Francesca.

 

Свадьба Джона.

"Я буду любить его вечно."

     

1913

 

Пусть будет известно: Полли Грей нехотя разрешила Аде устроить вечеринку по случаю шестнадцатилетия в доме Шелби вовсе не потому, что её сломила неделя мольб, уговоров и слёзных переговоров.   Это также мало было связано с тщетными, хотя и достойными восхищения, усилиями Франчески Рипли. С её мягкой улыбкой и сияющей невинностью Фрэнни (обладавшей набожностью церковной хористки!) лишь слегка поцарапала щит отказа Полли; девушка пообещала, что на вечеринке будет много девушек и только двое мальчишек, и что все они уйдут к десяти вечера.   Фрэнни также пообещала чистым, как родник, голосом, что Джон будет присматривать за всем происходящим — женатый парень, который, по меркам общества, мог считаться хранителем приличий.   Опять же, дело было не в этом.   Как это могло повлиять на Полли, если она всегда с подозрением относилась к своему племяннику? Джон, парень, который выглядел так, будто мог попасть в беду, стоило кому-нибудь отвернуться, был их избранным опекуном?   (Понятно, что Томми не рассматривался — он бы в это время работал у Чарли, да и Артуру девчачьи потехи были не по нраву. Но... Джон?)   Нет, видите ли, настоящая причина, по которой Полли позволила девчонкам устроить их маленький праздник, крылась в том, что — как любили напоминать им всем газеты — в Европе назревала напряжённость.   И никто толком не знал, что будет дальше, со всеми этими внешнеполитическими провалами, и растущим радикализмом, и внутренними беспорядками, и внезапно нахлынувшей проповедью патриотизма и милитаризма...   Полли решила, что её племянница заслуживает праздника, даже если её чутьё подсказывало, что вечеринка с мальчишками сулит полный хаос, и что парни в доме приведут лишь к неприятностям — особенно учитывая, что сама Полли в те выходные будет в Уэльсе, на похоронах дальних родственников.   Хотя, с другой стороны, Джон был бы там.   Хоть это и не слишком обнадёживало.   (Разумеется, Полли не ведала, что у Фрэнни Рипли была веская причина настаивать на присутствии Джона Шелби — причина, которая имела непосредственное отношение к тому, чтобы у её лучшей подруги был лучший день рождения.   Около двух недель назад Фрэнни робко подошла к Джону, бледные щёки её пылали, когда она отвела его в сторону у ворот двора Шелби.   — Джон, — прошептала она, слова слегка запинаясь от нервов, — Я, эм, думала... Может, ты смог бы привести Генри Брауна на день рождения Ады? Они с ним хорошо ладили, и, э-э, она почти не видела его с тех пор, как вы закончили школу. Это определённо поднимет ей настроение, понимаешь?   Согласие Джона выразилось в улыбке; той безрассудной ухмылке, что всегда появлялась на его лице, когда его заставали на полу-хорошем, полу-плохом поступке.   Хотя на деле его мотивация мало имела отношения к потаканию влюблённости Ады и была полностью связана с его желанием снова пообщаться со старыми друзьями. Теперь у него была веская причина сбежать из дома, полного плачущих детей, и спрятаться от своей красавицы жены, которая хотела, чтобы он починил дверную ручку, и на мгновение забыть о скуке молодого отцовства.   Ему нужно было расслабиться. И выпить.)   Теперь, когда вечеринка подходила к концу, стало ясно, что мечты Фрэнни о шестнадцатом дне рождения Ады были почти полностью погребены под натиском виски и вседозволенности.   Торт (высокое кондитерское изделие из сахара и крема — произведение искусства, сделанное руками самой Фрэнни) был не более чем наполовину съеденной реликвией на столе, его сахарные цветы увядали.   Украшения были сорваны шаловливыми руками пьяных разрушителей: со стропил свисали гирлянды бумажных фонариков, изготовленных вручную поздней ночью, а из кусочков гофрированной бумаги были скручены самодельные гирлянды.   Все они лежали смятой кучей на полу после того, как мальчики скомкали их, чтобы бросать друг в друга.   А игры, которые Фрэнни тщательно спланировала, были давно забыты. На самом деле, эти игры так и не состоялись, потому что Джон Шелби с плутоватой ухмылкой смог проскользнуть через заднюю дверь с бутылкой, спрятанной под пальто, и блестящими глазами.   И вот они: пьяные, шумные, растрёпанные, их беззаботный смех звенел в доме Шелби.   Все остальные девочки (Эдит Кларк, Лили Прайс, Мэй Льюис и Руби Харрис — все они, по сути, были подругами Фрэнни, поскольку Ада в школе пользовалась не самой большой популярностью) уже разошлись по домам, соблюдая комендантский час.   Из гостей остались только сама Фрэнни да несколько парней, которых Джон взял на себя смелость пригласить (хотя Полли разрешила не больше двух).   Томми Шелби вошёл в дом в самом конце этого безобразия. Его голубые глаза сузились, когда он окинул взглядом обстановку, а испачканные в работе руки вытерли лоб.   Его остроконечная кепка низко сидела на голове, запах сена и металлолома Чарли все ещё витал в воздухе. Рубашка, некогда белая, теперь была испачкана дневной грязью, складки на ней — острые, будто могли порезать стекло.   Он увидел Джона, который разинул рот в одной из своих бессмысленных пьяных ухмылок, всё ещё держа в руке бутылку с чем-то коричневым. Взгляд Томми скользнул по группе парней.   Затем он посмотрел в сторону; на Фрэнни, которая давно уже оставила попытки казаться частью взрослого мероприятия.   Она лежала на диване в дальнем углу, её розовое платье смялось, как увядший цветок. Золотистые волосы мягкими волнами обрамляли бледное лицо.   Она унеслась в страну грез – или, по крайней мере, в страну сахарной лихорадки и вызванного виски света от камина.   Томми был раздосадован тем, что Джон оставил ее там, без сознания, предоставленную самой себе, но подумал, что это хорошо, что она находится в поле зрения его брата.   Ады, однако, видно не было.   Томми понял, что происходит, ещё до того, как вошёл на кухню.   Ада была там, за столом, лицо раскрасневшееся, губы слились в поцелуе с парнем.   Челюсть Томми сжалась, защитный инстинкт сработал мгновенно.   Сначала он посмотрел на парня — пацан, который выглядел так, будто ему было всё равно, какую девчонку целовать, лишь бы целовать кого-то.   Затем Томми посмотрел на Аду.   Ей только что исполнилось шестнадцать, и, по его мнению, она была слишком маленькая для всего этого — несмотря на то, что у большинства девушек её возраста уже были свои дети и мужья.   Его ботинки застучали по полу, когда он подошёл ближе. — Вон. — Его голос был низким, но резким, как скрежет стали по камню.   Они отпрянули друг от друга.   Мальчишке не нужно было повторять дважды. Он вскочил со стула и, едва не споткнувшись о собственные ноги, выбежал из комнаты.   Страх, исходивший от парня, напомнил Томми о его собственной юности; о том, как все местные дети боялись его, как они верили, что он проклянет их с помощью цыганской магии.   (Хотя, по мере того как детство переходило в отрочество, запугивание сверстников стало иметь более логичную основу — они начали бояться отвёрток и лезвий, которые Томми носил в карманах, готовый пронзить любого, кто ему навредит...)   Ада не вздрогнула, когда парадная дверь с грохотом захлопнулась. Она была слишком занята тем, что яростно смотрела на то место, где только-что сидел парень.   Томми прищурился. Но у него не было времени на её капризы, поэтому он резко развернулся и направился обратно в гостиную.   Джон развалился на диване с парой приятелей, все они были полупьяны и ухмылялись как идиоты.   Томми стоял в дверях, крепко сжав челюсти. — Джон.   Джон замер на полуслове, и его лицо вытянулось, когда он встретился взглядом с братом. Бутылка в его руке медленно опустилась. — Всё в порядке, Том? Ада там, на кухне, кажись...   (Томми знал, что проблема была в Джоне; он так привык быть другом Ады, так привык быть с ней одного возраста и находиться рядом с ней на школьном дворе, что часто испытывал трудности, будучи её старшим братом. Он был скорее доверенным лицом, чем защитником, скорее соучастником проказ, чем стражем, скорее союзником, чем присяжным охранником.   Хорошие качества, да, но они приводили к беде.)   — Что ты, чёрт возьми, твердишь, а? — Голос Томми был убийственно спокоен, но в нем слышались недоверие и даже нотка отвращения.   Джон поднял на него глаза, лицо его покраснело, но он не заговорил сразу.   Остальные пацаны, почуяв ощутимую перемену в воздухе, начали подниматься. Они поспешно выскользнули из комнаты, и Томми не удостоил их взглядом; его глаза оставались прикованы к Джону.   — Так ты проводишь девчоночьи вечеринки?   Джон открыл рот, чтобы что-то сказать.   Томми перебил его, не дав сказать ни слова. — Ты её брат, Джон. На тебе лежит ответственность — и не только потому, что Полли возложила её на тебя.   — Мы просто чутка веселились, Том, — пробормотал он в ответ.   — Ага, когда за ней нужно было приглядывать.   Взгляд Джона опустился, на лице его боролись вина и досада.   Томми видел, как он борется с собой, и его собственное выражение лица слегка смягчилось.   Он был не столько зол, сколько раздражён. Томми знал, что у Джона и так достаточно забот: двое детей дома, ещё один на подходе, и жена, которая никогда не переставала в нём нуждаться.   Томми понимал, что любой из них мог оказаться на этом же месте — в роли мужа, отца. Ведь буквально на днях Артуру снова пришлось «решать вопрос» с очередной девушкой.   В каком-то смысле он сочувствовал его бедственному положению. Несомненно, Джон просто хотел один вечерок отдохнуть.   Но он должен был помнить, что от ответственности не бывает выходных.   Томми выдохнул, его плечи слегка опустились. — Иди домой к Марте. К детям. — Он покачал головой, будто увидел за этот вечер достаточно. — Им будет лучше с тобой, чем если ты будешь тратить время здесь.   Джон провёл рукой по лицу и тяжело встал, слегка пошатываясь, и направился к двери. Томми ободряюще похлопал младшего брата по плечу, проходя мимо.   И когда один младший ушёл, появился другой.   Ада ворвалась в гостиную, как капризный ребёнок. — Ты всё испортил!   — А ты была готова позволить какому-то пацану запятнать тебя, — отрезал он ровно. — У нас так не заведено.   