наклонила голову. — А ты тоже Рак, да?   — Я Близнец, — пробормотала Грейс, пожав плечами, не совсем понимая, какое это имеет значение, но ей понравилось, как это прозвучало в тишине между ними.   Фрэнни, не особо заботясь о различиях, просто кивнула. По правде говоря, она не особо увлекалась астрологией.   Но ей действительно было легко погрузиться в чтение, когда Грейс бегло прочитывала колонку «Рака», и её голос звучал мягко и поэтично.   — Эта неделя, когда ваша интуиция будет вашей путеводной звездой, милый Рак, — прочитала вслух барменша. — Луна, двигаясь по своему безмятежному и ровному пути, мягко освещает ваши дела, призывая вас довериться своим инстинктам. Возможно, дело, над которым вы долго размышляли, которое будоражило ваше сердце, сегодня найдёт своё решение. Однако остерегайтесь импульсивных поступков, поскольку вы склонны действовать под влиянием эмоций, а не разума.   Тишина.   Фрэнни долго смотрела на неё, нахмурив брови. — Можешь спросить у них, не выйду ли я замуж за кузена Эйнсворта, который живёт в Лондоне?   Грейс моргнула, на мгновение потеряв дар речи. — Что?   Фрэнни устало провела рукой по своим светлым волосам, чувствуя знакомую боль в груди. — Мой отец уже ищет для меня другого жениха.   — И ты этого не хочешь?   Фрэнни заёрзала на стуле, внезапно почувствовав себя неловко. — Ну, Уильям только что уехал.   (Фрэнни знала, что это не имеет значения.)   Грейс наблюдала за ней. — И поэтому тебе неинтересно? Потому что ты скучаешь по Уильяму?   (Грейс знала, что это не имеет значения.)   Прежде чем она успел что-либо сказать, раздался ещё один стук.   — Мы закрыты! — крикнула Грейс.   Мужчина пнул дверь, невнятно проворчал что-то и ушёл.   Фрэнни указала на газету. — Ладно, продолжай. Прочти свою статью. Может, в ней будет больше смысла, чем в моей.   Грейс насмешливо улыбнулась. — А ты думала, я не проверю?   Фрэнни пожала плечами, выглядя ужасно смущённой. —Я думала, мы просто развлекались?   Грейс покачала головой и посмотрела на газету, вслух читая свой гороскоп. — Дорогой Близнец, на этой неделе ветры перемен могут быть сильными, проносясь сквозь ваши убеждения и разговоры, как беспокойный ветерок. Звезды обещают встречу, которая изменит ваш взгляд на мир и оставит неизгладимое впечатление. В компании друга или случайного незнакомца у вас возникнет идея, которая направит вас на новый путь. Вы откроете для себя новые истины и будете радоваться ответам на старые загадки.   Тишина.   Фрэнни наклонила голову. — Почему в твоём написано «Дорогой Близнец», а в моём просто «Милый Рак»?»   Грейс весело улыбнулась ей.   Еще один стук.   Фрэнни вздохнула и развернулась на стуле. — Мы закрыты! Серьезно! Иди домой к жене и детям, умоляю тебя! Пожалуйста!   Затем щелкнул замок на двери.   И вошёл Томас Шелби, слегка приподняв тёмную бровь.   Фрэнни покраснела, и к её щекам прилила кровь. — О.   Грейс, которая никогда не задерживалась надолго в присутствии Томми, быстро схватила ближайшую метлу и сделала вид, что подметает.   (Единственным, что помогало ей в этой секретной миссии, был, по правде говоря, её пол. Томас Шелби ещё не воспринимал её как угрозу, а Артур Шелби считал её прекрасной собеседницей, с которой он мог свободно говорить, а Фрэнни Рипли искала в ней сестру, с которой можно было бы делиться секретами.)   Томми бросил на Грейс короткий взгляд, выражающий признательность, и направился к бару, где сидела Фрэнни.   Девушка уже повернулась на стуле, глядя на бухгалтерские книги и блокноты, спиной к нему.   Взгляд Томми задержался на ней. В том, как она держалась, было что-то новое: напряжённая, сосредоточенная, словно она могла погрузиться в книгу и забыть о его присутствии.   Он стиснул зубы и посмотрел через её плечо на разбросанные вокруг неё бумаги и книги.   Его внимание привлекла тщательность, с которой она всё это делала: её девчачий почерк, аккуратные расчёты, даты, записанные в новой тетради, которую он никогда раньше не видел.   — Новая система, — задумчиво произнёс Томми. — Всё в блокноте, да?   Фрэнни кивнула, не поворачивая головы, притворяясь, что сосредоточена на книге. — Угу.   Взгляд Томми задержался на ней.   Затем он протянул руку через её плечо, его мозолистые пальцы коснулись её тонких пальцев, когда он выхватил ручку у неё из рук. Прикосновение было легким и кратким, но этого было достаточно, чтобы Фрэнни напряглась ещё больше.   И всё же она не смотрела на него.   Не тогда, когда его прохладное дыхание коснулось кожи за её ухом, или когда у неё защемило сердце, или когда его локоть при письме коснулся её плеча.   Вместо этого она просто наблюдала, как Томми нарочито медленно рисовал ручкой на клочке бумаги, отмечая предстоящую дату чёрной звёздочкой.   Закончив, он положил ручку почти небрежно и отступил назад.   Фрэнни не обернулась. Она позволила своим глазам изучать маленький рисунок, позволила своему любопытству разгореться, позволила своему разуму работать.   Затем, наконец, она немного повернулась на барном стуле — и обнаружила, что Томми уже смотрит на неё. Они встретились взглядами, как будто впервые за долгое время.   (Может быть, со свадьбы Джона.)   — Чёрная звезда. — Она тихо произнесла это.   Лёгкий кивок: — М-м-м.   — Что это значит?   Грейс сделала вид, что наводит порядок, и выскользнула в подсобку, чутко прислушиваясь к происходящему: как мягкий и мелодичный голос Фрэнни смешивался с хриплым голосом Томми.   — Это секрет, — в конце концов ответил Томми, небрежно сунув руку в карман. Его слова были сухими, но в них не было злобы; просто сухая и хрупкая правда, всегда загадочная.   — Секрет, — эхом отозвалась Фрэнни.   — Никто не знает, что это значит.   Она посмотрела на него. — Даже твоя семья?   Томми усмехнулся про себя, на мгновение опустив взгляд на свои ботинки. Напряжение в его челюсти было очевидным, но в его позе не было и намёка на уязвимость.   — Фрэнни, — сказал он через мгновение, снова взглянув на неё. — Все в моей семье меня ненавидят. Так зачем мне им рассказывать?   Она ничего не ответила.   Тишина затянулась, стала густой.   Томми заметил, что она застыла, что она снова избегает его взгляда, что её спина напряжена.   Он сжал челюсти, и из его горла вырвался тихий раздражённый звук. — Ты что-то хочешь мне сказать?   Фрэнни разгладила складки на своём светло-голубом платье: — Не особо.   Но Томми продолжал смотреть на неё не отрываясь.   С неохотой вздохнув, Фрэнни поёрзала на стуле и слегка пожала плечами. — Я просто… разве их можно винить?   — За то, что ненавидят меня?   — Нет, — ответила она мягким, но твёрдым голосом. — За то, что не доверяла тебе полностью.   Он резко выдохнул, ему было трудно смотреть на неё. — Ты думаешь, это сделал я?   Тишина.   — Ты сделал это? — спросила она дрожащим голосом.   — Ты думаешь, что это сделал я? — повторил он.   Фрэнни колебалась, сердце бешено колотилось в груди. Она медленно покачала головой, словно отказываясь от этого для себя так же, как отказывалась для него. — Нет.   Его губы искривились в плоской улыбке, взгляд был непроницаемым. — Да, так и есть.   — Я сказала «нет», — повторила она, на этот раз более твёрдым голосом, но в нём всё ещё слышалось что-то хрупкое. А затем, после долгой мучительной паузы, она добавила, почти про себя: — Ты это сделал? Ты сдал Фредди? Ты и есть та крыса?   Томми поджал губы и отвернулся, чувствуя, как по его животу разливается странное ощущение — горячее и маслянистое.   (Крыса, что сдала Фредди Торна.   Фредди.   Крыса.   В тех ветхих туннелях их было так много, этих крыс. Они пировали на мёртвом теле, грызли его крошечными зубками и моргали крошечными глазками.   