Ада оттолкнула его, но это не возымело никакого эффекта. — Мне не нужно, чтобы ты за мной присматривал, — прошипела она, прежде чем замаршировать наверх по лестнице.   Томми отпустил её, хотя и прислушивался, не споткнется ли она по пьяни. Но все, что он мог слышать, — это звуки её сердитых шагов, когда она удалялась в свою комнату, и звук захлопнувшейся за ней двери.   Его взгляд задержался на том месте, где она стояла, и он нахмурился.   Но он не чувствовал сожаления. Конечно, мир менялся, но его сестра оставалась его сестрой, сколько бы она ни пыталась вырваться из-под опеки.   И теперь, когда отец пропадал бог знает где, а старший брат переехал, держать все в узде приходилось двадцатитрехлетнему Томми.    Даже если это означало испортить Аде вечер.   (Он разберётся с этим позже. Он всегда со всем разбирался.)   Уставший после рабочего дня и сегодняшнего фиаско, Томми двинулся наверх, чтобы наконец лечь спать.   Но тут он снова заметил Франческу Рипли, всё так же свернувшуюся на диване.   Несмотря на крики и хлопанье дверями, она не проснулась. Девушка всё ещё спала, её мягкое лицо было безмятежным, длинные ресницы отбрасывали тени на бледную кожу щёк. Она выглядела так, будто ускользнула в далёкое место, где всё было не так беспорядочно.   Он вздохнул, чувствуя тяжесть этого вечера, и подошёл к ней.   Томми присел на корточки и легонько толкнул её в плечо — Фрэнни.   Ничего.   Снова вздохнув, Томми встал и поднял её — её тело оказалось таким невесомым, таким беззащитным, что сердце его сжалось от внезапно нахлынувшей ответственности.  (Был вариант оставить её здесь, но стоял ноябрь, и скоро должно было стать холодно. К тому же, утром сюда должны были прийти мужчины по мелким делам в гостиную, так что красивая молодая девушка, спящая в главной комнате, ни к чему хорошему не привела бы.   Короче говоря: это и правда не было вариантом.)   Фрэнни слегка пошевелилась, когда он поднимался по лестнице. Она неосознанно уткнулась лицом ему в шею, и её тёплое дыхание обдало его кожу.   Томми стиснул челюсть.   Остановившись у двери Ады, он трижды ударил локтем в дерево. — Ада.   В ответ он услышал приглушённое ругательство.   Он поджал губы. — Открой дверь.   Голос Ады, хриплый от выпивки и раздражения, донёсся из-за двери. — Отвали, Томми!   Томми услышал, как его сестра пошевелилась, и её кровать слегка скрипнула под её весом, когда она перевернулась в пьяном угаре.   Он постучал ещё раз.   Изнутри донеслось усталое ворчание.   Итак, Томми, справедливо раздражённый этим чёртовым днём, прошёл дальше по коридору и открыл дверь в свою спальню. (Комната Джона теперь принадлежала Финну, а в комнате Артура устроили кладовку.)   Он подошёл к кровати и бережно уложил её, наблюдая, как она моргает, поднимая к нему затуманенный взгляд, в котором пьяная растерянность смешалась с грёзами полусна.    — Ты будешь спать здесь, — тихо сказал ей Томми, хотя это казалось бесполезным, потому что Фрэнни, похоже, ничего не понимала.   Фрэнни только и делала, что смотрела на него.   Затем она протянула руку, чтобы коснуться кепки на его голове. Она провела по ней очень осторожно, как будто это была драгоценная и древняя историческая реликвия.   — Ты похож на прекрасного принца, — пробормотала девушка, теребя пальцами козырёк его фуражки. — С этой своей короной...   Томми насмешливо приподнял бровь.   Фрэнни, чьи глаза обычно избегали его взгляда, чьё сердце всегда трепетало вокруг него, словно мотылёк около пламени, теперь в хмельном угаре проявляла несвойственную смелость.   Она хихикнула. — И твоими лошадьми.   (Фрэнни и не вспомнит своё сравнение. Но Томми вспомнит. И он вспомнит, как она хихикала, произнося это, и как это её забавляло. В будущем, в ночь скачек, во дворе Чарли, он повторит это детское сравнение, чтобы заставить её улыбнуться снова, — и у него получится.)   — Сколько ты выпила? — спросил он, присаживаясь рядом с ней на край кровати, положив руки на колени и глядя на неё со смесью веселья и беспокойства.   — Двадцать девять, — пробормотала Фрэнни.   — Двадцать девять? — переспросил Томми.   — Двадцать девять умножить на 0,1724, — повторила она, и на её шее выступил лёгкий румянец. — Так говорил мой папа, когда я спрашивала его, какого я роста. Двадцать девять умножить на 0,1724 фута.   — Пять, — заключил он.   Она пьяно кивнула.   Томми мягко улыбнулся, и этот момент был таким нежным и странным, что он почувствовал себя искренне позабавленным.   — Это интересно, — тихо сказал он.   Она покраснела, на мгновение вернувшись к своей застенчивой натуре.   Но тогда...   — Погоди, мой папа. — внезапно прошептала Фрэнни, отводя взгляд и погружаясь в свои мысли. — Я сказала ему, что сегодня вечером будет только два парня. Это единственная причина, по которой он позволил мне прийти.   — Разве ложь не является грехом? — пошутил Томми.   Но ей это не показалось забавным.   Её карие глаза наполнились слезами, голос задрожал, когда она ответила. — Ох, он возненавидит меня.   — Твой папа любит тебя, — успокоил он.   — Нет, — прошептала она, — я про Бога.   — Я поговорю с Ним за тебя, — сказал он с притворной серьёзностью. — С тобой всё будет в порядке.   Фрэнни уставилась на него. — Спасибо.   Её тон был искренним, а взгляд мягким.   Томми мог только улыбнуться своей тихой и усталой улыбкой, осторожно укрывая её одеялом. Сегодня ему не удастся как следует выспаться на этом жёстком диване внизу, но, по крайней мере, кто-то сможет понежиться в этой уютной постели.   Внезапно пальцы Фрэнни коснулись его лица, легонько проведя по подбородку, прежде чем коснуться едва заметных ямочек на щеках.   — Мне нравится твоя улыбка, — тихо сказала она.   Томми, почувствовав странную тяжесть в груди, слегка отстранился, не зная, как реагировать.   Она убрала руку, но продолжала наблюдать за ним, и в её взгляде читалось какое-то пьяное благоговение.   — Это был хороший день рождения, да ведь? — пробормотала Фрэнни, всё ещё пребывая в мечтательном настроении.   Томми кивнул, хотя говорил скорее для себя, чем для неё. — О да, я уверен, что Аде он очень понравился.   Фрэнни, казалось, не уловила его горького тона, её взгляд теперь скользнул к потолку, пока она бормотала дальше. — А ты помнишь, как тебе исполнилось шестнадцать?   В глубине души Томми признавал, что это был самый длинный разговор, который он когда-либо слышал от Франчески Рипли. До этого они никогда не общались по-настоящему. И он не мог припомнить, чтобы она когда-либо задавала вопросы, обычно прося Аду спросить что-нибудь от её имени.   Поэтому, когда она спросила его о чём-то тривиальном, например, помнит ли он своё шестнадцатилетие... ну, это было странно.   — Нет, не особо, — наконец ответил он.   — А я помню, — сказала она так, будто это был секрет.   — Может быть, потому что тебе только исполнилось шестнадцать, — игриво промурлыкал Томми.   — Ну, не только. — Сказала Фрэнни почти оправдываясь. Её губы надулись, а щёки порозовели. — Мой день рождения был в июне. Это было очень давно.   — Ладно, ладно, — Томми легко рассмеялся, выглядев по-мальчишески, несмотря на усталый вид.   Глаза Фрэнни, мягкие, широкие и полные надежды, снова были устремлены на него. — Я теперь взрослая, знаешь ли.   Томми знал, что она имела в виду, и его улыбка стала чуть теплее, а в глазах заплясали искорки смеха, хотя внешне он оставался спокоен. — Спи, Фрэнни.    — Теперь я могу работать, — сказала она, слегка запинаясь. — И я могу бросить школу. И если бы женщины могли голосовать, то я бы точно достигла избирательного возраста и проголосовала. И я могу выйти замуж без согласия родителей.   Уголки губ Томми слегка дрогнули. — Ты бы никогда так не поступила.   — Проголосовала? — Она сонно моргнула.   — Вышла бы замуж без благословения своего отца, — спокойно поправил он.   — Ну, нет, — кротко призналась она. — Но я могла бы, если бы захотела. По закону.   — Спокойной ночи, — сказал Томми, явно развлечённый, и поднялся, чтобы уйти.   Но Фрэнни, едва бодрствуя, пробормотала что-то, прежде чем он успел добраться до двери: — В каком возрасте я стану достаточно взрослой, чтобы ты меня увидел?   В её словах проскользнула едва уловимая уязвимость, отчего в груди Томми неожиданно сжалось.   — Я тебя вижу уже сейчас, — сказал он, как ему казалось, успокаивающим тоном. — И я вижу, что ты выглядишь уставшей.   — Я имею в виду увидел по-настоящему.   — Я вижу тебя, — пообещал он.   Она с тоской посмотрела на него. — Не давай мне ложных надежд, хорошо?   — Я бы так не поступил, — мягко сказал Томми, слегка улыбнувшись. — Я же не Бог.   — Нет, не Бог.   — Именно, — он кивнул, всё ещё улыбаясь. — Я оставляю всё богоугодное тебе.   Сознание Фрэнни блуждало, опьяненное алкоголем и явно искавшее убаюкивающие объятия сна. — Может, я и есть Бог...   Томми с усмешкой выдохнул через нос. Затем, желая, чтобы она наконец заснула, сказал. — Ну ладно, а теперь глаза Бога могут закрыться?   Она наморщила носик.   (Фрэнни не запомнит этого. Но Томми запомнит. И он произнесёт эти слова снова, прежде чем поцелует её под церковными сводами. Из эгоистичных побуждений он никогда не расскажет ей, откуда взялись эти слова. Вместо этого он сохранит этот особенный момент для себя и будет наслаждаться красотой повторения.)   Голос Фрэнни донёсся до него, когда он отвернулся. — Ну а ты не мог бы остаться и подождать, пока они закроются?   — Нет, не могу, — он вздохнул, но без раздражения. — Я пойду спать вниз.   — Хорошо, — пробормотала она. — Споки.   — Ладно, Фрэнни, — сказал Томми, выходя в коридор.   Прежде чем закрыть за собой дверь, он оглянулся и увидел, как медленно опускаются её веки, изображая сонную, хрупкую безмятежность.   (Томми позволил себе увидеть её, по-настоящему увидеть её, через двадцать девять раз по 0,1724 года — после того, как вернулся с войны и понял, что её неземная красота, которую когда-то не замечали, стала неоспоримой. А ещё он заметил, как каждый мужчина в Смолл-Хит ловит взглядом её белокурые волосы, гибкий стан, сладкую улыбку, кокетливый смех и ту трогательную заботливость, что сквозила в каждом её движении.)

∘₊✧──────✧₊∘

  В исповедальне пахло ладаном и старым деревом, воздух был наполнен призраками грехов, о которых шептали на протяжении веков. Фрэнни, хрупкая и невесомая, даже в свои двадцать два, сидела в сумрачном углу, словно всеми забытый ангел из фарфора и кружев.   Она сжимала свой крестик бледными пальцами, перебирая цепочку, словно та могла привязать её к чему-то чистому — к чему-то, не запятнанному смятением, которое сейчас бушевало внутри неё.   Её губы, мягкие и розовые, как бутоны роз, слегка приоткрылись, и слова полились из неё хрупким, дрожащим потоком, как всегда случалось, когда она исповедовалась: сначала нерешительно, но всегда отчаянно желая быть услышанной.   (Тихая девушка — всегда тихая девушка.)   — ...И вдруг появился Томми. И он поцеловал меня. — Продолжала она сейчас. — Или, может быть, это я его поцеловала. Я не очень помню. Всё произошло так быстро. Или, может быть, медленно. Опять же, я не помню. Но это было здесь, в церкви. Я знаю, что это неправильно и грешно. И в этом я тоже каюсь   Фрэнни крепче сжала крест, края холодного металла впивались в кожу, заземляя её и удерживая в реальности.   — Я знаю, что это было неправильно, — снова сказала она. — Но я не думала, что это произойдёт. Я имею в виду, что любила его с детства, и всегда знала, что не стоит рассчитывать на его внимание. Я никогда не чувствовала, что он замечает моё существование. Или что ему есть до меня дело. Особенно после войны. Он стал совсем другим. Теперь он жесткий. Чёрствый. Определённо, он не из тех мужчин, которые приходят в церковь, садятся рядом и нежно целуют тебя. Но прошлой ночью он был таким...   У неё болело горло, когда она говорила, как будто каждое признание было вздохом, сделанным в слишком тесном помещении. Фрэнни на мгновение закрыла глаза, и в её груди задрожала лёгкая дрожь. — Он назвал меня Богом. Представляете? Он назвал меня Богом перед тем, как поцеловал. Или, кажется, назвал. И... и, кажется, мне это понравилось. Каюсь. Знаю, не должно было, но понравилось. И я не знаю, что это обо мне говорит. Делает ли это меня безбожницей, свидетельствует ли о моей кощунственной гордыне.   Её голос снова смягчился, на этот раз тише, словно она признавалась не только в поступке, но и в странном удовольствии, которое он ей доставил.   — А ещё был Уильям, — прошептала Фрэнни, и каждое её слово было подобно молитве, что так и не долетит до Небес. — Он подарил мне кольцо. Это не было предложением — нет, все было не так. Он оставил его как знак любви, и... и я не подумала о нём, когда потянулась и поцеловала Томми. Признаюсь сейчас – я вовсе не думала об этом хорошем человеке. Ни разу. Хорошо? Ни единого раза.   Тишина.   Она тяжело сглотнула. — Но, может, может быть, я поцеловала Томми, потому что чувствовала, что теряю всё. Может быть, я сделала это только потому, что Уильям ушёл, и я чувствовала, что моё будущее ускользает. Может быть, именно поэтому я и была импульсивной.   (А может, просто из эгоистичных побуждений ей захотелось поцеловать эту статую мужчины — с его твёрдой оболочкой, холодной кожей, холодными губами, и холодными глазами, но, о чудо, такого тёплого!)   — Я не спала, — пробормотала она. — Я не могу перестать думать о том, что всё это значит. И я боюсь, что это что-то значит. Но я также боюсь, что это ничего не значит. Я не знаю, что делать. Я больше не знаю, что делать.   Фрэнни сделала неглубокий вдох и замолчала, уставившись на тёмное дерево перегородки, будто могла прочесть все ответы в древесных волокнах дуба.   Но... ответа не последовало.   Она ждала, и её грудь сжималась от волнения, а когда не было сказано абсолютно ничего, её светлые брови нахмурились, и на её утончённом лице промелькнуло лёгкое нетерпение.   — Ну что? — спросила она, в ее голосе послышались нотки легкого беспокойства и предвкушения.   В этот самый момент в маленьком окошке появилось лицо — и нет, это не было суровым лицом священника.   Лицо, встретившее её взгляд, было моложе. И его тусклый, немигающий взгляд не выдавал ничего, кроме равнодушия. В данный момент он обладал, в лучшем случае, обаянием дешёвой сигары — но его манера была такой же обезоруживающей.   Исайя, её крёстный брат.   — Ну что? — в отчаянии повторила Фрэнни.   — Да, ладно, я буду с тобой честен, Фрэн-ман. Я перестал тебя слушать, — сказал он, явно извиняясь, но и отдаленно не сожалея, потому что такими были все мальчики-подростки. — Я имею в виду, послушай, ну, то есть, я думал, это будет нормальная исповедь, понимаешь? Но ты всё говорила и говорила, всё эти разговоры о том, что Томми отведёт тебя посмотреть на белую лошадь...   — Коричневую, — поправила она, подняв палец. — Белая — это та, которую ему пришлось убить. Помнишь? Я сказала, что он пришёл в магазин и попросил меня отстирать его рубашку от крови? А потом он сказал, что ему нужна была моя компания? А Уильям как раз пришёл на ужин...   — Да, да, Уильям, — кивнул Исайя. — Я перестал слушать, когда ты сказала, что вернулась домой и нашла корзинку с клубничным мороженым. Не мог выкинуть это из головы, вот и... перестал обращать внимание.   Фрэнни уставилась на него в изумлении, как будто мальчик был каким-то инопланетным существом из другого мира, внезапно занявшим место, которое она считала священным.   — Корзинку с мороженым? Мороженым? Ты...   — Клубничным, — добавил он.   — Ты перестал слушать после того, как я рассказала тебе о корзине? — её щёки вспыхнули румянцем, как будто исповедальня внезапно превратилась в арену для её собственного унижения. — А как же то, что я говорила про прошлую ночь? Про кольцо и крестик...   — Ты исповедовалась, что у тебя слишком много украшений? — догадался Исайя.   — Что? Нет! — Она разинула рот. — И вообще, их у меня вполне уместное количество!   (Хотя, по правде говоря, это было связано с нехваткой у неё средств. Фрэнни знала, что если бы она родилась в аристократической семье, то без труда накопила бы огромное количество блестящих драгоценностей, изящных цепочек и неподвластных времени серёжек — прелестных вещиц!   Да и платьев тоже. Зачем тратить время на пошив простой одежды, если вместо этого можно приобрести изысканные вещи от таких дизайнеров, как Мадлен Вионне и Поль Пуаре?)   Исайя никак не отреагировал на её защиту. Он просто откинулся на спинку стула и почесал затылок — этот жест сделал его ещё более безучастным, чем прежде.   Прежде чем Фрэнни успела что-то добавить, тяжёлая дверь перегородки с низким скрипом распахнулась.   На пороге стоял отец Патрик; знакомый всем священник, старше первородного греха, не терпевший никого и ничего.   На этой неделе он нёс исповедальную службу и всегда давал несправедливо суровые наставления. Именно поэтому Фрэнни и заставила своего крестного брата прийти в церковь на рассвете и выслушать её исповедь задолго до начала дежурства отца Патрика.   Священник бросил на Исайю испепеляющий взгляд и заговорил голосом, от которого, несомненно, могла бы сойти краска со стен. — Исайя, ты считаешь, что это подобающее поведение — сидеть и подражать слуге Божьему в доме Божьем?   Исайя поспешно выбрался из тесной кабинки, пробормотав что-то умоляющее вроде «пожалуйста, не рассказывайте моему отцу» (Джеремайя был уличным проповедником, у которого были особые стандарты в отношении этикета в церкви).   Губы священника лишь слегка дрогнули.   Фрэнни, покраснев, встала со своего места и вышла из исповедальни, опустив голову и покраснев.   Мимоходом она пробормотала священнику извинение, слова сорвались тихо, скорее по привычке.   Затем Фрэнни поспешила к величественным дверям церкви и вышла на блёклый утренний свет. Она присоединилась к Исайи снаружи, ступая нерешительно по прохладной брусчатке, рука по-прежнему прижимала крестик к груди, словно щит от всего мира.   Исайя, как всегда, озорной, искоса взглянул на неё и с ухмылкой, почему-то совершенно не смущённой строгим взором отца Патрика, сказал: — Хочешь пойдём за мороженым?   Фрэнни замешкалась, губы приоткрылись, чтобы отказаться. Но потом она вздохнула и кивнула. — Думаю, да.   Они вдвоём пошли по неровному тротуару Гарнизон-лейн, направляясь к местному уличному торговцу.   Примерно в часе езды от города Томас Шелби пробирался по вражеской территории.   Он шёл по цыганскому табору размеренной походкой призрака, его шаги были чёткими, а лицо — безупречной маской безразличия.   В воздухе витал запах дыма и сырой земли. Холщовые палатки, их провисшие бока свидетельствовали о трагической капитуляции перед равнодушной рукой времени, стояли беспорядочными рядами.   Повсюду стояли кибитки — некоторые покосились, некоторые пошатнулись, но все они склонились под тяжестью лет и забвения. И всё же их блёклые цвета (витые красные, синеватые, выцветшие жёлтые и изредка проблескивающие зелёные) говорили о былом величии, о забытой поэзии жизни, прожитой быстро и бурно.   Мужчины Ли стояли на периферии. Их мускулы выпирали под грязными рубашками, а их глаза, эти чёрные озёра подозрительности, следили за Томми, словно одним своим взглядом они могли заставить такого человека, как он, подчиниться.   Непокорный, он двигался невозмутимо, не торопясь, тяжесть его безразличия перевешивала любой взгляд.   Рядом с ним шёл Джонни Пёс, коренастый мужчина, с хриплым голосом. Джонни был кем-то вроде сопровождающего. Он не отставал, хотя на его лице читалась нервная энергия.   Проворными пальцами (пальцами человека, умеющего обшаривать карманы и вскрывать висячие замки) Джонни развязал белый шарф у себя на шее и торопливо привязал его к концу палки.   Теперь это был импровизированный флаг перемирия, которым Джонни пылко размахивал, словно участвуя в вычурной пантомиме.   Высоко подняв палку, он повернулся к Томми и сказал. — Ладно, у тебя есть десять минут.   Томми не ответил, глядя прямо перед собой, он был холодным, как зимнее утро.   — Мог бы хоть «спасибо» сказать, — пробурчал другой мужчина, ведя его к ряду кибиток. — Сейчас к Папе Римскому проще попасть.   Повозка впереди была самой большой из всех. Казалось, она возвышалась над остальными, хотя и стояла так-же криво, слегка завалившись на левый бок, будто устав стоять прямо.   И всё же в ней было что-то царственное, что-то, говорившее о былой славе.   Краска на ней была куда ярче, чем на других — она была багряного цвета с бирюзовыми завитками, сплетёнными в замысловатый узор. Когда-то она, должно быть, ослепляла, но теперь потускнела от лет забвения, как угасающий блеск потерянной звезды.   Не меньше устала и дверь, которая скрипела при каждом дуновении ветра. Томми и Джонни без церемоний подошли к ней, и Джонни, всё ещё бормоча себе под нос, постучал по дереву своим флагом.   Один из Ли (видимо, бастард, судя по озлобленной усмешке и враждебному настрою) подошёл сзади и открыл дверь, пропуская Томми внутрь.   Томми поднялся по короткой шаткой лестнице. Он не спешил, поднимаясь по ней, каждый его шаг был медленным и размеренным.   Зильфа Ли ждала; её острые голубые глаза сверкали мудростью прожитых лет, но веснушчатая кожа и тёмные волосы намекали на юность, так и не покинувшую её тело.   Томми снял свою кепку с козырьком в присутствии матриарха Ли, словно признавая её статус — не с почтением, а с вежливым уважением человека, которому не нужны были никакие претензии.   Он сел напротив неё на стул, казавшийся слишком маленьким для него; его протестующий скрип разорвал тишину между ними. Между ними стоял стол, заваленный безделушками, картами таро и мешочком чайных листьев.   Также — потрёпанной Библией.   Томми едва не закатил глаза.   (О, как он ненавидел религию, этот опиум для народа, заставляющий всех трудящихся думать, что их бедность и страдания — это испытание веры.)   — Положи руку на Библию, — сказала Зильфа Ли, протягивая священную книгу.   Томми не дрогнул, не моргнул.   — Я не верю, — бесцветно произнёс он.   — А во что ты веришь? — Спросила она с таким едва уловимым вызовом.   Томми не ответил.   Было лишь два случая, когда он входил в церковь и что-то чувствовал.   Первый — в детстве, когда его дед (который покончил с собой за несколько лет до того, как мать Томми тоже наложила на себя руки) поставил его на голые колени перед алтарем и велел ему всю ночь молиться вслух — без еды, воды, сна, и если бы он на секунду прекратил читать молитву, то получил бы ремнём.   Дед Томми и сам был не особо набожен, он был просто жестоким и искал предлог, чтобы вывести Томми на задний двор и отлупить.   Во второй раз он почувствовал что-то в церкви только прошлой ночью: её карие глаза, смыкающиеся ресницы, её мягкие губы, этот розовый ротик, эта нервная дрожь в горле. Как её пальцы обхватили его подбородок и притянули к себе, такие застенчивые и такие уверенные. Он ощущал её неопытность по тому, как она двигалась в ответ на его движения, чувствовал сладость её дыхания и слышал, как в тишине бьется её сердце.   Оба его опыта (мучительное наказание мальчика и сладкая награда мужчины) оставили у него пересохший язык и сухие легкие.   Так во что же верил Томми?   Что ж, это никого не касалось.   Заметив его безразличное выражение лица, Зильфа Ли снова положила Библию, благоговейно обхватив её пальцами.   — Но я бы не пришёл сюда лгать, — счёл нужным сообщить ей Томми. — Эта война уничтожит всех нас.   Женщина даже не дрогнула.   Её взгляд, по-прежнему пристальный, теперь стал чуть более любопытным. В нём было что-то хищное, но в то же время усталое. Этот взгляд видел худшее в мужчинах и ещё не пресытился этим.   Томми немного наклонился вперёд и, растягивая слова на своём ирландском цыганском диалекте, произнёс: — Из-за бомбы в машине, мог погибнуть мальчик, и молодая женщина вместе с ним.   Она рассмеялась, и этот смех, наполненный мрачным весельем, был резким и трескучим.   Синева глаз Томми вспыхнула. — На войне дети и женщины неприкосновенны.   Зильфа фыркнула. — Все вы, мужики, ведёте себя как бабы да дети.   — Я говорю: «Довольно». — Его рука плавным движением достала из кармана пиджака пулю — холодную и тяжёлую, стальную смерть.   Он положил её на стол между ними, блестящая поверхность ловила мерцание свечей. И вот она лежала посреди её безделушек.   Зильфа протянулась к ней, её голубые глаза сузились, когда она провела пальцем по выгравированному имени на поверхности пули.   БИЛЛИ КИМБЕР.   — Я думала, вы союзники, — сказала она, её слова были сухи, как пыль.   Томми на мгновение замолчал.   Затем он едва заметно пожал плечами. — И я собираюсь предать его.   — Неудивительно, что ты не касаешься Библии.   — У меня есть причины желать ему смерти, — невозмутимо ответил Томми.   Из её горла вырвался тонкий, горький смешок. — Твои причины — это жадность и амбиции?   Томми не ответил.   (В планы никогда не входило убивать его. Изначально Томас Шелби планировал лишь ограбить его до нитки; подбить парней Ли устроить хаос на следующих скачках, создав шумиху для отвлечения внимания, чтобы Острые козырьки могли украсть регистрационные документы и разрешения у очкастого бухгалтера Кимбера, обеспечив семье Шелби монополию на скачки и ставки в Бирмингеме.   Но планы изменились.   «Я не могу работать на тебя», — прошептала ему Фрэнни Рипли прошлой ночью. И когда он спросил её почему, она ответила: «Потому что я в ужасе».   Но это не означало, что Томми изменил весь план из-за трёх слов, произнесённых девушкой в церкви. Это было бы бессмысленно. И это делало бы его некомпетентным как закаленного стратега.)   — Хочешь переметнуться? — Протянула Зильфа, всё ещё вертя пулю в пальцах.   — Мне нужны твои парни.   В её глазах мелькнул скептицизм, который мог бы разрезать стекло. — Для чего?   — Их мозг не Кимбер, — поделился он. — Скачками заправляет один местный. Я собираю умных людей, но мне нужны и сильные. Твоим парням следует знать, что мы знаем победителя каждого третьего заезда до их начала. Больше не нужно заниматься грабежами — это верное дело.   Зильфа недоверчиво прищурилась. — Ты приходишь сюда и хвалишься, что придашь кого-то и тут-же предлагаешь тебе доверять?   Томми откинулся на спинку и указал пальцем на них двоих. — Мы родственники по матери.   Она посмотрела на него с лёгким удивлением.   И вот он снова заговорил на своём мягком родном языке, и цыганские слова слетали с его губ, словно сотканные из теней и шёлка:   — Предлагаю поговорить о семейных делах.   Когда Томми вышел из фургона, заручившись поддержкой, он увидел довольно нетерпеливого Джонни Пса.   — Ну что? — Торопил его мужчина пониже, приноравливаясь к темпу Томми, когда они оба выходили из табора.   — Всё в порядке. — был его краткий ответ.   Джонни моргнул, глядя на него. — В порядке?   — В порядке, — повторил Томми, зажимая сигарету между губами. — Теперь мы едем на Ковентри-роуд.   — Что там, Том?   Томми просто чиркнул спичкой, закурил сигарету, выпустил дым и сказал: — Портновская, Джонни. Вот и всё.