Фредди первым схватил одну из них и погладил, его руки дрожали от контузии и недоедания. Он сказал, что в темноте может притвориться, что крыса — это белка: «Как те, что в Брамли-парке».   Брэмли-Парк.   Томми не был там с тех пор, как был мальчишкой и бегал, и играл со своими братьями. Там он впервые встретил Фредди; тот был на год старше Джона и, следовательно, на три года младше самого Томми, но разница в возрасте не имела большого значения по сравнению со всем тем, что у них было общего: соревновательный характер, смелость, склонность к неповиновению, ненасытное любопытство.   Фредди.   Крыса.   Крысы в туннелях.   Фредди принял на себя его пулю.   Фредди.   Ты сдал Фредди?)   Фрэнни в напряжённом молчании ждала его ответа, но, казалось, он никогда не последует.   Но затем Томми наконец повернулся к ней и просто сказал: — Да.   Она уставилась на него, и сердце её забилось чаще, пока она пыталась примирить суровую правду с мужчиной, стоявшим перед ней.   Он не дрогнул, не сломался.   В его глазах был холод, но это была всего лишь тщательно продуманная броня.   Он солгал. И она это видела.   Фрэнни с облегчением опустила плечи.   Её облегчение сейчас мало что значило для него.   (Он никогда бы не признался в этом, даже самому себе, но её сомнения ранили его сильнее, чем чьи-либо ещё. Потому что, хотя его семья была ему родной, и хотя они должны были верить в его ограниченную доброту, Томми не удивился тому, что они сомневались в нём. В конце концов, Шелби были циниками по натуре.   Но Фрэнни... она верила, что все люди хорошие. И что люди — честные создания, связанные законами божественными и человеческими.   Так что, если она заподозрила, что Томми лжёт, если она подумала, что он нарушил обещание, данное сестре, тёте и лучшему другу детства...   Ну, и что это тогда говорило?   О ней? О нём?   О них? Вместе?)   Не удостоив её прощальным взглядом, Томми повернулся в сторону двери и направился к ней, готовый уйти.   Фрэнни наблюдала за ним и, прежде чем он успел сделать ещё один шаг к выходу, тихо сказала: — Не сердись на меня, хорошо?   Томми запнулся.   Затем он снова посмотрел на неё, как будто произнесенные ею слова были на иностранном языке. Он мгновение изучал её, и по его лицу пробежала какая-то непонятная тень.   Он никогда раньше не слышал этих слов. Не сердись на меня.   Томми Шелби привык слышать, как мужчины умоляют о пощаде, а женщины просят простить долги их сыновей; это были ситуации жизни и смерти.   Люди просили его не быть жестоким.   Чтобы он не был кровавым. Варварским.   А она просила его не сердиться...   — Я не хотела верить, что ты мог так поступить с Фредди. Или с Адой, — сказала Фрэнни, запнувшись на последнем имени. — Но ты не можешь винить меня за то, что я так подумала.   Лицо Томми ничего не выражало. — Я не могу?   — Я имею в виду, что ты можешь, — она по-девчачьи пошла на попятную. — Но ты не должен.   Он ответил не сразу. И напряжение между ними нарастало.   — У тебя есть эти планы, Томми, — она протяжно вздохнула. — Планы, которых никто не понимает. То, что ты держишь при себе. Возьмём, к примеру, гонки.   Томми слегка напрягся.   Фрэнни ничего не заметила. — Когда ты впервые пригласил меня, ты ничего не сказал о том, что я герцогиня. И эта история с Кимбером...   — С Кимбером не будет проблем, — сказал Томми, перебив её с неожиданной резкостью.   Она моргнула. — Что?   — День Чёрной звезды, — пробормотал Томми, не вынимая руки из кармана и глядя куда-то вдаль. — Это день, когда мы уберём Билли Кимбера и его людей. Больше никто об этом не знает.   — Когда ты говоришь, что «уберешь»...   — Я не приглашу его на чай.   Она с трудом сглотнула.   Томми взглянул на неё. — Ли помогут нам.   — И поэтому ты заставил Джона жениться на Эсме. — Её голос был ровным, но в нём слышалась дрожь недоверия.   Томми не ответил.   Он просто смотрел на неё ничего не выражающим взглядом.   Фрэнни слегка покачала головой. — Видишь? У тебя есть планы, Томми. И никто не знает, каковы твои намерения. На самом деле никто.   Томми наблюдал за ней. — Какими ты хочешь видеть мои намерения?   Её взгляд метнулся в сторону, но она не смогла посмотреть ему в глаза. — Дело не в том, чего я хочу. Дело в том, что происходит на самом деле.   — И что же происходит, а? — Томми сделал ещё один шаг вперёд. — Что я сделал?   Фрэнни вздохнула. — Я не знаю. Ты не даёшь людям знать.   — Я даю тебе знать, — сказал Томми. Он сделал ещё один шаг вперёд, а затем ещё один, пока не оказался рядом с баром. Он снова постучал по странице, по чернилам своего рисунка. — День Чёрной звезды. Теперь ты знаешь.   Взгляд Фрэнни задержался на его пальце. И она проследила взглядом от его кончика до ладони, прослеживая переплетение вен на тыльной стороне. Затем её взгляд поднялся выше — к его руке, плечу, шее и глазам.   О, его глаза.   Воздух между ними был наполнен невысказанными словами.   — Ада сейчас со мной не разговаривает, — прошептала Фрэнни.   Томми выдохнул через нос. — Ада ни с кем не разговаривает.   Губы Фрэнни задрожали, но она выдавила из себя слова. — Она всегда со мной разговаривает. А теперь не будет.   Томми ничего не сказал. Его взгляд не отрывался от её глаз. — Почему?   Она просто уставилась на него снизу вверх.   — Что теперь изменилось? — спросил он.   Они оба знали ответ.   (Ада ненавидела своего брата. И она знала, что Фрэнни не испытывает к нему таких же чувств. И в тот момент их разные мнения стали предательством.)   Тишина между ними сгустилась, став невыносимо тяжёлой.   Фрэнни, как всегда, выглядела виноватой.   Он ненавидел то, что чувствовал из-за этого взгляда, словно был чем-то отвратительным.   Наконец Томми оттолкнулся от стойки, окинул взглядом надутые губы Фрэнни, её влажные, как у лани, глаза и розовые щёки, а затем развернулся на пятках и пошёл к двери.   Она смотрела, как он уходит. 

∘₊✧──────✧₊∘

  Прошло несколько часов, а Фрэнни все ещё сидела в Гарнизоне. Однако теперь она перебралась от бара к одному из столиков и теперь больше внимания уделяла работе, стоявшей перед ней; и нет, ирония того, что она работает после того, как попросила у отца выходной, не ускользнула от неё — но, справедливости ради, Грейс была идеальной компанией.   Они лениво болтали, как часто делали, прерываясь в своих делах, чтобы поделиться какой-нибудь историей. Или пожаловаться на то, что нельзя изменить, — например, на то, что между днями недели нет перерыва.   — Ты заметила, что каждый день похож на предыдущий? — спросила Грейс всего минуту назад. — У тебя нет выходных. Каждый день похож на предыдущий.   — Но бывают выходные, — сказала Фрэнни.   — Но ты всё равно должна существовать на неделе.   — Что не так с существованием?   Они спорили добрых двадцать минут или около того; Фрэнни считала, что жизнь — это привилегия, а Грейс настаивала на том, что должна быть всемирная пауза, во время которой никто никого не сможет потревожить.   (Фрэнни находила Грейс зажатой.)   (Грейс нашла Фрэнни очаровательной.)   Артур вошёл в паб так же бесцеремонно, как внезапно налетевшая буря: скрип двери, тяжёлый стук его сапог по старому дереву, короткий порыв холодного воздуха, прежде чем дверь захлопнулась за ним с глухим стуком.   Он огляделся по сторонам.   Фрэнни склонилась над бухгалтерской книгой, её тонкие пальцы скользили по цифрам, а брови были нахмурены в той милой, серьёзной манере.   Рядом с ней на столе стоял ящик. Грейс стояла, разбирая товары, распаковывая их с каким-то механическим видом, из-за чего контрабанда казалась чем-то обыденным.   Они болтали, их голоса звучали тихо и непринуждённо.   Когда присутствие Артура нарушило тишину, женщины одновременно повернули головы и встретились с ним взглядами. Грейс посмотрела на него так, как могла бы посмотреть на бродячую собаку, зашедшую во двор, а Фрэнни взглянула на него с прежним мягким любопытством.   — Фрэнни, — голос Артура разрезал воздух, как пила, прорезающая полоску бархата. — Я возьму пять фунтов из кассы.   Фрэнни невозмутимо взглянула на лежащую перед ней бухгалтерскую книгу, всё ещё держа ручку наготове.   — У нас нет пяти фунтов мелочью, — как ни в чём не бывало сказала она, переводя взгляд с одной цифры на другую.   Артур поджал губы и посмотрел на неё так, словно обдумывал абсурдность её заявления. Затем он пожал плечами и направился к кассе. — Тогда я возьму всё, что у нас есть.   Фрэнни вздохнула, скорее смирившись, чем расстроившись. Она перевернула страницу и нацарапала цифры — источник жизни едва скрываемого хаоса в этом пабе.   Грейс бросила на неё удивлённый взгляд.   Фрэнни встретилась с ней взглядом. Затем она схватила золотое распятие на своей шее и потянула его вверх, закрыв глаза и высунув язык, притворяясь, что вешается.   Грейс хихикнула.   Артур обернулся: — Что?   — Ничего, — Фрэнни пожала плечами, милая и невинная. — Пересчитай деньги и оставь чек, пожалуйста.   Артур бросил на неё взгляд, и на его лбу промелькнула тень недовольства. Затем он снова повернулся к кассе и пробормотал себе под нос низким и резким голосом:   —  Проклятые бирмингемские женщины. Властные. Все они, чёрт возьми, такие.   Фрэнни разинула рот: — Я тебя слышу.   — Неужели? — Артур хмыкнул себе под нос, как будто её ответ был лишь дуновением ветра в лицо.   Он налил себе виски, и в тусклом свете оно заблестело янтарным цветом, лениво плескаясь в стакане. Горсть монет тихо звякнула в его ладони, когда он отсчитывал их, его движения были не торопливыми, а размеренными.   — Артур, — сказала Фрэнни после короткой паузы, не отрывая взгляда от книги. В её голосе прозвучал вопрос. — В этих книгах есть кое-что, чего я не понимаю.   — Аналогично, — фыркнул он, словно вспомнив об этом в последнюю очередь. — Вот почему Том отдал тебе мою работу.   Фрэнни, по-прежнему не поднимая глаз, не ответила на вызов в его тоне. — Каждую неделю вы платите почтовым переводом фунт и десять шиллингов кому-то по имени Д.О. в Лондоне. Почему мы не можем просто положить эти деньги на счёт и сократить расходы?   Артур сделал паузу, поднеся бокал к тонким губам, и задумался над её длинным вопросом.   — Доктор Дэниел Оуэн, — в конце концов сказал он, упростив свой ответ.   — Дэниел Оуэн? — переспросила Фрэнни, почему-то показавшееся ей знакомым имя.   Артур кивнул: — Дэнни Уизз Бэн. Ходит по пабам в Камден-Таун-Уорф за нас. Держит ухо востро для нас.   — Что? — Фрэнни разинула рот, полностью сосредоточившись на нём. — Но Дэнни Уизз Бэн мёртв.   Артур рассмеялся. — Тебе стоит сказать ему об этом.   — Я сшила костюм для его похорон, — сказала она чуть более настойчиво, как будто воспоминание требовало подтверждения. — И Ада сказала...   — Ада, чёрт возьми, сказала… — Артур оборвал её, пренебрежительно махнув рукой. — Это было представление, чтобы удовлетворить этих придурков. Томми просто выстрелил в него овечьими мозгами.   — Это были фальшивые похороны?   Грейс нахмурила брови.   Артур подошёл к Фрэнни и бросил на стол перед ней одну из своих многочисленных монет. — Тебе не стоит задавать вопросы о том, что тебя не касается. Это принесёт тебе покой.   Фрэнни на мгновение уставилась на монету, её холодный край поблёскивал в тусклом свете, но она не сделала попытки взять её. Вместо этого она снова посмотрела на Артура мягким, но твёрдым взглядом.   Чувствуя, что его дело сделано, он повернулся в сторону двери. — О, и, э-э, не говори Томми, что я это взял.   Грейс, которая внимательно наблюдала за их разговором, подождала, пока тишина затянется, а затем повернулась к Фрэнни и заговорила лёгким, почти дразнящим голосом:   — Итак, — спросила барменша заговорщическим тоном, — как ты думаешь, кто похоронен в его могиле?   Фрэнни, всё ещё погружённая в странный разговор, вздохнула и откинулась на спинку стула, проведя пальцами по краю гроссбуха. — В этом городе полно бездомных. Я уверена, что по крайней мере один из них решил, что ему понравится ночь в пустом отеле-гробу.   Губы Грейс изогнулись в улыбке, а глаза прищурились, в них появился весёлый блеск.   Она наблюдала, как Фрэнни вернулась в тихий мир цифр, снова пытаясь отвлечься от мрачной реальности своей жизни.   Но Грейс думала и просчитывала. Теперь она чувствовала, что ей не хватает всего немного деталей. Оружия. Скрытых истин.   Она была все ближе.   (Хотела ли она подойти ближе?)

 

∘₊✧──────✧₊∘

  На следующее утро Фрэнни разбудил солнечный свет, проникавший в её окно и мягко освещавший маленькую комнату.   Мир снаружи, окутанный дымом и пропитанный грязью Бирмингема, казался ей чем-то далёким — почти таким же далёким, как прекрасные годы её детства, и таким же далёким, как страна грёз, в которой она только что побывала.   О, этот сон...   Фрэнни лежала неподвижно, её тело всё ещё было тёплым под лёгкими хлопковыми простынями, дыхание было медленным и тяжёлым.   Она окинула взглядом комнату: выцветшие обои, простой крест над кроватью и латунное распятие, висящее у двери, — предмет поклонения, который, казалось, противоречил всему в её нынешней жизни.   Она медленно поднялась, босыми ногами ощущая прохладу деревянного пола. Она потянулась за мягким белым платьем, которое, словно призрак, висело на спинке стула, и натянула его через голову.   Одевшись и расчесав волосы, Фрэнни зашла в ванную и плеснула холодной водой в свое раскрасневшееся лицо, избегая зеркала любой ценой — ей было стыдно смотреть на себя.   Когда она наконец спустилась по лестнице с кусочком бананового рулета, завёрнутым в салфетку, её встретил знакомый запах кожи и шерсти.   Это, а также вид отца за прилавком, согрело её сердце.   Гарольд был человеком, обладавшим стеклянным терпением и скрупулёзной внимательностью, с хрупкими костями человека, слишком долго живущего на свете.   — Ах, доброе утро, Франческа, — тепло поприветствовал он её, когда она спрыгнула с последней ступеньки.   Его руки дрожали (как это часто случалось теперь), когда он поправлял очки на носу, а взгляд был наполнен той спокойной нежностью, которая всегда заставляла её чувствовать себя любимой и защищённой.   Фрэнни наклонилась и нежно поцеловала его в щёку: — Доброе утро.   — Надеюсь, ты хорошо выспалась?   Она кивнула, откусывая рулет, который они с отцом испекли накануне вечером (без сомнения, эта выпечка была его способом загладить вчерашнее напряжение).   Гарольд улыбнулся ей и задал вопрос, который любил задавать с тех пор, как она была ребёнком. —  На какой сон благословили тебя Ангелы?   Фрэнни подавилась банановым рулетом.   Она похлопала себя по груди, избегая обеспокоенного взгляда отца. Хорошо, что из-за удушья казалось, что её раскрасневшиеся щёки — результат асфиксии.   — Я в порядке, — заверила девушка, как только ей удалось прокашляться. С лёгким смехом она поставила остатки угощения на стол и ответила на вопрос отца. — Я, э-э, не помню свой сон. Но он был спокойным.   Он посмотрел на неё. — Ты в порядке?   — Хм? — Фрэнни моргнула.   (Холодные руки обхватили её щёки. Холодные губы прижались к её рту. Они сидели на влажной траве у озера. Она призналась, что не умеет плавать. Он пообещал научить её. А потом он снова поцеловал её, медленнее, словно скрепляя клятву. Она коснулась его подбородка. Она коснулась его затылка, где были коротко подстрижены чёрные волосы.)   — Франческа, — Гарольд нахмурился и провёл тыльной стороной ладони по её лбу. — У тебя кружится голова?   — Немного, — слишком честно призналась она. Но потом покачала головой. — Я в порядке, прости. Только что проснулась. Мой мозг ещё не до конца проснулся, вот и всё.   Улыбка её отца была спокойной, теплой и непритязательной. — Дорогая девочка, — пробормотал он, его взгляд вернулся к сложенным тканям перед ним. — Что ты будешь делать сегодня?   Фрэнни вздохнула, теребя пальцами кружево на платье. — Постараюсь увидеть Аду.   Улыбка Гарольда дрогнула, черты его лица смягчились от искреннего беспокойства. — У тебя доброе сердце, Франческа. Я каждый день молюсь за твою добродетель.   Сердце Фрэнни сжалось от его слов.   Но прежде чем она успела что-то сказать, над дверью звякнул колокольчик.   Вошёл Артур Шелби, и его худые плечи казались довольно широкими из-за того, как он держался. Казалось, он старался выглядеть мужественно, но в его глазах светился мальчишеский задор.   Фрэнни не понимала почему.   Пока дверь не открылась шире.   Артур Шелби-старший шёл позади. Его тень тянулась по полу, омрачая всё на своём пути.   Фрэнни помнила его в основном по фотографиям. Тем, которые Полли оказывала много лет назад. И она смутно помнила, что увидела его впервые спустя пару месяцев их с Адой дружбы, сразу после смерти миссис Шелби и незадолго до того, как глава семейства бросил семью, оставив детей на попечение тёти Полли.   Его лицо было словно высечено из камня, несомненно, оно было красивым. Но его красота была искажена улыбкой, которая была вырезана на его щеке лезвием — своего рода наказание за неудачный бизнес.   Его холодный серый взгляд обвёл комнату, прежде чем остановиться на Гарольде.   — Рипли! — рявкнул он, и в его голосе прозвучали насмешка и приказ.   Гарольд слегка выпрямился, и кога он заговорил, его голос звучал учтиво. — Артур, рад видеть тебя в добром здравии. — Затем он посмотрел на его сына. — Доброе утро, Артур.   — Доброе, Гарольд, — Артур кивнул с непоколебимой мальчишеской улыбкой на лице.   Мистер Шелби теперь смотрел на единственную женщину в комнате, склонив голову набок.   — О, пап, ты помнишь Фрэнни, — сказал Артур, указывая на блондинку. — Подругу Ады.   Мистер Шелби окинул её взглядом: большие карие глаза, мягкий изгиб подбородка, золотистый блеск волос. Бледная кожа, крест на шее, едва заметная выпуклость груди.   Когда он видел её в последний раз, она была девочкой (хотя, по правде говоря, он едва помнил тот период своей жизни), но теперь она была женщиной. И всё же её чистый дух оставался вечным.   В ней было что-то такое, что заставило его взгляд задержаться на ней. — Красивая.   Улыбка Фрэнни дрогнула, а щёки слегка покраснели. — Спасибо.   Артур почесал шею.   Мистер Шелби окинул её взглядом. — Передай моей дочери, что я хотел бы её увидеть.   Ответная улыбка Фрэнни была натянутой.   Гарольд откашлялся: — Иди, Франческа, — сказал он мягко, хотя в его глазах промелькнула тень.   Прежде чем она успела уйти, мистер Шелби снова заговорил, в его голосе было больше насмешки. — Я говорю, это прекрасное платье, девочка. Его сшил твой отец?   Гарольд вежливо улыбнулся. — Я шью костюмы. Шляпы. Галстуки. Жилеты. Что-то из этого вам нужно, Артур?   Мистер Шелби ухмыльнулся, бросив взгляд на вешалку с костюмами. — Я слышал, что мужчинам Шелби делают скидку.   Фрэнни напряглась.   Артур, несмотря на свой дискомфорт, чувствовал, что не может по-настоящему возразить отцу, как будто унижение было просто очередной частью танца.   — Пап… — начал он, но отец жестом заставил его замолчать, уставившись на висевшую рядом вешалку с костюмами, словно уже решая, какой из них ему нужен.   — Я возьму эти три, — сказал мужчина, указывая на полку.   Мистеру Шелби явно было наплевать на мастерство изготовления. Не заботила его и ткань. Его заботило только проявление власти — вот почему он просил три костюма и почему тащил за собой самого легкомысленного из своих четырех сыновей.   (Томми знал, что он вернулся?)   — За счёт заведения, да? — спросил Артур-старший, по его голосу было понятно, что он считал, что получит согласие.   У Фрэнни сжалось сердце.   Гарольд, однако, был непреклонен.   Так Артур Шелби-старший вышел из ателье с тремя сшитыми на заказ костюмами, не заплатив.   Его сын попытался незаметно подсунуть деньги под прилавок за спиной отца, с глазами наполненными чем-то (виной, стыдом, чем-то ещё, чего она не могла понять). Но Гарольд отказался от денег, тихо покачав головой. Его взгляд был мягким, но решительным.   Дверь за мужчинами захлопнулась, и напряжение в комнате, казалось, спало, но Фрэнни осталась стоять на месте, всё ещё пребывая в замешательстве.   Три костюма. Подарены.   Просто так.   Её голос нарушил тишину, тихий, но дрожащий. — Эти костюмы стояли…   — Франческа, — Гарольд небрежно отмахнулся и повернулся, чтобы прибраться на ближайшей полке. Его спокойствие было непоколебимым. — Он их отец.   — Едва ли. — пробормотала Фрэнни, хотя эти слова казались ей слабыми.   — Он из Шелби.   — Но… — снова начала Фрэнни, но не знала, как закончить мысль. В её голове царил хаос из противоречий: кротость отца, высокомерие мистера Шелби, её собственное чувство вины.   Гарольд повернулся к ней с мягким выражением лица и мягким напоминанием в голосе. — Мы не берём их деньги.   — Я знаю, — пробормотала она.   — Я просто хочу напомнить тебе.   Фрэнни моргнула, слегка ощетинившись. — И что это значит?   (Она вспомнила о конверте, который Томми дал ей перед свадьбой Джона. Но эти деньги были не его, так что они не в счёт. Она никогда не брала денег у Шелби — на самом деле, единственный раз, когда Фрэнни была близка к этому, был после того, как она в приступе ярости стащила наличные со стола Томми, и это наполнило её таким чувством вины, что она пожертвовала все деньги Красному Кресту!)   Её отец слегка нахмурился, его рука, лежавшая на трости, дрожала. —Ты стала защищаться, Франческа.   — Может быть, потому, что ты стал таким загадочным! — возразила она, слегка повысив голос и покраснев от сдерживаемого волнения. — И потому, что ты говоришь такие вещи, чтобы я чувствовала себя виноватой! Ты хочешь, чтобы я чувствовала себя виноватой, папа!   Гарольд нахмурился, на его лице отразились беспокойство и печаль. — Ты никогда не должна чувствовать себя виноватой передо мной...   — Но я чувствую! — её голос дрогнул, и она беспомощно пожала плечами. — Я всегда так себя чувствую!   Когда он подошёл к ней, его трость мягко постукивала по полу. Этот звук смешивался с её тяжёлым дыханием.   Рука Гарольда дрожала, когда он положил её ей на плечо. Его голос был мягким, в нём слышалась дрожь. — Что, моя девочка, заставляет тебя так раскаиваться?   — Я..., — Фрэнни открыла рот, но слова не шли. Она даже не знала, что сказать. Она просто чувствовала, что это неправильно.   Другая рука отца нежно обхватила её лицо, его прикосновение было одновременно твёрдым и нежным. — О, Франческа.   На её глаза навернулись слёзы, когда она посмотрела на него, и всё это обрушилось на неё. — Мне так жаль, папа.   — В чём ты каешься? — спросил Гарольд мягким, но настойчивым голосом.   — Я не хочу тебя разочаровывать, — прошептала она, и слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.   Гарольд поцеловал её в макушку и дрожащей рукой притянул к себе в тёплые объятия. — Ты никогда меня не разочаруешь.   Фрэнни закрыла глаза и, ощутив рядом с собой возраст отца (его дрожащие руки, лёгкое хриплое дыхание, трость, лежащую между ними), почувствовала, что становится ещё более эмоциональной.   — Мне очень жаль.   Он просто снова поцеловал её в макушку.  