∘₊✧──────✧₊∘

  Утренний свет, тонкий, как шёлк, проникал сквозь высокие окна «Рипли Файн Портфолио», смягчая очертания всего, что находилось внутри: кожаных кресел, деревянных полок, рулонов синей и серой ткани.   Свет также озарял светлые волосы Фрэнни Рипли, оставляя мягкий ореол вокруг её лица.   Она только что вернулась с прогулки с Исайей и теперь стояла за прилавком, складывая отрез кремового шёлка.   (Хотя мысли её были далеко, всё ещё застрявшие в тихом пространстве между здесь и сейчас и мягким воспоминанием о поцелуе. В ней была беспокойность, которую утренняя исповедь не смогла усмирить — какая-то хрупкая тревога в дрожании её пальцев, в том, как её щёки внезапно заливал румянец, в том, как она то и дело бросала взгляды на дверь магазина, будто ожидая, что что-то изменится.)   Гарольд Рипли, её отец, стоял неподалёку от неё, его седеющие волосы были взъерошены, а очки опасно балансировали на переносице.   Он опирался на трость, его лоб был нахмурен от беспокойства, пока он смотрел на свою дочь — Франческу, его милую девочку, которая теперь казалась такой маленькой, такой хрупкой под тяжестью всего этого.   Гарольд, конечно, знал о том, что случилось с Уильямом. Вчера вечером молодой человек пришёл в магазин и спросил о Фрэнни с неизменным печальным блеском в глазах. Гарольд сообщил ему, что она молится в церкви, на что тот с нежностью улыбнулся.   Было достаточно легко предположить, что происходит: поездки в Лондон, больной отец, банковская империя, нуждающаяся в возвращении блудного сына из трущоб Бирмингема.   Уильям уезжал.   Гарольд вспомнил потерянный взгляд Франчески, когда она вернулась в магазин после церкви. Как были приоткрыты её губы, как в карих зрачках застыло странное недоверие, как она все время сжимала руки.   (Он, естественно, предположил, что такая реакция была вызвана тем, что его дочь не могла осознать, что такой человек, как Уильям Чэпмен, ушел.   Должно быть, именно поэтому она всё время оглядывалась на дверь магазина, словно ожидая, что кто-то вернется в её жизнь. Должно быть, именно поэтому она ушла молиться так рано утром — как женщины во время войны, молящие Бога о возвращении своих возлюбленных.   Ей еще предстояло как следует поговорить об этом, но Гарольд достаточно хорошо знал свою дочь, чтобы понять, когда она испытывает эмоциональное потрясение. Было что-то такое в том, как она двигалась сейчас, что-то уравновешенное и в то же время бесконечно беспокойное.   Она всегда была девушкой, живущей в промежутках: между смехом и вздохами, между тем, что она хотела сказать, и тем, что она говорила на самом деле, между тем, что она чувствовала, и тем, что она утверждала, что чувствует.)   — Франческа, — начал Гарольд с нежностью в голосе. — Я думаю, тебе стоит взять выходной. Ты достаточно потрудилась на этой неделе, и, ну, с Уильямом…   Фрэнни подняла голову, её глаза были широко раскрыты и простодушны. Она улыбнулась ему такой улыбкой, от которой всё её лицо осветилось, и, протянув руку, похлопала по краю прилавка, словно желая заверить его, что всё в полном порядке.   — Всё хорошо, папа. — Пообещала она.   Хотя «хорошо» было не совсем подходящим словом.   Фрэнни могла честно сказать только то, что ей не грустно. Конечно, где-то в глубине всё ещё теплилась грусть, но она затаилась в какой-то полости её скелета. Уильяма она действительно любила. И теперь Уильям ушёл. И, ну, это было нормально.   Так и должно было быть.   Она поцеловала кого-то другого прошлой ночью, сразу после его ухода. И тот поцелуй, мягкий и мимолётный, имел другой вкус.   Вкус возможности. Чего-то... настоящего.   Выражение лица Гарольда колебалось между беспокойством и нежностью. Он легко постучал тростью по деревянному полу. — Эмоциональные тяготы так же тяжелы, как и физические. А может, и тяжелее. Я тебя этому учил. Так что тебе нужно отдохнуть. Сегодня не нужно беспокоиться о магазине.   Фрэнни закусила губу, ощущая его волнение. Он был хорошим отцом, и она любила его за это, но иногда его тревога была как густой туман, сквозь который она не могла дышать.   — Папа, Эйнсворты прислали нам щедрый аванс за свой заказ, — напомнила она ему. — Мы только наполовину закончили с костюмами. Мы же не можем их подвести, правда?   Гарольд немного сдался при виде её улыбки до ушей и поддразнивающих глаз. Помогло и то, что она была права — аванс за заказ, конверт с шестьюдесятью фунтами, помог им оплатить свет в лавке и отопление верхнего этажа.   Они были обязаны Эйнсвортам не меньшим, чем совершенством и профессионализмом.   — Ты иди в заднюю комнату и доделай костюм шафера, а я займусь прилавком, — предложила Фрэнни. — Так ты не будешь отвлекаться.   Гарольд замешкался, его взгляд смягчился, когда он посмотрел на неё. — Что ж, если ты уверена, — пробормотал он, одарив её обеспокоенной улыбкой. — Тогда я оставлю тебя в покое. Но не переутомляйся, Франческа.   Она просто улыбнулась ему.   И Фрэнни действительно сдержала обещание не перетруждаться, но это было скорее связано с тем фактом, что в будние дни посетителей никогда не было слишком много.    Примерно через полчаса Фрэнни стояла рядом с довольно беззубым стариком, помогая ему выбрать галстук; шёлковый, насыщенного бордового оттенка, который шёл его мягкой, пергаментной коже.   Она улыбнулась ему, забрала деньги, пробормотала, что галстук идеально подходит к его цвету лица, а затем посмотрела, как он ковыляет к двери.   Через десять минут после этого снова зазвонил колокольчик над дверью.   Фрэнни, склонившаяся над листом поставок, подняла глаза и увидела фигуру, которая всегда маячила на периферии её жизни – ту же фигуру, которая в последнее время, казалось, занимала всё её пространство.   Томми Шелби.   Его пристальный взгляд встретился с её, и весь мир сузился до этого единственного мгновения, до этого единственного разделённого взгляда.   Томми не улыбнулся, но было что-то в его сжатой челюсти, в том, как он смотрел на неё, в том, как на мгновение поджались его губы, что заставило её сердце забиться чуть быстрее.   Она почувствовала, как к щекам прилила кровь, а на плечах и шее выступил жаркий румянец.   (С ним всегда было так; это притяжение, эта тихая, магнитная сила, которая одновременно пугала и восхищала её. Но такого сильного чувства она не испытывала с довоенных времён, когда была влюблённой девочкой, чья жизнь вращалась вокруг романтических перспектив.)   Наконец, он заговорил: — Есть для тебя работа.   Фрэнни моргнула, нахмурив брови. — Эм... Счета?   — Нет. — Он рассеянно постучал костяшками пальцев по прилавку.   Она вздохнула, лишь слегка позабавившись.   Разве не вчера вечером, когда они сидели в той пустой церкви, Фрэнни сказала, что не будет работать на него? Но что она будет рада помочь ему с ведением бухгалтерии?   — Ты меня не услышал, да? — спросила она.   — Я бы продолжил, если бы ты позволила закончить.   — О, тогда, пожалуйста, — сказала она мелодичным голосом, почти напевая. В глазах появился тот поддразнивающий блеск, очень милый и игривый. — Продолжай.   Томми слегка наклонил голову в притворном одобрении, не отрывая от неё пристального взгляда. — Очень любезно с твоей стороны.   Она улыбнулась, слегка изогнув губы в непринуждённой улыбке.   (Её сердце бешено колотилось.)   Внезапно Томми заговорил снова, его голос стал немного серьезнее, но и немного мягче. — На скачках ты сказала, что не помнишь шестнадцатилетие Ады.   Фрэнни замерла. — Ну, только торт.   — Помнишь, как планировала его?   — Планировала торт?   Он провёл языком по внутренней стороне щеки. — Вечеринку.   — Э-э, да... — она поморщилась от смутных воспоминаний о том, как взяла всё в свои руки, беспокоясь о каждой детали, как маленький генерал, командующий непослушной армией. — Мне больше не давали ничего планировать.   — Ну, ты мне нужна.   Пауза.   Фрэнни уставилась на него.   Томми снова постучал по прилавку: — Будет свадьба.   — Чья свадьба?   — Ты её спланируешь? — спросил Томми на этот раз без обычной загадочности.   — А ты скажешь, чья? — Она не хотела показаться кокетливой, но это была естественная реакция женщины, годами слушавшей мужчин, которые никогда толком не отвечали на её вопросы.   Вместо того чтобы сразу ответить, он бросил взгляд в окно, где в раннем утреннем свете околачивался Джонни Пёс с зажатой в зубах самокруткой.   — Джонни Пёс снаружи, — сказал он. — Он поможет тебе с планированием.   Томми имел в виду: «Он позаботится о твоей безопасности».   Но Фрэнни не уловила смысла его слов, как и того факта, что Томми просто предположил, что она согласится на эту внезапную свадебную затею.   Ей запомнилось только одно.   — «Джонни Пёс»? — ахнула она.   Томми приподнял бровь, глядя на неё, выражение его лица было бесстрастным, хотя в нём и сквозила насмешка. — Ты говоришь так, будто он Чарли Чаплин.   — Ну, такие девушки, как я, не встречаются с Чарли Чаплином, — сказала Фрэнни, тихо смеясь. — Но некоторые из нас встречают Джонни Пса.   Он что-то промычал в знак согласия.   Фрэнни, любопытствуя, наклонилась через прилавок поближе, чтобы задать Томми вопрос, её внезапная близость снова заработала ей приподнятую бровь.   — Это его настоящее имя, Джонни Пёс? — спросила девушка, подперев подбородок сцепленными руками.   — Нет, — Томми понизил голос, словно раскрывая секрет. — Его мать посадила его на пришвартованную лодку, когда ему было несколько часов от роду. У неё было семеро детей на руках, о которых нужно было заботиться, и муж, умерший от чахотки. Но тот мужчина, которому принадлежала лодка, ненавидел цыган. Всех, включая младенцев. Поэтому он посадил Джонни в корзину и отправил его вниз по реке. В конце концов Джонни оказался во водосборном бассейне и был воспитан бродячими собаками. И с тех пор, он стал Джонни Псом.   Тишина.   Фрэнни разинула рот. Но потом она замолчала, слегка прищурившись. — Это правда?   Его губы слегка дрогнули.   Фрэнни смущённо рассмеялась, чувствуя себя очень глупо из-за того, что почти поверила в это. Она опустила взгляд на прилавок, словно пытаясь скрыть своё смущение.   Томми наблюдал, как она склонила голову, как внезапная волна девичьей неловкости окрасила её щёки застенчивым румянцем. Её светлые волосы, словно шёлк, ниспадали на плечи. Он заметил лёгкую дрожь в её горле — этот хрупкий пульс смущения под гладкой бледной кожей.    (Зрелище это пробудило в нём что-то нежное; что-то очень мягкое и вовсе не мимолётное. Было странно чувствовать такую мягкость. Чужеродную для него теперь. До Франции это чувство наверняка расцвело бы в глубине его живота.)   Когда Фрэнни снова подняла взгляд, она увидела, что Томми молча смотрит на неё.   Они оба прекрасно понимали, насколько близко стоят друг к другу, и единственным препятствием между ними был прилавок.   Она с трудом сглотнула и подумала, не заговорит ли он наконец о поцелуе...   Внезапно Томми медленно, намеренно, как умел только он, поднял указательный палец и постучал им по своей губе.   Фрэнни замерла, её взгляд метнулся к его губам, где самое непринужденное прикосновение теперь служило самым интимным приглашением.   — Э-э, — её лицо покраснело. — Томми, э-э, мой папа здесь. В задней комнате.   Щека Томми слегка дернулась в едва заметной улыбке. — У тебя что-то на...   — О, — Фрэнни резко выпрямилась, теперь ужасно смущённая при мысли о том, что она только что ела; мороженое с Исайей.   Прежде чем она успела стереть след, Томми протянул руку через стойку, с кажущейся непринуждённостью и жесткостью. Его большой палец, немного холодный на ощупь, провёл по её розовому рту и стёр мнимое пятно.   Его действие было коротким, но эффектным.   Она уставилась на него.   — Ты поможешь мне? — снова спросил он низким голосом, пристально глядя на неё.   — Да, — пробормотала Фрэнни.   На мгновение воцарилась тишина, прежде чем Томми наконец дал ей ответ. — Это свадьба Джона.   — Джона... то есть, Джонни Пса?   — Нет, — тихо сказал он. — Нашего Джона.   Сердце Фрэнни затрепетало в груди. — Ты позволяешь ему жениться на Лиззи?   — Что-то вроде того.   Её светлые брови нахмурились. — Что это значит? Он любит Лиззи.   — Разве? — равнодушно промычал Томми.   — Он теперь любит кого-то другого?   Он не ответил.   Она наклонила голову, воздух между ними наэлектризовался. — А что случилось с твоим стремлением быть честнее?   (Это было первое серьезное упоминание, которое кто-либо из них сделал о прошлой ночи. И хотя она имела в виду их разговор, а не поцелуй, все равно казалось, что это одно и то же.)   — А я разве не честен? — Томми слегка приподнял бровь. — Я ведь не солгал, не так ли?   — А у меня... — она запнулась. — ...действительно что-то было на губе сейчас?   Мгновение тишины.   Взгляд Томми задержался на ней, прежде чем он ответил честно: — Нет.   (Он прикоснулся к ней просто для того, чтобы прикоснуться к ней.)   Фрэнни отвернулась от него, прикусив нижнюю губу, шея её порозовела; она была похожа на девочку с картины.   — Видишь? — снова ровным голосом спросил Томми. Но в его голосе промелькнуло что-то более мягкое. — Я честен.   — Да, ты честен в своей лжи, — легко поддразнила она, глядя на него.   Томми пожал плечами в молчаливом согласии.   Он не мог претендовать на совершенство.   (Фрэнни всегда считала его таковым).   Затем, словно время поджимало, Томми сунул руку во внутренний карман пальто и вытащил конверт, протягивая ей. Он был толстым и тяжёлым.   — Томми, нет, — прошептала она, качая головой. — Я же сказала тебе. Я помогаю. Я не устраиваюсь на работу. Ты мне не платишь.   — Это не я тебе плачу, — солгал он, всё ещё держа конверт, чтобы она взяла. — Это приданое девушки.   — Тогда оно принадлежит Джону.   Взгляд Томми смягчился, в его глазах промелькнула искорка веселья. — Мы с её тётей договорились, что деньги пойдут на свадьбу. Она попросила меня найти организатора. Вот чего она хочет.   Фрэнни замешкалась, наблюдая, как он кладёт конверт на деревянную поверхность.   Она робко провела по нему пальцами.   — Ладно, — в конце концов прошептала она.   — Хорошо, — Томми кивнул в сторону двери. — А теперь, хочешь познакомиться с Чарли Чаплином?   Фрэнни усмехнулась, следуя за ним к выходу.   Она была так взволнована Томми, так восхищена самой перспективой свадьбы и так заинтригована Джонни Псом, что забыла сказать отцу, что уйдёт на весь день.   Но ей не нужно было ничего ему объяснять.   Потому что Гарольд Рипли, о чём она не подозревала, слушал весь их разговор из соседней комнаты.   И когда Фрэнни и Томми вышли на улицу, Гарольд вышел в переднюю часть магазина и остановился за прилавком, чтобы взглянуть в окно.   Сквозь стекло он мог видеть, как его дочь приветствовала Джонни Пса широкой улыбкой и дружескими любезностями, что явно удивляло цыгана.    И он увидел Томми, стоявшего чуть поодаль от них двоих, его пронзительные голубые глаза смотрели на Фрэнни так, что Гарольд замер — как будто она была первым весенним лучом солнца.   (Могут ли жёсткие глаза быть такими мягкими?)   Мужчине пришлось на мгновение отвести глаза, и когда он это сделал, его взгляд упал на прилавок. Там, нетронутый, лежал конверт, простой белый и увесистый, с надписью «СВАДЬБА», нацарапанной на лицевой стороне.   Гарольд нахмурил брови.   Внутри него шевельнулось узнавание.   Почерк был знакомым... с закольцованной буквой «Д».   Это был тот же почерк, что и в авансовом платеже Эйнсвортов, которое пришло всего несколько дней назад, в тот же день, когда Гарольд должен был оплатить счёт за газ и налог.   Он снова посмотрел в окно на Томми, который стоял, прислонившись к столбу, засунув руку в карман и зажав в зубах сигарету, и не сводил глаз с Фрэнни.   — Итак, погоди, — начала говорить девушка, продолжая мягко улыбаться. — Когда будет свадьба?   Томми слегка фыркнул.   Джонни пожал плечами. — Через несколько часов?   Её лицо вытянулось. — Что?

∘₊✧──────✧₊∘

  Жужжание полудюжины двигателей стихло, когда машины медленно остановились посреди грязной дороги.   Звук ботинок, скребущих по гравию, эхом разносился по округе, когда Острые козырьки выходили из своих машин. Густой и влажный воздух лип к их пальто и шеям. А дорога под их ногами была не более чем неровной и грязной тропой, ведущей в самое сердце враждебного цыганского табора, туда, где вскоре должна была закончиться война.   Джон Шелби выскочил из машины с присущей ему дерзостью, не дожидаясь, пока Скадбот заглушит двигатель.   И всё же в нём чувствовалось какое-то беспокойство. Почти юношеское. Его пальцы работали с методичной быстротой, проводя лезвиями двух больших, сверкающих ножей друг о друга, их кромки шептали острыми звуками, пока он готовился к бою.   Томми и Артур обменялись взглядами. Это был братский, понимающий взгляд, который обходится без слов.   — Готовы? — голос Томми прорезал воздух, властный и повелительный.   Последовавший за этим ропот был подобен эху решимости самого Томми; негромкий гул одобрения со стороны мужчин, стоявших по бокам от него.   Но взгляд Томми остановился на его младшем брате. — Джон, ты готов?   Джон, на мгновение потерявшийся в остром блеске своих ножей, моргнул и поднял глаза. Он небрежно пожал плечами и тихо произнёс: — Да, я готов.   Артур шагнул вперёд, протягивая фляжку. — Вот. Выпей, брат.   Джону никогда не требовался предлог, чтобы выпить, тем более перед дракой. Он выхватил фляжку из рук Артура, запрокинул голову, закрыл глаза и сделал большой глоток. Знакомый обжигающий вкус виски прогнал тревогу из его груди.   Вернув фляжку, он заметил, что все смотрят на него.   Все козырьки.   И хотя тишина была очень напряженной, почти осязаемой, никто из них не пытался заговорить. Это было видно по тому, как они стояли, как будто Джон только что стал предметом их тайных размышлений, а их ожидания легли тяжким грузом на его плечи.   — Что? — Джон фыркнул, покусывая деревянную зубочистку. — Что вы все на меня вылупились?   И снова никто не произнес ни слова.   Томми раздавил сигарету ботинком и кивнул в сторону далёкого лагеря Ли. — Ладно. Пошли.   Они начали двигаться, синхронно стуча сапогами, но Джон, который теперь был почти в середине группы, почувствовал дрожь беспокойства. Взгляды мужчин все ещё были прикованы к нему, их взгляды скользили по нему, как иглы по ткани.   — Что? — раздражённо переспросил Джон.   Снова никакого ответа.   Они продолжали идти по утоптанной тропинке, а вокруг простирался дикий, необузданный пейзаж: выжженные поля, поросшие пожелтевшей травой, несколько чахлых кустарников и искривлённые деревья, тянущиеся к небу, словно костлявые пальцы.   Топот их сапог продолжал эхом разноситься по округе, пока они приближались к лагерю Ли, где уже можно было разглядеть вражеских цыган, сгрудившихся, как змеи в гнезде, с прищуренными глазами, скрещенными, державшими оружие, руками.   — Томми, что ты задумал? — хрипло спросил Джон, щурясь на дальнюю шеренгу мужчин Ли. Волосы на его затылке встали дыбом — Мы все как на ладони.   Томми ничего не ответил.   И, как это часто бывало с Томми, молчание говорило громче любых слов.   Но затем в тишине раздался высокий и знакомый голос, отвлекший Джона от тревожного горизонта:   — Джон!   Все они наблюдали, как Франческа Рипли вышла из вражеского лагеря, словно летний ветерок, рассекающий удушающую жару.   Лицо девушки появилось среди лиц мужчин Ли; она предстала перед ними в ярком сиянии золотистых волос и развевающемся нежно-розовом платье.   Её изящная фигурка без усилий скользила сквозь толпу мужчин Ли, словно птица, пролетающая сквозь заросли, не тронутая протянутыми к ней метафорическими руками.   Её движения были грациозными, но торопливыми. А глаза широко раскрытыми и встревоженными.   При виде неё Джон напрягся, в его груди вспыхнуло сильное беспокойство, когда он задался вопросом, почему она была здесь, почему она была так близка к опасности.   — Фрэнни? — спросил он, прищурившись и делая шаг к ней.   Она уже шла к нему, сжимая в руках планшет и ритмично постукивая каблучками по гравию.   Но когда она подошла ближе, стало ясно, что в выражении её лица не было ни страха, ни беспокойства, только раздражение.   — Где ты был!? — спросила Фрэнни, раскрасневшаяся от беготни за весь день. — Свадьба вот-вот начнётся!   Слова повисли в воздухе на долгое мгновение, диссонирующие и абсурдные.   Свадьба?   Глаза Артура закрылись.   Джон, ошарашенный, повернулся к братьям. — Какая ещё свадьба?   Томми метнул Фрэнни взгляд, полный той остроты и точности, что была ему присуща.   Её рот округлился в форме буквы «О».   — Ну что ты, Джон, — начал Томми бархатным голосом, — если бы мы сказали, ты бы не пришёл.   — О какой чёртовой свадьбе она говорит? — повторил Джон, хотя всё уже вставало на свои места. — И что она вообще здесь делает?   Томми бросил взгляд в сторону лагеря Ли, а затем наклонился к нему и тихо заговорил.   — Послушай меня, в семье Ли есть девушка, — объяснил он, медленно, обдуманно выговаривая слова, обхватив ладонями затылок Джона. — Она малость чокнутая, и её хотят пристроить.   Глаза Джона расширились от ужаса.   — Вот чёрт! — быстро выпалил младший Шелби. Он отпрянул, словно собираясь сбежать от самой этой затеи, но его удержали мужчины.   Артур застонал, хватая его за плечи. — Джон, успокойся!   — Джон! — Томми схватил его за лицо.   — Ты не имел никакого чёртова права, Томми! — Джон метался, выплёвывая слова.   — Ш-ш-ш. Эй, послушай меня! Послушай! — Успокаивающе говорил Томми, намеренно замедляя речь, чтобы до него достучаться, заставить увидеть безупречную логику этого плана. — Девушке нужен муж, а мужчине — жена.   — Нет, Томми. Я никогда не женюсь на какой-то... — Джон дрожащей рукой схватил Томми за воротник и притянул к себе, так что они почти соприкоснулись лбами. — На какой-то грязной мерзкой цыганке!   — Ш-ш-ш. Тише, Джонни, перестань. — Артур вздохнул, стоя рядом с ними. Краем глаза он заметил, как вспышка светлых волос внезапно исчезла.   Артур немного повернулся.   Фрэнни склонилась над засохшим и умирающим кустом. Её пальцы, тонкие и нежные, работали очень терпеливо, пока она искала и срывала цветы.    Цветы перед ней были не элегантными, трудноуловимыми, колючими. Нет, это были бледные, невзрачные соцветия, хрупкие в своей скромности, с трудом распускающиеся в мире, который требовал большего.   Она собирала их осторожно, благоговейно, словно в их безмолвном смирении была какая-то тайная красота.   Несколько мужчин Ли, расположившихся на самом краю лагеря, наблюдали за происходящим; ухмыляясь, без тени стыда. Их глаза следили за каждым её изящным движением, за каждым жестом.   (Они были грубыми, жестокими и бессердечными людьми, закалёнными годами грабежей и разбоев. И из-за этого Франческа Рипли казалась им странным существом: мягкой, непорочной и всё ещё незатронутой насилием, бушевавшим на периферии мира.)   Артур, чье внимание теперь полностью переключилось с беспокойной борьбы Джона на Фрэнни, поймал себя на том, что закатывает глаза при виде явного любования Ли.   — Фрэнни, девочка, ты не найдёшь там роз, — позвал он с долей сухого юмора в голосе. — Иди сюда.   Фрэнни, погруженная в свои тихие грезы, сначала не услышала его, слишком поглощенная тонким искусством сбора цветов.    Когда она наконец-то повернулась на зов Артура, то лишь мельком взглянула на него через плечо. Она бросила на него беглый взгляд и снова сосредоточилась на своей задаче.   Он снова закатил глаза.   — ...Послушай. — Говорил Томми, взвешивая свои слова, пока удерживал Джона на месте. — Я обручил тебя с ней этим утром. Так что, если ты откажешься сейчас, тут разразится адская война, которая сделает Сомму...   Джон снова отпрянул назад.   Томми крепче сжал его шею сзади и продолжил: — ...сделает Сомму похожей на чёртово чаепитие. — Затем он выдохнул воздух через нос. — Но если ты женишься на ней, тогда наша семья и Ли объединятся, и эта война закончится.   Джон, казалось, успокоился, но лишь на мгновение. Его дыхание все еще было тяжелым, а глаза влажными от напряжения.   — Теперь дело за тобой, Джон, — прошептал Томми. — Война или мир?   Прежде чем Джон успел что-то ответить, лёгкий стук каблуков зашуршал по гравию.   Фрэнни появилась перед ними с застенчивой улыбкой на лице. Теперь она держала в руках небольшой букетик цветов, и когда она подошла ближе, легкий ветерок растрепал её волосы, обрамляя их вокруг лица, словно нимб ангела.   Её глаза на мгновение встретились с глазами Томми, когда она проходила мимо него, слегка задев его бедром.   (Его челюсть напряглась.)   Не говоря ни слова, Фрэнни подошла к Джону и аккуратно положила цветок в нагрудный карман его пиджака. Её прикосновение было нежным, как первая весенняя ласка после суровой зимы.   — Она милая девушка, Джон.   Выражение лица Джона оставалось напряжённым.   — Я говорила с ней всего пять секунд, — продолжила Фрэнни, разглаживая лепестки кончиками пальцев. — Но она в таком же положении, как и ты. И она очень красивая.   Джон, конечно, ей не поверил. Потому что Фрэнни видела красоту почти во всём: в каждой девушке, в каждом пустом поле и даже в увядших цветах на скучном кустарнике.   Закончив украшать пиджак Джона, Фрэнни отступила на шаг, нервно теребя руки и внезапно смутившись из-за своего вмешательства.   — Эй, дай-ка и мне один, — голос Артура был грубым, но в нём слышалась игривость — шутка, которая смягчала его суровый нрав.   Фрэнни подошла к нему с бледным цветком в руке и заправила его в карман с нежной точностью.   Остальные Козырьки тоже начали требовать себе цветы, с притворным возмущением и иронией в голосе.   Фрэнни с изяществом раздавала их, всё время улыбаясь. И она рассмеялась, когда Чарли Стронг (который никогда не был склонен к легкомысленным пустякам) передал свой цветок Кёрли, который был более чем рад получить два.   Но когда она подошла к Томми, в воздухе повисло невысказанное напряжение.   Фрэнни протянула цветок, её взгляд был любопытным и игривым, она явно ждала, что он откажется.   Томми не взял его.   Но и не отказался.   Он просто смотрел на неё, слегка забавляясь.   Фрэнни взяла на себя смелость наклониться и сама сунула цветок ему в нагрудный карман. Когда её пальцы коснулись его, она почувствовала, как под её костяшками бьется его сердце (скрытое под его твердой, прохладной оболочкой).   Это было тайное признание, хотя ни один из них не проронил бы о нём ни слова.   Дядя Томми, Чарли, наблюдал за сценой с бесстрастным, всё понимающим видом.   Томми не подал виду.   И вот, с цветами, засунутыми в карманы, как хрупкими символами мира, Острые Козырьки, теперь больше чем когда-либо похожие на семью, двинулись вперёд к ожидающему лагерю.   