∘₊✧──────✧₊∘

  В то утро Фрэнни решила не идти к Аде.   Вместо этого она последовала совету отца и поднялась в свою спальню, чтобы отдохнуть. Однако, слишком боясь снова увидеть сон, Фрэнни просто смотрела в потолок несколько часов.   Когда это стало немного скучным, она плюхнулась за свой крошечный письменный стол и начала писать что-то вроде краткого отчёта своей лучшей подруге, сообщая, что её отец вернулся в город, что Мэри Саттон, возможно, снова сошлась со своим мужем-слесарем (Фрэнни заметила, как они шли рука об руку из окна её спальни) и что продавец сладостей на другой стороне улицы наконец-то пополнил запасы мармелада со вкусом груши.   Но это было ещё не всё.   Фрэнни также написала, что поцеловала Томми в церкви. В ночь перед свадьбой Джона. Всего через несколько минут после того, как Уильям Чепмен подарил ей кольцо.   И она написала, что он ей нравится.   Томми, а не Уильям.   Что он ей очень нравился.   И она также написала, что не думает, что он сдал Фредди — нет, не потому, что Фрэнни была наивной и пьяной от девичьей влюблённости, а потому, что Фредди когда-то была Адой Томми. И что, сколько бы ни было ссор, вражды и трудностей, ничто в мире не могло разрушить такую связь настолько, чтобы спровоцировать такую жестокость.   По крайней мере, Фрэнни так не думала.   Но она написала, что не стала бы винить Аду за то, что она видит вещи по-другому. В конце концов, она знала своего брата лучше всех.   А потом Фрэнни написала, что если Ада хочет, чтобы она держалась подальше от Томми, если это поможет наладить отношения между двумя девушками, то Фрэнни сделает это. Без колебаний.   (Ирония судьбы, учитывая, что она не решалась записать эту часть, и что чернила расплылись на странице там, где она водила пером.)   К тому времени, как Фрэнни закончила писать, она поняла, что успела исписать целую ручку.   Она также поняла, что солнце село, поэтому обулась, взяла сумочку (не первую попавшуюся — она должна была быть белой, чтобы подходить к платью!), сообщила отцу, что вернётся домой сегодня вечером, а затем направилась в сторону нынешнего места жительства Ады.   Это было около четырех часов назад.   — Я просунула записку под её дверь, — рассказывала Фрэнни Грейс. — Даже не постучала. Я не знала, спит ли ребёнок или что-то в этом роде. Не хотела его будить.   Грейс слегка улыбнулась ей. — Я думаю, это была хорошая идея — оставить записку.   — Это глупо.   — И что?   Фрэнни уставилась на неё: — Ты… э-э, ты должна была сказать мне, что это не глупо.   Грейс выгнула бровь.   — А потом я снова говорю, что это глупо, — объяснила Фрэнни. — Тогда ты настаиваешь, что это не так. И тогда я наконец признаю, что моя идея всё-таки была хорошей.   — Извини, мой сценарий потерялся при пересылке, — поддразнила Грейс, расхаживая по пабу и ставя пустые стаканы на поднос.   Когда Фрэнни только пришла, Гарнизон был полон смеха и выпивки, а это означало, что Грейс была слишком занята, чтобы играть роль наперсницы, и это было хорошо, потому что давало девушке повод отправиться в кабинет Артура и вздремнуть, в чём она так нуждалась.   Грейс разбудила её около получаса назад, сообщив, что все мужчины ушли домой и теперь они могут спокойно поговорить.   Итак, вот что сделала Фрэнни.   Она рассказала Грейс о записке и о том, что в ней было написано (включая часть про поцелуй, от которой барменша удивлённо разинула рот), и теперь рассказывала ей о том, как подсунула письмо с признанием под дверь Ады вместо того, чтобы бесконечно стучать в надежде передать его лично.   — Я не думаю, что она это сделает, — сказала Грейс.   Фрэнни, сидевшая у барной стойки с сигаретой в руке, в замешательстве склонила голову набок. — Что?   — Ада, — объяснила она. — Не думаю, что она попросит тебя перестать встречаться с Томми.   — Потому что ты думаешь, что она не хочет со мной разговаривать?   Грейс бросила на неё слегка насмешливый взгляд. — Потому что я думаю, что она слишком сильно тебя любит. И она никогда бы не попросила тебя сделать что-то, что причинит тебе боль.   Фрэнни улыбнулась и выпустила тонкую струйку дыма. — Ладно, мы достаточно близки, чтобы я могла рассказать тебе о своих снах?   Грейс приподняла бровь, её губы изогнулись в улыбке. — Ты всегда рассказываешь мне о своих сновидениях.   — Этот сон был...   Грейс внимательно посмотрела на неё.   Фрэнни покраснела: — Ну.   Барменша наклонилась вперёд, опираясь на стойку. — Что произошло во сне?   — Мы целовались, — начала Фрэнни.   Грейс кивнула. — Ага.   — Очень много.   Ещё один кивок: — Ага.   — Например, в губы.   Грейс неуверенно кивнула: — Ага.   Лицо Фрэнни покраснело. — Да.   — Подожди... это всё? Поцелуи?   Фрэнни поёрзала на стуле, бросив на неё недоверчивый взгляд. — Ну, чего ещё ты хочешь?   Грейс не смогла сдержать улыбку, и тихий смешок вырвался из её уст.   — Ладно, хорошо, — Фрэнни игриво закатила глаза и встала, взяв свою сумочку. — У тебя прекрасный смех, так что давай, смейся громче. Я собираюсь заскочить в дамскую комнату.   — Здесь нет дамской комнаты.   Фрэнни наклонила голову в сторону двери в уборную. — Ты пользуешься этим туалетом, Грейс?   — Да.   — Тогда это дамская комната.   Грейс с любопытством наблюдала за её уходом, и как только Фрэнни закрыла за собой дверь в туалет, женщина продолжила выполнять свои обязанности барменши.   Она с тихим звоном опустила в раковину последние три пивных стакана, и мутная вода мягко закружилась вокруг них. Её руки задержались в воде, пока в пабе царила тишина.   Но такая тишина была нарушена резким, настойчивым стуком в дверь. И это был не обычный стук пьяного незнакомца, требующего ещё выпивки и пива.   Нет, это было нечто более срочное.   По-настоящему срочное.   Она нахмурилась и, испугавшись, что это может быть какая-нибудь девушка или женщина, ищущая убежища от мрачной ночи Смолл-Хита и полных опасностей улиц, быстро направилась к двери, и на её лице промелькнуло беспокойство.   Но когда она повернула ключ в замке и открыла дверь, за ней оказался не усталый путник и не сломленная душа.   Это был Томас Шелби.   Он был мокрым от дождя, его кепка с козырьком слегка съехала набок, а чёрное пальто прилипло к нему, как вторая кожа.   Его обычное спокойное, сдержанное самообладание в тот момент было показным; воздух вокруг него потрескивал от тёмной энергии, чего-то более насущного.   Он ничего не сказал, даже не кивнул в знак приветствия. Он просто промчался мимо неё, и ткань его промокшего насквозь пальто задела её руку, когда он направлялся в дальний конец паба.   Грейс, застигнутая врасплох, снова попыталась закрыть дверь.   — Оставь её открытой, — резко приказал он властным голосом. Но за этой твёрдостью скрывалось лихорадочное волнение.   Не дожидаясь ответа, он подошёл к ближайшему окну и опустил ставни с ловкостью, говорившей о его опыте в военной стратегии.   Грейс задержалась, но прежде чем она успела заговорить, он уже был у барной стойки.   Она подошла к нему и потянулась за бутылкой виски, её руки не дрожали, несмотря на напряжение, витавшее в воздухе.   Томми покачал головой. — Нет.   Грейс посмотрела на него, и вопрос сорвался с её губ прежде, чем она успела его остановить. — Вы ожидаете неприятностей, мистер Шелби?   Не отвечая, он достал из-под пиджака пистолет, проверил патронник и положил его на стойку. Оружие блеснуло в тусклом свете.   — Да, — в конце концов ответил он, просто, по-прежнему не глядя на неё.   — В такой час?   — Полночь — такой же хороший час, как и любой другой. — Его голос звучал тяжело, почти пренебрежительно.   Грейс прищурилась, в её голове царила неопределённость. — Вы хотите, чтобы я ушла, мистер Шелби?   Томми не ответил на её вопрос. Вместо этого он глубоко вздохнул и посмотрел ей прямо в глаза. — Когда колокол Святого Андрея пробьёт полночь, через эту дверь войдут двое боевиков ИРА. Когда они получат то, что хотят, они планируют убить меня. Твоя задача — помешать этому.   Кровь отхлынула от её лица, когда она осознала серьёзность его слов.   (Члены Ирландской республиканской армии? Несомненно, они были в городе, чтобы расследовать смерть одного из своих — Райана Бирна, которого Грейс застрелила несколько недель назад после стычки в переулке...   Без сомнения, Ирландская республиканская армия посчитала, что это сделали «Острые козырьки». В конце концов, Райан приехал в Смолл-Хит, чтобы купить краденые автоматы у Томми Шелби.)   Внезапно Томми оказался рядом с ней, за барной стойкой. Он опустился на колени, чтобы порыться в потайном шкафу, и достал ещё один пистолет.   Его пальцы сжались на рукоятке, прежде чем он проверил патронник с привычным спокойствием человека, пережившего слишком много опасных ночей.   — Я знаю, что твоя смена закончилась, Грейс. И я знаю, что это последняя минута, — сказал Томми, но в его голосе не было извинений. — Но я сам только что получил сообщение.   Грейс ничего не ответила.   Она могла только смотреть, как он засовывает пистолет в карман пальто, а первое оружие так и осталось лежать на столе. Его лицо было сосредоточенным и суровым. Казалось, он собрал и спрятал всю неуверенность в себе и оставил только холодную, стоическую решимость.   — Они хотят встретиться со мной здесь наедине, — сказал Томми, снова обходя барную стойку. Его голос звучал ровно, как будто он говорил о смене погоды.   Брови Грейс дрогнули. — А женщины не в счет?   — Нет, — Томми достал карманные часы и бросил быстрый взгляд на время. — Женщины не в счет.   Но потом он сделал паузу.   Женщины?   Множественное число?   Его голубые глаза скользнули по стойке, и что-то внутри него изменилось, когда он заметил тонкую струйку дыма, поднимающуюся из пепельницы, — густой цветочный аромат, особенно травяной, с нотками корицы.   Тонкая сигарета с гвоздикой. Сигарета с розовым пятном от помады на самом конце. Милое девичье пятнышко в форме милого девичьего ротика.   Как только эта мысль промелькнула у него в голове, дверь уборной со скрипом открылась, и послышался тихий стук каблуков по половицам.   И тут появилась она.   Фрэнни растерялась при виде его.   — Томми? — спросила она тихо и неуверенно.   У него кровь застыла в жилах.   Присутствие Фрэнни Рипли было очень нежелательным, очень тревожным дополнением. И всё же она была здесь, всё ещё здесь, с льняными волосами и широко раскрытыми глазами, в белом хлопковом платье и бледно-зелёном кардигане, не подозревая, насколько опасно она выглядит.   Томми немедленно двинулся вперед, его шаг был широким и резким, когда он приближался к ней. Его рука нашла её плечо, твердое и настойчивое прикосновение закрыло ладонью выпуклость маленькой кости.   — Тебе нужно пойти домой, Фрэнни.   Она напряглась под его прикосновением, и её замешательство было очевидным. — Что?   — Сейчас. — Томми взглянул на свои карманные часы. Было позже, чем он надеялся. Слишком поздно. Он тяжело дышал, проводя пальцами по влажным волосам и пытаясь справиться с нарастающей паникой.   Фрэнни нахмурилась, глядя на него. — Томми?   — Ладно. Ладно, — пробормотал он скорее себе, чем ей. Он указал на заднюю комнату. — Ты пойдёшь туда с Грейс. И останешься там.   Её светлые брови нахмурились.   Томми схватил её за лицо, его руки были твёрдыми, но не грубыми. Этот жест был скорее настойчивым, чем интимным, но в нём была нежность, которую невозможно было не заметить: то, как он инстинктивно поглаживал её подбородок большим пальцем, словно уговаривая её прислушаться к нему, и то, как он приподнял её голову, чтобы посмотреть ей в глаза.   — Фрэнни, — прошептал он хриплым, торопливым голосом. — Ты не выйдешь из этой комнаты. Ты меня понимаешь? Человек, который сюда идёт, хочет моей смерти. И я не смогу его остановить, если буду беспокоиться о том, что ты выскочишь оттуда.   Она застыла, и у неё перехватило дыхание, когда она осознала смысл его слов. Её глаза расширились от замешательства, страха и беспокойства.   (Страха и беспокойства из-за него.)   Томми отпустил её лицо и отступил назад, повернувшись к Грейс. Теперь он отчётливо понимал, что время на исходе. — Грейс, ты с ней, да? В задней комнате.   Грейс кивнула головой.   Томми сделал ещё один глубокий вдох, прежде чем указать на ближайший стол. — Когда я произнесу тост, ты выйдешь с этим в руках, — он протянул ей пистолет, лежавший на столе, — ты не будешь стрелять. Ты просто будешь целиться.   Грейс взяла у него оружие, притворяясь неопытной, и обхватила пальцами холодный металл, словно он был ей незнаком.   Фрэнни наблюдала за ними, обхватив себя руками за живот. — Ты собираешься кого-нибудь здесь убить?   — Нет, — Томми покачал головой. — Нет, ладно? Полиция хочет взять их живыми.   Грейс замолчала, и в её зелёных глазах вспыхнуло неподдельное удивление. — Полиция знает об этом?   Томми не ответил.   Потому что колокол Святого Андрея зазвонил, разносясь по пабу и заглушая все разговоры своим скорбным эхом.   Фрэнни прикусила нижнюю губу; торжественный призыв к молитве теперь служил призывом к чему-то гораздо более мрачному.   — Хорошо. Иди, — пробормотал Томми, подталкивая Фрэнни в сторону задней комнаты. Он наблюдал, как она двигается, как они с Грейс занимают свои места, и только когда дверь с щелчком закрылась, он повернулся лицом к ожидающей снаружи буре.   Томми быстро двигался, расставляя стаканы и раскладывая их по столу, как будто всё было под его контролем.   Но его сердце бешено колотилось, пока он сидел.   Он взглянул на свои карманные часы.   Снова прозвенел звонок.   В задней комнате Фрэнни и Грейс обменялись быстрыми взглядами, и Грейс схватилась за пистолет, а Фрэнни — за ожерелье.   Они могли слышать скрип открывающейся двери паба. И они могли слышать, как двое средних, явно тяжелых по массе и росту, волочили ноги к столу, за которым сидел Томми.   Фрэнни, крепко сжимая в кулаке своё распятие, прошептала тихую молитву, прося ангелов присмотреть за ними этой ночью.   (И присмотри за Томми. Пожалуйста.)   В главной комнате Томми с непроницаемым лицом и безмолвным ртом налил себе стакан виски. Затем он подвинул этот стакан одному из мужчин, но тот отодвинул его обратно с пренебрежительной усмешкой.   Томми приподнял бровь, и в его взгляде промелькнуло что-то от его обычной язвительности. — Пить расхотелось? — спросил он мягким, но язвительным тоном.   Второй мужчина, Малачи Бирн, был высокопоставленным членом ИРА. И учитывая, что несколько недель назад здесь был убит его двоюродный брат, он был не слишком склонен к прелюдиям.   — Просто покажите где оно, — сказал он с акцентом, в котором слышались отголоски гимнов Донегола.   Томми уставился на него. А затем небрежным движением сунул руку в карман пальто и достал сложенную карту: — Я отдам её, когда получу деньги.   Малачи кивнул своему напарнику.   Мужчина молча, как всегда, положил на шаткий стол толстый конверт.   Томми бросил им карту и со скучающим видом сказал: — Думаю, вам понадобятся лопаты. А сейчас идите.   Малачи Бирн взял карту в руки и переглянулся со своим товарищем. А затем оба члена Ирландская республиканская армия рассмеялись, и смех их прозвучал очень молодо.   — Ты чёртов придурок, — рассмеялся Малачи, в то время как его напарник достал пистолет и направил его на Томми. — Ты думал, что мы оставим тебя живым?   В задней комнате Фрэнни крепко зажмурила глаза, её руки дрожали.   Руки Грейс уверенно сжимали пистолет, тело напряглось в готовности.   — Покойтесь с миром, мистер Шелби.   — Я упокоюсь, когда захочу, — Томми вздохнул, протяжно выдохнув. Он потянулся за нетронутым стаканом виски и поднял его в знак приветствия. — За женщин, которые не в счет.   Дверь в заднюю комнату скрипнула.   Грейс шагнула вперёд, подняв пистолет.   А потом раздался выстрел.   Томми, сидевший спиной к задней комнате, почувствовал, как у него скрутило живот от шока, и быстро опустил голову.   Фрэнни, несмотря на то, что всё внутри неё кричало о том, что нужно оставаться на месте, подошла ближе к открытой двери и заглянула в щель.   Первое, что она увидела, — это мёртвое тело: один из боевиков Ирландская республиканская армия сидел на стуле, свесившись набок, из раны на его голове сочилась жидкость.   От этого зрелища Фрэнни затошнило.   (Она никогда не видела мёртвого человека.)   Но прежде чем она успела полностью осознать это, Фрэнни увидела, как Томми пошевелился. Это было так быстро — борьба была похожа на мелькание конечностей и поспешные движения, столкновение тел, когда они с Малаки встали и схватились за власть.   Она наблюдала, как они врезались в барную стойку, опрокидывая бутылки и стаканы, и оба слегка поскользнулись, потому что пол был скользким от выпивки.   