Фрэнни Рипли шла впереди них с такой лёгкостью в походке, которая никак не соответствовала тяжести этого дня. Она двигалась вперед, её длинное бледное платье струилось, словно шёпот, среди грязной стоянки, а светлые волосы мерцали в угасающем свете, подобно тончайшему золоту.   — Видел бы ты, какое у неё приданое, — пробормотал Артур, наклонившись к Джону и обращаясь только к нему.   Джон окинул старшего брата тем же отстранённым взглядом, что он приберегал для всего, что не касалось его напрямую. — Её что?   — Её отец дарит тебе машину, Джон, — сказал Томми, сунув руку в карман.   Фрэнни, идущая впереди них, на мгновение запнулась, её изящные ножки остановились на неровной земле. Приданым девушки Ли была машина и тот конверт с деньгами?   Она оглянулась через плечо на Томми. — Это очень щедро.   Он пожал плечами с той же ленивой грацией, которая была ему так естественна.   Наконец они добрались до фургона — экстравагантного чудовища из дерева и краски, уютно устроившегося среди ряда других фургонов поменьше, словно король на своем троне.   Это были владения Зильфы Ли, матриарха семьи Ли — той самой женщины, с которой Томми разговаривал сегодня утром.   Джонни Пёс стоял рядом с Зильфой, сохраняя нейтралитет.   Женщина окинула Джона Шелби критическим взглядом ястреба, оценивая его взглядом женщины, которая повидала слишком много мужчин.   Джон беспокойно ёрзнул.   Томми откашлялся, и этот звук прорезал напряжение с точностью пули. — Он годится?   Она изучала Джона ещё мгновение. Затем губы Зилфы приоткрылись ровно настолько, чтобы появился едва заметный намек на улыбку.   — Годится. — Она кивнула.   Собравшиеся мужчины разразились одобрительным гулом, все тянулись похлопать Джона по спине. Младший Шелби, хотя все еще был утомлен и сопротивлялся, поймал себя на том, что смеется вместе со всеми, по-мальчишески вертя в руках зубочистку.   Фрэнни хихикнула, с любовью покачав головой. Но её миг веселья вскоре был омрачён видом мужчин Ли, расставлявших подставки для коленопреклонения в левой части участка.   — Э-э, извините! — раздался девичий, но командующий голос Фрэнни, когда она подбежала к мужчинам, волоча своё изящное платье по грязи с тихим, тщетным протестом. — Можно мы поставим их на правую сторону? Солнце садится справа! Это символично! Это должно выглядеть как «долго и счастливо»!   Козырьки захихикали.   Томми поджал губы, опустив голову.   Зильфа Ли, явно привыкшая к милому, но деспотичному планированию Фрэнни, просто вздохнула и забралась в свой фургон.   Джонни Пёс с содроганием цокнул языком и повернулся к Томми. —Я скажу тебе, Том. Твоя женщина, конечно, добрая, но она чертовски невыносима.   Твоя женщина.   Артур и Джон обменялись взглядами.   Томми, сохраняя невозмутимость, ничего не ответил.   Пока остальные мужчины начали говорить о других делах, его голубой взгляд задержался на Фрэнни чуть дольше.   Исходившее от неё сияние (нежное, слепящее своей чистотой) приглушало резкость всего вокруг. Сглаживало острые углы. Грубость мужчин, грязь под ногами, гудящий воздух — всё это звучало лишь назойливым фоном для тихой яркости её присутствия, выделяя на фоне темноты.   Наконец, после, казалось, бесконечных мелких доработок и приготовлений, настал этот момент.   Свадьба должна была вот-вот начаться.   Семейства Шелби и Ли собрались в свободный круг с правой стороны участка, где солнце вскоре должно было скрыться за горизонтом, озаряя всё действо янтарным светом.   — Вот она, — пробормотал Томми, наблюдая, как будущую невесту, Эсме, ведут к алтарю.   Она была одета в белое и являла собой воплощение юности, хотя неуклюжесть ее шагов на высоких каблуках давала понять, что эта девушка принадлежит открытым полям и земляным равнинам.   Невеста опустилась на колени на скамеечку с подушкой.   Томми быстрым движением запястья вынул изо рта Джона истрёпанную зубочистку и подтолкнул его в сторону алтаря.   — Лучше бы ей не было за пятьдесят...— проворчал Джон, волоча ноги и неохотно направляясь к алтарю, и в его голосе слышались нотки сухого юмора.   Фрэнни не смогла сдержать смешок, но позволила своему веселью утихнуть, когда Джонни Пёс начал проводить церемонию.   Она хотела сосредоточиться.   — Мы собрались здесь сегодня, чтобы соединить в браке этого мужчину, — его заученные слова эхом разносились по участку, вплетаясь в толпу, как молитва. — И эту женщину...   Потерпев неудачу в своей миссии, Фрэнни перестала слушать примерно через секунду.    Потому что краем глаза она увидела, как к площадке подходят двое; знакомая женщина с подведёнными глазами и кудрявыми прядями волос, а рядом с ней – молодая женщина, лицо которой пылало юностью, а чрево вздулось от жизни.   Это была Ада Шелби, её лучшая подруга.   Которую она не видела много недель.   Фрэнни ахнула и, не в силах сдержаться, тут же бросилась к ней, чуть не поскользнувшись на скользкой грязи.   Полли, которая сопровождала Аду, поспешно отошла в сторону, чтобы избежать столкновения.   Но столкновения не произошло, потому что в самый последний момент Фрэнни заметила живот Ады; он был большим, круглым и наверняка чувствительным.   Аде, похоже, было всё равно. Она притянула свою лучшую подругу к себе и крепко обняла, слегка повернувшись так, чтобы её живот оказался сбоку.   Фрэнни быстро ответила на объятия. И её сердце чуть не разорвалось, когда она осознала, как сильно скучала по Аде; как отсутствие одной этой девушки опустошило её так, как никто не мог себе представить.   Подруги стояли так, казалось, целую вечность, пока, с тихим общим вздохом, не разъединились, внезапно вспомнив, где они.   — Я скучала по тебе, Фрэн, — прошептала Ада, широко улыбаясь. Их связь была нерушимой.   — Ах, ты столько пропустила! — прошептала Фрэнни, пока они пробирались обратно в невозмутимую толпу.   — Например, что? — любопытство Ады разгорелось.   Голос Фрэнни звучал заговорщически тихо. — Ну, во-первых, Мэри Саттон развелась с слесарем.   У Ады отвисла челюсть: — Не может быть...   — Да, — Фрэнни кивнула, и глаза ее заблестели от возбуждения, вызванного невинными скандалами. — А Лили Перкинс сбежала в Нью-Йорк, потому что её мать не хотела, чтобы она оставляла ребёнка.   Ада ахнула, прикрыв рот рукой. — Она беременна?   — Видишь? Ты так много пропустила! — Фрэнни рассмеялась легким и мелодичным голосом.   Артур потянулся и схватил Фрэнни за плечо, притянув её к себе так, что она оказалась между ним и Томми.   Это означало, что Томми встал между ней и Адой, гарантируя, что разговор двух девушек будет прерван.   Фрэнни покраснела, поняв, что большая часть речи Джонни Пса прошла мимо неё.   Теперь, когда Фрэнни стояла справа от Томми, его с Адой ничто не разделяло; между ними чувствовалось легкое напряжение, недосказанность.    Томми бросил на сестру короткий взгляд. — Неплохо выглядишь.   Ада ответила маленькой улыбкой.   — ...В гармонии единства, — голос Джонни Пса, словно долгий вздох, пронесся над собравшимися. — Их союз одобрили и почтили своим присутствием и поддержкой обе семьи.   Невеста откинула фату. Под ней показалось веснушчатое лицо, молодое и сияющее, со щеками, раскрасневшимися от брачной церемонии.   Их взгляды встретились, и в этом молчаливом диалоге было взаимное влечение — немое, пьянящее обожание.   Джон ухмыльнулся по-мальчишески и довольно, бросив взгляд на двух своих братьев, которые наблюдали за происходящим с явным весельем.   Губы Фрэнни изогнулись в девичьей улыбке, она наклонилась к мужчине слева от неё. — Они будут так влюблены.   Артур, куда менее склонный романтизировать всё до такой степени, бросил на неё довольно сдержанный взгляд. — Да? Ну разве не чёртово чудо.   Она легонько толкнула его локтем.   — Джон Майкл Шелби, — сказал Джонни Пёс, в его глазах появилось озорство, когда он отклонился от предписанного текста. — Берешь ли ты красавицу Эсме Марту Ли в законные жёны?   Ада Шелби, с невозмутимым выражением внимательности на лице, слушала вполуха.   Её голубые глаза переметнулись с алтаря, где произносились слова, на мужчину рядом с ней. На Томми.   Резкий профиль его лица ловил солнце так, что тени прошлого обретали почти сценическую зыбкость. Они словно скользили по холсту мира, таясь в самой глубине его взгляда.   — Я пришла, потому что Полли сказала о перемирии. — Пробормотала Ада.   Томми промычал: — День в кругу семьи. — Затем он повернулся к ней, слегка прищурив глаза и едва разомкнув губы. — Твой муж не смог прийти?   — Он со мной не разговаривает, — Ада усмехнулась, и у нее вырвался смешок, едкий и горький, как прокисшее вино в погребе. — А если и общается, то зовет меня чёртова Шелби, хотя я теперь Торн.   — Чтобы меня позлить, я уверен.   Ада улыбнулась, довольная тем, что достаточно хорошо знает своего брата, чтобы заметить небольшие изменения в его поведении.   — Боже мой, Томми, — пробормотала она, повернувшись, чтобы взглянуть на него. — Ты что им восхищаешься?   (Ада ощущала тяжесть его напряжения, но и странную, неуловимую причину, благодаря которой, он, казалось, растворял его в себе.)   Томми ничего не ответил.   Он просто смотрел вперед.   Однако Ада знала, что в тишине между ними крылась правда. Томми, несмотря на напряжение, которое он так часто носил как вторую кожу, смягчился.   Его лицо стало гораздо менее бесстрастным, брови менее нахмуренными, челюсти менее сжатыми.    Ада предположила, что причина крылась в этой свадьбе. В союзе, который он так тщательно выстроил; в удовлетворении от еще одной выполненной миссии; в том, что Джон не протестовал против роли разменной монеты.   Всё шло по плану Томми.   Как же ему не смягчиться?   (Хотя на самом деле Томми Шелби смягчился вовсе не из-за свадьбы. Нет, видите ли, виной всему была та блондинка слева от него — Фрэнни Рипли, с ее невинными карими глазами, как у лани, фарфоровой кожей и губами, приоткрытыми от романтического изумления.   Но Ада этого еще не знала.)   Джонни Пёс поднял руку и взмахнул кроваво-красным клинком, сверкающим под небом. — И последняя часть церемонии — слияние двух кровей. Чтобы две семьи стали одной.   Он провёл аккуратную линию по ладони Джона, затем по ладони Эсме. Густые капли их крови заблестели, как два рубина.   Джонни соединил их руки: липкий след жертвенного союза растекался по сцепленным ладоням.   Фрэнни, стоявшая в толпе, слегка побледнела при виде крови, прищурилась и поджала губы, выражая отвращение.   Артур в шутку прикрыл ей глаза.   Полли, стоявшая справа от него, наклонилась и шлепнула его по руке, чтобы Фрэнни могла увидеть самое интересное.   — Объявляю вас мужем и женой! — произнёс Джонни с театральным взрывом, под который толпа зааплодировала. — Давай Джон, поцелуй невесту!   И тогда, с поцелуем, они скрепили клятвы, кровь, союз.   Собравшиеся разразились новыми аплодисментами, на этот раз громче прежнего.   Томми и Артур ухмыльнулись.   Фрэнни, унесенная вихрем всеобщего восторга, звонко рассмеялась — её хрупкий смех стал тихим аккордом в громкой симфонии праздника.

∘₊✧──────✧₊∘

  — Рипли! — Фрэнни повторила громче, перекрикивая музыку, чтобы он точно услышал, и щурясь в ночную темноту, пытаясь понять, дошло ли до него наконец.   — Рип Ли?   — Нет-нет-нет, — она покачала головой, и её льняные волосы заблестели в свете костра. — Я не Ли! Я Фрэнни Рипли!   — Фрэннирип Ли? — молодой человек, цыган, ухмыльнулся, слегка склонив голову набок.   — С чего бы меня звали Фрэннирип?   Вдали тяжёлые удары караванных барабанов эхом вторили ночному пульсу, будто сама земля покачивалась в том же ритме.   Цыгане, эти дети дорог, кружились в своих лучших нарядах. Их одежда была похожа на буйство красок заката. Она свисала с их тел лоскутами ткани и бусами, а обувь была свалена в кучу в стороне.   Женщины с распущенными волосами, вьющимися, как почерневшие виноградные лозы, предпочитали танцевать босиком, отбивая ритм ногами по пыльной земле. Их руки, украшенные звенящим серебром и золотом, плели в воздухе изящные узоры, словно выводя невидимые руны своего языка. Их бедра двигались в ритме, которому их никто никогда не учил, в ритме, который струился по их венам.   Мужчины были не менее завораживающи: высокие и жилистые, их ладони хлопали в такт каждому повороту смычка скрипки и каждому вздоху аккордеона.   Свободный народ.   Прекрасный народ.   Но мужчина, с которым разговаривала Фрэнни, казался довольно трудным в общении, и они уже более десяти минут обсуждали её имя.   — Ли? — спросил он снова.   Томми, наблюдавший за происходящим со стороны, наконец позволил себе подойти и вмешаться, потому что он знал то, чего милая Фрэнни никак не могла понять, а именно, что Эразмус Ли просто дразнил её.   — Нет, — терпеливо нахмурилась девушка. — Рипли. Это староанглийская фамилия. Папа говорит, она означает «лесная поляна» так что, полагаю, в каком-то смысле она цыганская.   — Рип Ли?   Томми вмешался прежде, чем кто-то успел что-то сказать (или повторить). Его холодные пальцы коснулись тёплой кожи локтя Фрэнни, заставив её обернуться, и он встретился взглядом с Эразмусом.   — О, Томми, — она вздохнула с облегчением. — Можешь ему перевести? Кто-то, кажется, сказал ему, что я Ли. И теперь он в этом убеждён.   Томми не стал указывать ей на то, насколько очевидно было, что она не Ли. Она была единственной светлой блондинкой в море чёрных кудрей, единственной девушкой в пастельных тонах, единственным человеком, чей акцент не имел ни единого оттенка ирландского кочевья.   Эразмус усмехнулся, сделав насмешливый поклон в знак приветствия. — Ah, Shelby, so arok thaj fun.   — Dikh them chavos, she's no drom, — сказал ровно Томми, доставая из кармана пачку сигарет и закуривая.   Глаза Фрэнни метались между двумя мужчинами, улыбка не сходила с её лица.   — Is she t'uj o nash?   Томми не ответил. Он чиркнул спичкой, прикурил сигарету и увел Фрэнни, на что она удивленно моргнула.   — Ну? — подтолкнула она.   — Он знает, что ты не Ли.   — Наконец-то, — вздохнула Фрэнни. Затем, склонив голову, спросила: — То последнее, что он сказал. Это был вопрос, да? Почему ты не ответил?   Лицо Томми было бесстрастным, пока он вёл её к столу, за которым сидел; столу, открывавшему вид на всю его семью.   Когда они отошли подальше от Эразмуса Ли, Томми сказал: — Я не знал ответа.   — О? — игриво улыбнулась Фрэнни. — Это для тебя редкость, да?   Он бросил на неё короткий взгляд.   — Ну, и что это был за вопрос?   — Не ты ли сшила своё платье? — солгал он.   Фрэнни оглянулась через плечо на Эразмуса и крикнула польщённое: — Да! — с поднятым вверх большим пальцем, на случай, если он не расслышал или не понял её.   Они с Томми устроились за столиком, он курил сигарету, а она наблюдала за симфонией пьяной радости и безрассудной вседозволенности.   — Ты хочешь потанцевать? — спросила Фрэнни, намеренно избегая его взгляда и сосредоточившись на толпе.   Томми выпустил дым и слегка покачал головой. — Нет.   Она повернулась к нему, на мгновение не говоря ни слова. Но затем всё же произнесла: — Что ж, если ты не танцуешь, то и я не буду.   Его голубые глаза горели в свете костра.   Он сидел так близко, что Фрэнни чувствовала на губах дым от его сигареты. Так близко, что ей удалось поймать мелькнувшую в его глазах усмешку.   Его взгляд говорил: «Потому что мы поцеловались»?   Фрэнни просто посмотрела на свою руку.   Томми проследил за её взглядом.   Его пальцы всё ещё сжимали её изящное запястье, как тогда, когда он вел её сквозь толпу цыган.   Щека Томми дёрнулась, и он позволил большому пальцу провести по точке её пульса на секунду, прежде чем медленно отпустить её.   Фрэнни встала и присоединилась к танцующей толпе; Джон и Артур, казалось, соревновались, кто из них выпьет больше медовухи, а Ада кружилась со всеми, кто соглашался быть её партнёром.   Увидев свою лучшую подругу, Ада пьяно взвизгнула и схватила её за руку, закружив Фрэнни с девичьим смехом.   Томми наблюдал за ними из-за стола; наблюдал, как Ада поит Фрэнни алкоголем, наблюдал, как девушки обнимаются, танцуют, шепчутся и смеются.   Он отвернулся, только когда кто-то сел на стул рядом с ним.   — Раньше она гонялась за тобой по всему городу, помнишь? У неё были такие восторженные глаза, как будто ты был героем кинофильмов. — Промурлыкала Полли, откинувшись на спинку стула и затягиваясь сигаретой. Её глаза, как и его, были прикованы к Фрэнни. — Теперь это ты гоняешься за ней.   Повисла напряженная тишина.   Взгляд Томми лениво переместился на тетю. — Я не гоняюсь за ней.   — Потому что она не убегает, — сухо ответила она. Полли повернулась к нему с понимающим выражением лица. — Но она убежит, Томас. Такие женщины, как она, не ждут вечно. Не тогда, когда все мужчины в Смолл-Хите готовы обеспечить ей хорошую жизнь.   — Хорошей жизни не бывает.   — Это всё, что ты можешь сказать?   Он просто затянулся ещё раз.   — Я больше не могу! — хихикнула Фрэнни, выпив ещё чашку того, что ей дала Ада.   Брюнетка только рассмеялась, взяла пустую кружку и поставила её на ближайший стол. Затем она схватила подругу за руку и снова закружила её, отчего Фрэнни одновременно захихикала и застонала; у неё так кружилась голова, и в то же время она была такой свободной.   — Я так сильно по тебе скучала! — крикнула Фрэнни поверх громкой музыки. — Ты даже не представляешь!   — Я представляю! — напомнила ей Ада. — Потому что я тоже по тебе скучала!   — О, точно! — вспомнила Фрэнни.   В середине танца девушки встретились взглядами.   А потом они снова захихикали.   Их смех продолжался довольно долго, прекратившись только тогда, когда они оба услышали выстрел. Взглянув в сторону, они поняли, что один из парней Ли, пьяный в стельку, целился из дробовика в небо.   — Разве это не опасно?! — спросила Фрэнни, перекрикивая музыку.   Ада пожала плечами. — Думаю, это к ужину попозже.   Фрэнни замерла. — Что?   — Ага. Ну, знаешь, голубь.   На глазах блондинки выступили слёзы. — Я не могу есть птицу, Ада! Они мои самые любимые животные.   — Но... — Ада склонила голову, пока они продолжали танцевать. — Но ты же постоянно ешь курицу.   — Куры — не птицы.   — Да птицы.   Фрэнни запнулась. — Разве?   Ада только рассмеялась, чуть не споткнувшись от смеха. Из ее ноздрей вырвалось фырканье – этот звук заставил Фрэнни тоже рассмеяться.    — Я правда скучала по тебе! — снова сказала блондинка. — Кажется, я вообще не смеялась с тех пор, как ты ушла — по-настоящему!   — Я тоже не смеялась! — сказала Ада.   — Мне столько всего хочется тебе рассказать!   Ада схватила её за обе руки, и они обе закружились в танце, как маленькие девочки на детской площадке. — Так расскажи! Расскажи о книгах, которые читала, пока меня не было! Расскажи о тебе и Уильяме!   — Уил... — Фрэнни покачала головой. — Он уехал, Ада! Вчера! Он ушёл!   — О, нет! — Ада нахмурилась.   — Нет, нет, всё... — Блондинка хихикнула, слегка подпрыгнув и врезавшись в свою лучшую подругу. — Я в порядке! Всё нормально!   Ада замедлила шаг, её хмурый вид не изменился, хоть её глаза и были затуманены выпивкой. — Но он тебе очень нравился. Я знаю, что нравился.   — Ну... — Из-за алкоголя, бурлившего в её жилах, и смятения, бушевавшего в её сердце, Фрэнни не могла контролировать свои глаза. Они метнулись в сторону, за плечо Ады.   Ада нахмурилась и обернулась, проследив за взглядом Фрэнни. Её лицо вытянулось, когда она увидела своего брата Томми, который курил сигарету в самом дальнем углу поляны, его голубые глаза периодически, мельком скользили в их сторону.   Нет, не в их сторону.   В сторону Фрэнни.   — Ты серьёзно? — Ада повернулась и, прищурившись, посмотрела на свою лучшую подругу. — Он?   Блондинка моргнула. — Что?   — Фрэнни, нет. — Слова Ады звучали невнятно, но горели убежденностью. — В детстве это было мило, но сейчас... сейчас это жалко. Брось.   — О чём ты говоришь?   Ада на мгновение замерла, вглядываясь в широко раскрытые карие глаза Фрэнни. Может, она сделала неправильный вывод?   — Ни о чем, — пробормотала брюнетка, коротко усмехнувшись. — Я пойду налью себе еще.   Полли со своего места за столом наблюдала, как ее юная племянница шатается в поисках выпивки, и громко хихикает при каждом недо-падении.   — Скажи Аде чтоб притормозила.   Томми повернулся к Полли и усмехнулся. — Думаешь, она меня послушает?   — Она пила без остановки. — Они смотрели, как она схватила первого попавшегося мужчину и пустилась с ним в пляс. — Она неделями торчала в подвале, чего мы ожидали? Подругу не видела сто лет.   Фрэнни теперь стояла с Артуром, который поил её водой, пытаясь протрезвить.   Ада же напротив, казалось, погружалась в пучину выпивки всё глубже.   — Посмотри на неё, она сейчас взорвется как хлопушка. — вздохнула Полли, поморщившись, когда её племянница начала орать и улюлюкать. — О боже, Томми, прошу.   Томми вздохнул, поднялся со стула и устало подошёл к ней. — Ну всё. Давай, Ада. Пора отдохнуть. Присядь.   — Иди и смотри, Эсме, — позвала Шелби. — Иди и смотри, в какой теперь ты семье.   Фрэнни и Артур оглянулись.   Джон встал со своего импровизированного почётного места, позволив своей новоиспечённой жене соскользнуть с его колен.   Вокруг теперь сформировался неровный круг зрителей.   — И какой теперь человек тут заправляет! — Ада толкнула Томми в грудь, когда он попытался схватить ее. — Посмотри на него! Сам выбирает братьям жен!   — Ада, — рявкнул Артур. — Хватит.   Фрэнни пошла за ним следом, хмурясь.   Ада снова пихнула Томми, на этот раз куда агрессивнее. — Выслеживает родную сестру, словно крысу! И пытается убить собственного зятя!   Полли попыталась удержать её, но Аде удалось ещё раз его толкнуть.   — А теперь он не дает мне потанцевать! Даже на этой чёртовой свадьбе! — закричала она.   — Ада, — Фрэнни подошла к ней. — Давай присядем.   Брюнетка повернулась. — Я хочу, чтобы ты это тоже услышала! Он ужасный! Правда ужасный! А ты лучший человек из всех, кого я знаю! Я...   Джон закатил глаза. — Да сядь ты уже!   — Ада, тише. Тебе нужно успокоиться, — вздохнула Полли.   Ада ахнула от боли, согнувшись пополам.   Под ней раздался булькающий звук.   Фрэнни, подумав, что с её лучшей подругой случился небольшой конфуз, бросилась вперёд, чтобы прикрыть её.   Но это была не моча.   — Вот чёрт, — сказала Полли. — Воды.   Фрэнни повернулась к ней. — Воды?   — О, только не сейчас, Ада! — простонал Артур. — Чёрт возьми, ты умеешь выбирать время!   Семья Шелби, включая Фрэнни, поспешно направилась к припаркованной машине. Томми положил руку на спину сестры и мягко направлял её, игнорируя её мелочное желание отмахнуться от него.   — Сажай её сзади! — крикнула Полли, открывая дверь заднего сиденья и указывая на него. — Ложись, Ада!   Девочка испуганно захныкала, но сделала, как было сказано, позволив брату помочь ей забраться в машину. Устраиваясь, она увидела Фрэнни, стоящую прямо за Томми, её карие глаза были широко раскрыты и полны беспокойства.   — Фрэн, — всхлипнула Ада, протягивая ей руку. — Езжай со мной.   Фрэнни быстро бросилась к Аде, чтобы поцеловать её в щеку и откинуть темные волосы назад. — Здесь нет свободных мест, хорошо? Я поеду с Джоном. Полли и Томми отвезут тебя. Я встречу тебя дома.   — Ну же, — тихо сказал Томми, его рука на мгновение коснулась её талии, отодвигая в сторону. Убедившись, что ноги сестры целиком в салоне, он захлопнул дверь.   — Фрэнни! — крикнул Джон из-за руля своей новенькой машины. — Шевелись!   Фрэнни наблюдала, как он нетерпеливо гладит салон машины. Тревожное чувство кольнуло её – такая восторженность за рулём не сулит добра. — Если я умру, скажешь Аде, что я её люблю?   — Иди. — сказал Томми, и у него дернулась щека.   Она вздохнула: — Ладно. — И, бросив еще один взгляд на него и Полли, поплелась к машине Джона и запрыгнула на заднее сиденье к Артуру.