Она смотрела, как Грейс бросилась на помощь, такая храбрая и уверенная, собранная, как агент службы спасения. Барменша направила пистолет на Малаки, но не выстрелила, посчитав, что не сможет сделать это, не причинив вреда Томми Шелби.   Малачи замахнулся на неё левой рукой и ударил пистолетом по голове. Грейс пошатнулась и ударилась головой о стойку.   Фрэнни ахнула.   Грейс лежала на полу без сознания.   И вскоре двое мужчин тоже оказались на земле, катались по ней, размахивая кулаками и пинаясь ногами.   Сердце Фрэнни бешено колотилось в груди, пока она пряталась, чувствуя себя беспомощной. Казалось, что воздух сгущается с каждой секундой. Томми и Малачи продолжали драться, их болезненные стоны смешивались со звуками ударов кулаков по плоти.   Затем сцена изменилась.   Малачи умудрился обернуть полы собственного пальто Томми вокруг его лица и теперь душил его.   Томми боролся, хватая ртом воздух.   Фрэнни застыла при виде этого.   Она лихорадочно оглядела подсобку, чувствуя, как в груди нарастает паника. Здесь должно было быть что-то, хоть что-то, что она могла бы использовать; не было времени на сомнения или долгие размышления.   Она вдруг вспомнила о своей сумочке.   Сумочка, которую она взяла с собой только из-за цвета — белая, под цвет платья. Это была та же сумочка, которую она брала с собой на скачки. Сумочка, которую она так и не разобрала — как и тот день.   Теперь она лежала на полу неподалёку. Она подползла и порылась в сумке.   Её чётки. Баночка с помадой.   Его карманные часы.   Маленький нож в кожаном чехле.   Не раздумывая, Фрэнни схватила оружие, задыхаясь, выбежала из комнаты.   Шум борьбы Томми и Малаки усилился, когда Томми начал задыхаться. Он хватался руками за пальто, закрывавшее его лицо, его дыхание было прерывистым и тяжёлым.   Ноги Фрэнни несли её вперёд, сердце бешено колотилось в груди. Она не думала, она не могла позволить себе думать. С ножом в руке она устремилась к месту происшествия, дрожа от страха, что может опоздать.   — Отпусти его! — закричала Фрэнни дрожащим, но отчаянным голосом, выставив нож в, как ей казалось, довольно угрожающей позе.   Томми напрягся.   Малачи на секунду замешкался, удивлённый тем, что его прервали. Но этого было недостаточно, чтобы ослабить хватку, когда жизнь Томми Шелби висела на волоске.   Фрэнни, повинуясь инстинкту, бросилась на колени рядом с Томми и Малаки.   И быстрым движением она вонзила лезвие в бедро Малаки, прорвав ткань его брюк и плоть ноги и разорвав какой-то крупный сосуд.   Из его ноги брызнула кровь.   — Чёртова дрянь! — Крикнул Малаки.   И он ударил ногой в её сторону, его ботинок врезался Фрэнни в лицо, и она отлетела на землю.   Она болезненно ахнула.   Томми, подстегнутый звуком её боли и воспользовавшись тем, что Малачи ослабил хватку, нашёл достаточно сил, чтобы вырвать руку и резко отбросить её назад, нанеся сильные удары по гениталиям Малачи.   Ирландец отпустил его.   Томми, не теряя времени, отвёл пальто от лица и глубоко вздохнул.   Затем, внезапно и резко набравшись сил, Томми перевернулся и сел верхом на Малаки, качнув головой вперёд и ударив ею по черепу другого мужчины.   Затем Томми схватил плевательницу и ударил ею своего врага по лицу.   Снова, и снова, и снова.   Раздался хлюпающий звук, когда кости и мышцы превращались в плоское мясо.   Фрэнни, ошеломлённая и шокированная, наблюдала за разворачивающейся перед ней сценой.   Томми был похож на зверя: из его рта вырывались резкие вздохи и брызгала слюна, пока он снова и снова бил мужчину по голове, не останавливаясь, пока не осталось ничего, что можно было бы сломать.   Глазницы Мэлаки были просто лужицами почерневшей, жидкой крови. Его нос был похож на раскрошенную гору, едва выделяющуюся на измятых равнинах лица.   Томми, тяжело дыша, наконец отбросил плевательницу в сторону. И когда он скатился с мёртвого тела, его взгляд встретился со взглядом Фрэнни, полным ужаса.   Он уставился на нее.   Она уставилась на него в ответ.   Томми мгновение колебался, прежде чем подползти к ней.   (Он ожидал, что она вздрогнет, но она не вздрогнула, следя за его приближением.)   Томми придвинулся к ней, и его взгляд на мгновение смягчился, прежде чем он схватил её лицо в свои руки, жестоко, но нежно, словно это была хрупкая вещь, которая могла рассыпаться в его руках.   Её рот был украшен алым пятном крови — жестокий поцелуй ботинка Малаки. Её нижняя губа, разорванная и опухшая, казалось, шептала о трагедии, о которой она никогда не смогла бы рассказать вслух.   Под кожей у неё на скуле начал пульсировать синяк, окрашивая бледную кожу в цвет индиго.   Фрэнни неосознанно потянулась к нему, словно забыв, что это руки обезумевшего убийцы.   — Зачем ты вышла из комнаты, Фрэнни? — голос Томми был напряжённым, и таким же обеспокоенным.   В её больших карих глазах стояли слёзы, тонкие солёные ручейки стекали по щекам.   Он покачал головой, словно отчаянно желая услышать правду, которая больше не имела значения. — Зачем ты вышла из комнаты, а?   Все ещё чувствуя лицом его прохладные ладони, Фрэнни протянула руки, чтобы прикоснуться к нему. её пальцы, испачканные кровью с бедра Мэлаки, прижались к его лицу; красные на фоне его кожи, как будто теперь они были одним целым, как будто они обменивались кровью.   Это отметило его, испачкало, как неверный жест преданности ребёнка.   — Он мог тебя убить, — сказал Томми. Слова звучали бессвязно, голова кружилась, как будто он всё ещё находился под впечатлением от произошедшего.   Она с нежностью мечтательницы просто обвела его черты. Её пальцы коснулись его лица с благоговением, которое вывело его из равновесия.   — Я думала, он тебя убьёт, — прошептала она. Эти слова, словно капли дождя, упали на его душу.   Он уставился на неё, сердце бешено колотилось в груди, мысли путались, он был захвачен моментом, который никогда не покинет его.   То, как она была напугана за него, а не из-за него, сбивало с толку...   Фрэнни снова заплакала, и этот звук, в котором он никогда раньше не слышал такой боли, застрял у него в горле.   — Я думала, он убьёт тебя, Томми, — повторяла она, всхлипывая.   Не задумываясь и не осознавая в полной мере глубину своей собственной потребности, Томми притянул её к себе. Её тело прижалось к его телу, такое маленькое, такое отчаянное, цепляющееся за него.   Её тонкие бледные руки обвились вокруг его шеи. Крепко. Как будто он был единственным, что отделяло её от тёмной пропасти. Она обнимала его, словно он был каким-то одеялом — нет, спасательным кругом.   (Ей было так легко забыть, что он в N-й раз стал причиной хаоса вокруг неё.)   — Ты спасла меня, — прошептал он.   Она крепче прижалась к нему.   Дверь в паб открылась, когда они обнимались на полу.   В помещение ворвалась группа полицейских, и их невозмутимость резко контрастировала с только что разыгравшимся хаосом.   Томми, спотыкаясь, поднялся на ноги, его голубые глаза сверкали, а лицо было испачкано кровью, после того как Фрэнни обхватила его щёки.   — Ты обещал прийти с шестым ударом, — прорычал он, подлетая к нему. — Ты обещал прийти с шестым ударом, проклятый ты коп!   Офицер Мосс, стоявший у двери, встретил его взгляд с пустым выражением лица.   Фрэнни, всё ещё стоявшая на коленях на полу, задрожала. Она мельком взглянула на Грейс, всё ещё без сознания, но живую.   Она подвинулась, чтобы оказаться рядом с подругой, убрала волосы с лица Грейс и нежно поцеловала её в макушку.   — Они отказались сдаваться, — пробормотал Томми, когда Мосс начал осматривать окровавленные трупы. — Они хорошо сражались. И умерли храбрецами.   Взгляд офицера лениво перебежал с Томми на неузнаваемого Малаки. — Ну, такое чувство, что их убило обезумевшее животное.   У Фрэнни задрожал подбородок.   — И всё же, — Мосс пожал плечами. — Они сами напросились, раз пришли сюда. К черту их.   Томми стиснул зубы, но в нём не было привычного стоицизма. — Просто заберите отсюда тела.   — Ах, да, так уж и быть... — Мосс указал пальцем на Фрэнни, которая побледнела и широко раскрыла глаза. У неё было растерянное выражение лица, контрастировавшее с окровавленными руками. — Раз они смущают леди.   Томми стиснул зубы.   — Тогда мы оставим вас, влюбленные голубки.  

∘₊✧──────✧₊∘

  Томми оставался с Фрэнни, пока она мягко уговаривала Грейс вернуться в страну сознания. Затем он помог ей отвести барменшу домой; сам он оставался в коридоре, едва различимая фигура в тени, пока Фрэнни укладывала Грейс в постель. Затем она подала чай, успокаивающий и горячий, от которого поднимался пар, как от тайны, которую шепчут на ухо. Фрэнни также приложила к голове подруги ткань, смоченную прохладной водой, надеясь, что утром это уменьшит её боль.   Затем Томми проводил её домой.   Улицы Бирмингема были окутаны приглушённым туманным светом, булыжники мостовой покрыты тонким слоем дождя.   Они шли бок о бок, и тишина между ними была густой и непроницаемой, если не считать случайного шороха шагов по мокрому камню.   Когда они подошли к двери магазина, Фрэнни, казалось, колебалась, не зная, входить или нет.   Томми не торопил её.   Ему некуда было деваться.   (Дома было уныло; они его ненавидели.)   Фрэнни оглянулась, когда Томми протянул ей сигарету. Она на мгновение задержала на ней взгляд, рассматривая коричневую мушку, почерневшие завитки дыма и неприятный запах гари.   Томми наблюдал, прикрыв глаза, как она поднесла сигарету к губам, похожим на лепестки роз, и обхватила её. Её бледное горло сжалось при первом вдохе, и она закрыла глаза.   Когда она вернула её, фильтр был испачкан кровью из-за пореза на её губе.   Томми молча смотрел на него.   Затем он посмотрел на неё.   Фрэнни уже наблюдала за ним.   — Прости, — тихо сказал он.   Она грустно улыбнулась ему.   Томми в ответ лишь кивнул и повернулся, чтобы уйти. Но прежде чем он успел это сделать, она схватила его за локоть и потянула назад.   Фрэнни на мгновение замешкалась под его растерянным взглядом. Затем она привстала на цыпочки и прижалась губами к его губам.   Поцелуй был мягким, невинным.   Даже несмотря на то, что он попробовал её кровь.   Даже несмотря на то, что она ощутила вкус его жестокости.   Губы Томми были потрескавшимися и сухими, но они легко двигались по её губам. Он поднял руку и погладил её по щеке, лаская её нежную кожу большим пальцем.   Но он напрягся, услышав, как она прошипела себе под нос.   Томми отстранился и увидел, что случайно надавил на её синяк.   Фрэнни наблюдала, как его голубые глаза наполняются чем-то похожим на вину — странным стыдом. Не совсем виной, но чем-то, что было эквивалентом Томаса Шелби. Чем-то более сильным.   Она снова потянулась к нему, чтобы поцеловать.   Томми слегка отстранился.   Фрэнни нахмурилась, но всё же подошла на шаг ближе, потянувшись своими мягкими губами к его. Она нежно поцеловала его. И пока они целовались, она взяла его руку и поднесла к своей щеке, прижав к синяку.   Ну и что, что это больно?   (Если бы Ада прочла это письмо сегодня вечером и сказала Фрэнни, чтобы та больше не встречалась с Томми, то это воспоминание всё равно причинило бы ей боль. Синяк — это пустяки. Порез на губе — это пустяки. Сигарета? Пустяки.)   Спустя долгое мгновение Фрэнни отстранилась, чтобы глотнуть воздуха. Её глаза были влажными, а губы дрожали в жалкой улыбке.   Томми всё это принял к сведению: её печальную красоту.   И он наблюдал, как она достала из сумочки ключ и с изящной грацией вошла в магазин. Она всё время стояла к нему спиной и ни разу не обернулась — даже когда шла через магазин и поднималась по лестнице к себе домой.   Томми поправил кепку и ушёл.   Когда Фрэнни тихо пробиралась в свою спальню, она решила сначала заглянуть к отцу и увидела, что он лежит в постели с закрытыми глазами.   Но это явно был не глубокий сон, потому что вскоре его глаза приоткрылись. — Франческа? — прохрипел он.   — Я не хотела так поздно приходить, — прошептала девушка. — Прости.   Гарольд устало улыбнулся: — Всё в порядке.   — Мне очень жаль, — повторила она.   Без очков и при свете свечей, которые либо догорели, либо догорали, ему было трудно разглядеть фигуру дочери. Он видел только светлые волосы и белое платье.   (Ни окровавленной руки, ни едва заметных красных пятен на платье, ни припухших от поцелуя, который казался прощанием, губ, ни дрожи в пальцах.)   — Спокойной ночи, моя милая девочка.   На глазах у Фрэнни выступили слёзы. — Спокойной ночи.   Когда она ушла в свою комнату и закрыла дверь, Гарольд не услышал её плача.  

∘₊✧──────✧₊∘

  Следующее утро застало Грейс Берджис в Брэмли-парке. Воздух был свежим, и слабое солнце пробивалось сквозь тонкие ветви старых деревьев.   Инспектор Кэмпбелл, стоявший рядом с ней, казался воплощением твёрдой решимости. За последние несколько минут он почти не двигался, но его взгляд постоянно скользил по её лицу, время от времени останавливаясь на уродливом чёрном синяке на виске.   Его поседевшие брови нахмурились с серьёзностью, которая была либо благородной, либо ужасно неуместной, в зависимости от точки зрения наблюдателя.   — Прежде всего, позвольте мне сказать... — пробормотал мужчина, понизив голос, и протянул руку, чтобы откинуть её светлые волосы в сторону и лучше рассмотреть рану. — Я и не подозревал, что он втянет вас в это грязное дело. Если бы я знал, то никогда бы не позволил этому случиться.   Губы Грейс приоткрылись, словно она собиралась что-то сказать, но она лишь выдохнула и произнесла: — Я вам верю.   — Сильно болит?   Грейс покачала головой, мягко, но решительно. — Франческа Рипли была так добра, что позаботилась обо мне.   Кэмпбелл фыркнул, почти пренебрежительно.   Грейс бросила на него обеспокоенный взгляд.   — Сержант Мосс составил отчёт, который я, конечно же, сжёг. — Он почувствовал необходимость поделиться с ней. — Он сказал, что, когда он вошёл в бар, они с Томасом Шелби обнимались.   Губы Грейс сжались в тонкую, напряжённую линию. — Это теперь ваша главная забота? Объятия?   — Я лишь хочу сказать, что не стоит становиться жертвой её иллюзий, — объяснил Кэмпбелл. — Чтобы женщина могла обнимать зверя, она сама должна быть отчасти животным.   Грейс хранила молчание.   Она не собиралась отвечать на его слова. Они были слишком грубыми и упрощёнными для того, что она поняла.   Прошло несколько мгновений, прежде чем Кэмпбелл снова заговорил, с трудом откашлявшись. — Кстати, о ней, я слышал, что вы наводили справки.   — Да, я попросила показать мне больше её файлов, — ответила она неопределённым тоном. — Вы хотите, чтобы я с ней сдружилась. Именно этим я и занимаюсь.   — Я хочу, чтобы ты сдружилась с ней, чтобы ты могла расследовать дело этих Козырьков, — напомнил Кэмпбелл. — А не для того, чтобы ты могла расследовать грязное прошлое девчонки.   — Я верю, что на этой неделе что-то во мне изменилось. — Она на мгновение замолчала, размышляя. Затем, слегка кивнув, она села на ближайшую скамейку, устремив взгляд на горизонт. — И после прошлой ночи я больше не чувствую необходимости мстить за своего отца. Ненависть, которую я принесла сюда с собой, исчезла.   Кэмпбелл, стоявший чуть поодаль, казалось, был озадачен её внезапным откровением. Он внимательно посмотрел на неё, и с его лица на мгновение сошла всезнающая надменность.   Грейс выпрямилась.   — Ты хочешь уйти в отставку? — спросил он.   — Думаю, наша миссия подошла к естественному завершению, — ответила Грейс, как будто всё было так просто. — Кажется, я знаю, где спрятано оружие.   («Отель-гроб», как его назвала Фрэнни.)   — Ты знаешь? Так скажи мне, где это.   Грейс, однако, ещё не была готова сделать такой вывод: — Если я права и оружие найдут, то вам больше нечего делать в Смолл-Хит. Разве не так?   Кэмпбелл моргнул.   Грейс продолжила мягким, почти печальным голосом: — Наша миссия закончится, и мы оба сможем покинуть город таким же, каким мы его впервые посетили.   — Вы пытаетесь заключить со мной сделку? — Кэмпбелл приподнял бровь, заинтересовавшись и в то же время заподозрив неладное. Он сел на скамейку рядом с ней. — Если да, то вы должны быть более откровенны.   Грейс медленно повернулась к нему: — Я хочу, чтобы вы дали слово, что Томми Шелби и его семья не пострадают, если оружие будет возвращено. Что вы оставите этот город и этих людей в покое. Дайте слово джентльмена.   — А теперь скажи, зачем тебе его спасать? — спросил он почти с горечью.   Грейс помедлила, а затем прошептала: — Давайте назовём это остатками сочувствия.   — Сочувствие? — усмехнулся Кэмпбелл, прищурив глаза.   Грейс кивнула, и её взгляд смягчился. — Я верю, что он хороший человек. И я знаю, что он способен на заботу.   Кэмпбелл долго смотрел на неё с выражением, средним между ухмылкой и гримасой, словно пытаясь понять что-то совершенно ему чуждое.   — Ты хочешь сказать, что он заботится о твоём лжедруге? — наконец спросил он. — Ты хочешь, чтобы они были счастливы вместе?   Грейс стояла на своём, не дрогнув. — Она была для меня настоящим другом.   Взгляд Кэмпбелла задержался на ней, и ирония в её словах теперь кристаллизовалась в невысказанном молчании. Затем его лицо слегка смягчилось, хотя твёрдость в его взгляде никуда не делась. — Ты слишком добросердечна для этой работы. И ты мудра не по годам.   (Взгляд Фрэнни смягчился. «Я не могу поверить, что этим девочкам ты показалась скучной, Грейс. Ты как кладезь мудрости. Настоящее удовольствие. Честное слово».)   — Возможно, — прошептала Грейс, и уголки её губ тронула лёгкая улыбка. — Так что, ради меня, вы избавите весь этот город от хаоса? Мы заберём то, за чем пришли, и уйдём?   Голос Кэмпбелла, теперь почти низкий, был полон сдержанного уважения. — Даю вам слово.  

——————————

 https://t.me/+J0kvNhjzqUI4NTdi — телеграмм канал