∘₊✧──────✧₊∘

  Лицо Фрэнни слегка позеленело, а руки были сложены в молитвенном жесте, когда машина с визгом затормозила на неровной дороге.   — Эй! — крикнул Артур, сидящий рядом с ней. — Джон, тише! Спокойней! Тормози мягко и плавно.   — Только так и живёшь, Артур! — захохотал Джон, его ликование было трудно не заметить.   Эсме весело фыркнула.   На лице Джона сияла электрическая ухмылка, когда он повернулся, чтобы посмотреть на своих пассажиров, сидевших на задних сиденьях. Но эта ухмылка погасла, когда он увидел их испуганные лица. — Эй, не надо так драматизировать, чёрт возьми!   — Спасибо вам, Ангелы Божьи, — прошептала Фрэнни, крестик на её ожерелье всё ещё раскачивался при каждом движении, а цепочка отбрасывала тень на её бледную шею.   Артур выбрался из машины и протянул ей руку, помогая спрыгнуть на землю. — Ну вот, мы и приехали.   Затем он помог и Эсме.   — Теперь ты точно трезвая, — легко поддразнила Эсме, глядя на широко распахнутые карие глаза Фрэнни.   — Ты такая храбрая, Эсме, — сказала Фрэнни, почти с завистью, отмечая, что другая девушка не выглядела потрясённой.   Эсме просто улыбнулась ей.   — Хорошая машина, Джон, — заметил Томми, подходя к группе. — Как прошла поездка?   — Отлично, была очень гладкой, — кивнул младший брат.   Фрэнни недоверчиво посмотрела на него. — Может, и гладкая, как дорога в ад!   — Девочки, заходите, — сказала Полли, выходя через парадную дверь и жестом приглашая их войти.   Эсме вошла первой.   — Там ваша сестра рожает, а вы треплетесь о чёртовой машине, — женщина фыркнула, глядя на своих племянников.   — От мужчин тут мало толку, Пол, — напомнил ей Томми, пожав плечами.   — Но мы можем выпить, — сказал Артур.   Томми кивнул. — Верно, идём.   Фрэнни покачала головой, наблюдая, как они уходят. — Вы серьёзно?   Мужчины обернулись к ней.   Она лишь снова покачала головой и вошла в дом.   Полли посмотрела ей вслед, понимая, что Фрэнни хотела сказать. Она повернулась и взглянула на своих трёх племянников: — Но один мужчина здесь должен быть.   Тишина.   Взгляд Томми скользнул между дверью, где только что скрылась Фрэнни, и тётей. — Ты права, Полли.   Она запнулась.   — Фредди должен быть здесь, — сказал он.   Полли бросила на него понимающий взгляд, её тёмные глаза блеснули. — Неужели в твоей груди бьется сердце?   Артур и Джон усмехнулись.   — Перемирие продлится до рассвета, — решил Томми, не обращая внимания ни на чьи слова и реакции. — Клянусь. Пусть Фредди не боится.   Полли улыбнулась и поспешно бросилась обратно в дом. — Ада!   Фрэнни держала свою лучшую подругу за руку, стоя на коленях рядом с ней, и что-то бормотала, пытаясь успокоить её.   — Прости, что я накричала на тебя, — со слезами в голосе сказала Ада. — И что я назвала тебя жалкой. Ты не такая, Фрэн.   — Ш-ш-ш, — Фрэнни одарила её доброй улыбкой.   — Я люблю тебя, — всхлипнула Ада.   — Ох, — Фрэнни прижалась губами к её влажной щеке. — Я тоже тебя люблю. — Она перевела взгляд на Эсме, которая грела воду у огня. — Можешь намочить ещё одну тряпку, пожалуйста?   Эсме кивнула.   И тут вбежала Полли, широко улыбаясь. —Ада! Томми сказал, что до рассвета будет перемирие! Фредди может прийти, он в безопасности! Томми поклялся!   Фрэнни выпрямилась на полу.   Ада тоже выпрямилась, но тут же поморщилась от острой боли и снова легла.   Эсме поспешила к ней с влажной тряпкой и тазом воды.   Через несколько минут, после новых стонов и криков, Ада Шелби начала рожать.   — Продолжай! Вот так. Тужься! — подбадривала Полли, расположившись между расставленных ног племянницы.   Глаза Фрэнни невольно наполнились слезами от звуков боли подруги. — Можно попросить ребёнка сделать паузу?   Полли, прищурившись, посмотрела на неё снизу вверх. — Что?   Ада снова закричала в агонии.   — Она должна так кричать? — спросила блондинка срывающимся голосом.   — Да, это роды!   Эсме, признавая правоту Фрэнни, прижала руки к животу Ады и ощупала его. — Подождите, мне кажется, что что-то не так.   Фрэнни замерла, когда Эсме взглянула на неё. — Почему ты смотришь на меня так, будто я что-то знаю? Я не знаю, откуда я узнала, что что-то не так. Я ничего не знаю! Меня выгнали с урока сестринского дела за смех!   — Ладно, Фрэнни ничего не знает! — Полли пожала плечами. — А что ты знаешь?   — Я у трёх сестёр принимала роды, — был ответ Эсме, свидетельствовавший о её знаниях. — Нам нужно подвинуть её вперёд.   Ада закричала, вены на её бледной шее выступили, а кожа покраснела.   — Ну же, Ада, — уговаривала Фрэнни, положив руки на плечи брюнетки и направляя её вперёд, на колени.   Полли переместилась за спину племянницы и продолжила призывать её тужиться.   — Эй, — прошептала Фрэнни, откидывая назад влажные от пота волосы Ады. — Малыш почти здесь. Почти здесь, Ада. Ещё несколько минут боли, а потом целая жизнь счастья.   Ада захныкала.   — Тужься! — подбадривала Полли. — Раз, два, три!   Два, три, четыре, пять... Артуру Шелби было трудно сосчитать, сколько стаканов виски он только что опрокинул.   Он поднял ещё один стакан, в янтарной жидкости заиграл тусклый свет отдельной кабинки. Весь «Гарнизон» был в их распоряжении, но они всё равно выбрали свой привычный, укромный столик.   В зале было относительно тихо, если не считать тихого потрескивания одинокой сигареты, тлеющей в пепельнице, тихого бормотания его брата Джона и барменши Грейс (которая, возможно, была скорее мифом, чем реальностью, словно существо, высеченное из чего-то потустороннего).   — За прекрасную свадьбу! — провозгласил тост Артур, его слова прозвучали невнятно, как недоученная молитва.   Джон сидел рядом с ним, ссутулившись и смачивая горло виски. Его мальчишеское лицо светилось теплом, вызванным как хорошим настроением, так и праздником.   — Я должен уйти, — пробормотал он, словно опомнившись. — Мне пора. У меня ведь брачная ночь.   — Не-не-не-не, — зацокал Артур, обхватив брата за плечо и увлекая его обратно в кабинку, как упрямого ребенка. — Нет, нет, сиди. Женщины заняты родами. Туда лучше не соваться.   — Думаете, её муж тоже не придёт? — внезапно спросила барменша, поставив их напитки с едва слышным стуком.   — Не, Фредди придёт, — усмехнулся Джон, проводя рукой по коротким волосам — Его ничто не удержит. Томми разрешил ему прийти. Ведь так, Томми?   Грейс двинулась со спокойной стремительностью, словно призрак, уходящий со сцены, когда на пороге кабинки появился Томми Шелби.   Он сел напротив братьев. — Верно. Сегодня я сама доброта.   Джон ухмыльнулся: — Доброта, да?   Артур расхохотался и притянул Джона к себе в грубое, по-медвежьи крепкое объятие. — Знаешь, что Джонни? Думаю, это наша Фрэнни Рипли, наша хорошенькая Фрэн, заставила нашего брата размякнуть.   Томми откинулся на спинку стула, и, хотя его глаза были частично затуманены сигаретным дымом, в них промелькнуло что-то редкое.   Что-то близкое к радости.   Под воздействием большого количества выпитого и дневной суеты Томми почувствовал, как его губы расплываются в улыбке, которую ему не удалось скрыть за сигаретой.   Джон высоко поднял стакан, как солдат, провозглашающий тост за павшего товарища. — Предлагаю выпить за это!   И пока мужчины Шелби осушали свои стаканы, поодаль их сестра, бледная, но сияющая материнской силой, отхлёбывала давно остывший чай.   Тяжесть родов всё ещё висела в комнате, но теперь в воздухе стало легче, как будто завеса между болью и радостью была мягко приподнята.   Её сын (её мальчик, тот, кого она привела в мир) был завёрнут в мягкие, тёплые одеяла и лежал на руках у Фрэнни Рипли.   Фрэнни, с растрёпанными золотистыми волосами и опухшими от множества эмоций глазами, нежно укачивала ребёнка. Она рыдала, её плач был таким нежным, таким полным всепоглощающей любви.   Ирония была очевидна: Фрэнни не вынашивала этого ребёнка, но плакала именно она, словно тяготы родов легли на неё одну.   Полли обменялась взглядами с Адой, в равной степени удивления и раздражения.   — Он такой красивый, — тихий и нежный голос Фрэнни нарушил тишину. Она провела пальцем по лицу малыша: по крошечному носику, мягкой дуге лба, идеальному изгибу подбородка. — Он похож на тебя и Фредди.   Ада могла лишь устало улыбнуться.   Фрэнни перевела взгляд на неё: — Я жадничаю? Ты хочешь снова его подержать?   — Всё в порядке. — прошептала она, с любовью покачав головой. — Он выглядит умиротворённым рядом со своей крёстной.   У Фрэнни перехватило дыхание, а затем снова полились слёзы, на этот раз обильнее.   Но она изо всех сил старалась подавить их, не желая, чтобы её рыдания и вздохи разбудили ребёнка. — Я его крёстная? О, Ада.   Полли раздраженно фыркнула, но в её тоне, когда она бранилась, слышалась глубокая нежность: — Честное слово, хватит реветь, а то ты его чёрт побери уронишь.   Фрэнни яростно покачала головой, и её лицо исказилось в редкий момент неподдельных эмоций. — Я не уроню. Я буду любить его вечно. Со мной он никогда не узнает боли. Я обещаю, хорошо?   — Какая драматичная, — добродушно пробормотала Ада, её глаза тоже были на мокром месте, и, несмотря на все её усилия, из них потекли слезы.   И тут, как внезапная буря после затишья, дверь распахнулась с такой силой, что задрожали стены.   В комнату, спотыкаясь, вбежал Фредди Торн, его лицо пылало от усталости и облегчения.   Он без колебаний опустился на колени рядом с Адой, своей женой. Его губы прижались к её лбу с нежностью человека, сломленного любовью и жизнью.   — Это мальчик, Фредди, — прошептала ему Ада дрожащим, но радостным голосом. Она указала на спящего ребёнка, которого Фрэнни держала на руках.   Глаза Фредди наполнились слезами. Он подполз к Фрэнни, протягивая к ней руки.   Она передала ему малыша и почувствовала необходимость сообщить: — Знаешь что? Я его крёстная.   Фредди рассмеялся сквозь слезы. — Поздравляю. — Слово было простым, но в нём заключалось так много: благодарность, благоговение, обещание чего-то большего, чем жизнь, которую они знали.   — Спасибо, — кивнула Фрэнни. Затем, смущенно вспомнив, что ему выпала куда большая честь, добавила: — И тебя тоже. За то, что ты стал отцом.   — Да уж, ответственность немалая, — пошутил Фредди. Его взгляд не отрывался от малыша, а голос, пока он бережно качал его, был тихим и полным изумления. — Добро пожаловать в этот мир, мой прекрасный сын.    В комнате воцарилась тишина, когда все взгляды, освещённые огнём камина, устремились на спокойную, нежную беседу отца и сына. Это был почти сюрреалистичный момент безмятежности, когда мир, казалось, перестал вращаться.   И тцт, так же внезапно, дверь снова распахнулась.   Но на этот раз вторжение было менее божественным и гораздо более зловещим.   Внезапный грохот сапог, резкие голоса и мигающие значки нарушили тишину, прорезав комнату с жестокостью раската грома.   Голос Эсме, резкий от тревоги, прозвучал первым: — Нельзя входить! Тут только что родился ребёнок!   Рой полицейских протолкался мимо неё, тяжесть их синих мундиров была физическим воплощением холодной, неумолимой руки закона.   Фредди в быстром, отчаянном движении передал ребёнка Аде, его лицо исказилось в беспомощной ярости, когда офицеры набросились на него.   У Фрэнни перехватило дыхание, когда она в ужасе наблюдала, как они схватили Фредди и потащили его из комнаты.   — Не трогайте его! — закричала Ада голосом, сорвавшимся на отчаянный рык.   Полицейские прижали Фредди к стене, его худое тело прогнулось под их весом, но он боролся изо всех сил, его голос охрип от боли человека, разрывающегося между двумя мирами. — Вы забираете меня от моего ребёнка!   — Фредди! — воскликнула Ада.   Полицейские не остановились, им было всё равно, когда они вытаскивали его из комнаты.   Фрэнни и Полли пытались утешить Аду, но мать была безутешна. Она так крепко сжимала младенца, что показалось, будто она готова держать его вечно, ища в нём черты Фредди Торна.   Её рыдания были единственным звуком, который оставался в комнате, и впервые им показалось, что в мире нет места для их счастья.

∘₊✧──────✧₊∘

  Томми в одиночестве сидел за стойкой бара.   Его братья, погрузившиеся в веселье, всё ещё были в отдельной кабинке, их рёв и смех доносились сквозь тонкую перегородку, эти хриплые радостные возгласы нарушали тишину комнаты.   Грейс ушла некоторое время назад.   (Никто из них не знал, что она ушла после того, как сделала телефонный звонок.)   Томми медленно вертел стакан в пальцах, погрузившись в раздумья, его голубые глаза прищурились, глядя на жидкость, словно она могла раскрыть какую-то скрытую истину.   Он думал обо всём, что произошло сегодня: о свадьбе, родах и хаосе.   Затем его мысли, как это часто бывало, обратились к прошлой ночи — именно в это время он сидел рядом с Фрэнни в тихой темноте церкви. Тихий треск свечей, слабый запах ладана, всё ещё витавший в воздухе.   Поцелуй.   Тот поцелуй.   Он был мимолётным, но настоящим. На мгновение, сидя в одиночестве у этого бара, Томми позволил себе вновь ощутить то тепло.   Прикосновение её губ, тепло её тела, и лёгкая дрожь чего-то невысказанного между ними.   (Он не обратил внимания на слова Ады на свадьбе: «Он ужасный! Правда ужасный! А ты лучший человек из всех, кого я знаю!»)   Пока Томми сидел, погруженный в свои мысли, дверь паба распахнулась со всей силой урагана.    Он поднял взгляд и нахмурился, когда его тётя Полли, словно стихийное бедствие, ворвалась в дверной проём, пристально глядя на него с такой яростью, что у него участился пульс.   — Это мальчик, — заявила она, стремительно пересекая зал к нему и постукивая каблуками по полу.   Томми выдавил полуулыбку, новость проникала в сознание, но холодный взгляд Полли заставил его выражение лица дрогнуть, тепло ушло и с его лица. Что-то было не так.   И тут за Полли показалась Фрэнни. Она шла торопливо, лицо исчерчено ещё не высохшими слезами, а руки дрожали, когда она протянула их, чтобы поддержать его тетю.   Улыбка Томми полностью исчезла.   Взгляд Полли был яростным и обвиняющим, и она, наконец, подошла к нему. Прежде чем он успел вымолвить хоть слово, она подняла руки и ударила его.   Первый удар, второй, третий. Она била ладонями крест-накрест по его груди резко и сильно.   — Пол? — спросил Томми, хватая её за руки. — Эй, эй, эй!   Голоса Артура и Джона прорвались сквозь напряжение, послышался стук их ботинок по полу, когда они выбежали из уютной комнатки, оттаскивая Полли назад, их беспокойство за неё смешивалось с необходимостью действовать.   — Полли! — Рявкнул Артур безумным голосом, хватая свою тетю.   Он повернулся к Фрэнни.   Она провела рукой по волосам.   Полли тяжело дышала, её грудь вздымалась от эмоций. Она сверлила Томми взглядом, а её слова были острыми, как зазубренный край. — Но полиция пришла и забрала его отца!   Лицо Томми вытянулось.   Его глаза светились недоумением.   Искренним, чистосердечным.   Лицо Полли исказилось яростью, какую Томми видел лишь раз или два в жизни: — Не смей смотреть на меня так! — Затем, словно чтобы поставить точку, она плюнула ему прямо под ноги    Слюна шлёпнулась о его ботинки, клеймя.   — Ты лжец! — прошипела она.   — Полли, — голос Фрэнни, тихий и хриплый, прорвался сквозь напряжение. — Давай просто уйдём. Давай пойдём к Аде.   Она слегка опустила глаза, избегая взгляда Томми, и шагнула вперёд, чтобы взять Полли за руку и мягко потянуть её к двери.   Томми перевёл взгляд с одной женщины на другую, его выражение лица было смесью растерянности и чего-то более мрачного.   Он открыл рот, словно собираясь объясниться, что-то сказать, но потом просто... промолчал.   Томми стоял там, и его лицо было как чистый холст. Совершенно пустое. Казалось, что в этот момент на его плечи легла тяжесть всего мира.   Фрэнни, дрожащими руками снова потянула Полли за руку, медленно направляя её к двери. Её спина напряглась от усилий, которые она прилагала, чтобы взять себя в руки.   И вот дверь распахнулась, и буря гнева и смятения ушла, оставив Томми снова стоять одного в баре.   Его братья не смотрели на него.   Никто не видел его.   (Впервые за долгие годы Томми ощутил, как ледяная пустота одиночества пронзила его.   Будто ребёнка, поставленного на колени перед алтарём, молящегося всю ночь Богу, который не удостоит его и взглядом.)      

 ——————————————————————

    Не забывайте ЛАЙКАТЬ и ПИСАТЬ ВАШИ МЫСЛИ. Э-э, ладно, итак, во-первых. Это воспоминание. Несколько глав назад Фрэнни говорила о том, что ничего не помнит о дне рождения Ады. И ей не известно, что Томми процитировал её ДВАЖДЫ: один раз, чтобы рассмешить, а второй раз перед тем, как поцеловать её. Ммм… (Кроме того, Томми говорит шестнадцатилетней Фрэнни, что не будет ждать, пока у неё закроются глаза, только для того, чтобы спустя годы сказать ей, что он ждет, когда «закроются глаза Бога».) Также Гарольд думает, что Фрэнни нервничает из-за того, что скучает по Уильяму, в то время как на самом деле наша девочка борется со своим католическим чувством вины и жгучим влечением. Мы могли бы назвать его рассеянным, но этот человек ДЕЙСТВИТЕЛЬНО связал воедино факты о том, что именно Томми посылал им деньги от имени Эйнсвортов. Получается, Гарольд не слишком рассеянный. Кстати, о рассеянности, как вы думаете, Ада знает, что её брат влюблен в её лучшую подругу?   И еще, сколько людей думали, что название главы будет о мистере Томасе Шелби? Хах, Фрэнни — лучшая крестная мать в мире. И она плакала больше, чем Ада...   Следующая глава — пятый эпизод!   До встречи, друзья.

!!!!!!!!!!!!!!!!

https://t.me/+J0kvNhjzqUI4NTdi — телеграмм канал https://pin.it/1PpanE7kH — Эдит по главе.