В последний раз

Кавех вышел из дома Аль-Хайтама, словно вырвавшись из удушающей ловушки, и теперь его шаги отбивали нервный ритм по пыльным улицам Сумеру. Жаркий ночной воздух, который обычно казался убаюкивающим, сейчас лишь усиливал его внутреннее беспокойство. Он шёл быстро, почти бежал, пока наконец не увидел знакомые огни и услышал приглушённый гомон, доносящийся из таверны "Ламбада" — одного из тех мест, где он часто находил утешение, когда реальность становилась слишком давящей. Внутри царила привычная атмосфера: полумрак, рассеиваемый мерцанием масляных ламп, плотные клубы кальянного дыма, низкий гул голосов, смех, перезвон кружек и монотонный перебор струн на каком-то восточном инструменте. Кавех протиснулся сквозь толпу, стараясь не задерживаться ни на ком взглядом, и опустился на свободный табурет за самым дальним, полускрытым в тени столом. Не глядя на трактирщика, он поднял два пальца, означая свой обычный заказ — кувшин местного, крепкого, терпкого вина, которое одним своим запахом обещало забвение. Первая кружка была выпита залпом, с едва заметным вздохом облегчения. Губы Кавеха слегка скривились от горечи, но он тут же наполнил кружку снова. Вторая ушла медленнее, позволяя теплу алкоголя разлиться по венам, притупляя острые углы мыслей. Звон посуды, обрывки чужих разговоров, смех — всё это сливалось в единый, неразборчивый фон, на котором его собственная внутренняя боль казалась ещё более острой. Он пил методично, почти бездумно, каждый глоток был попыткой смыть с себя эту липкую, удушающую вину. Вину за то, что он не может любить, за то, что его сердце не отзывается на те чувства, которые, как он теперь знал совершенно точно, всё ещё жили в Аль-Хайтаме. Эта вина была тяжким камнем на его душе, и Кавех отчаянно пытался утопить её в вине. Он чувствовал себя ужасно, видя эту скрытую тоску в глазах Аль-Хайтама, эту невысказанную боль, и не имея возможности облегчить её. "Почему я не могу?" – шептал он себе, его голос был едва слышен даже для него самого. "Почему он никак не поймет меня?" Кувшин опустел слишком быстро. Кавех жестом подозвал трактирщика и потребовал ещё один, затем ещё, игнорируя предупреждающий взгляд мужчины. Его пшеничные волосы, обычно такие аккуратные, теперь растрепались, одна прядь упала на лоб, прилипнув от пота. Красные глаза, обычно такие ясные и выразительные, начинали затуманиваться, в них появилась эта характерная для пьяного человека муть, смешанная с глубокой печалью. Он опустил голову на стол, чувствуя, как мир вокруг слегка покачивается. В голове шумело, звуки таверны стали более отрывистыми, distorted. Он поднял голову, взглянул на пустую кружку, затем на едва допитый второй кувшин. Ему хотелось больше, ещё больше, чтобы этот шум в голове заглушил всё остальное, чтобы позволить ему просто не думать, не чувствовать. Кавех хихикнул, потом тяжело вздохнул. Его обычно такая живая и подвижная натура сейчас была почти полностью сломлена, лишь остатки привычной взбалмошности пробивались сквозь алкогольное забытьё. Его взгляд расфокусированно скользил по лицам незнакомых людей, по теням на стенах. Он пробормотал что-то несвязное, пытаясь сформулировать мысль, которая упорно ускользала. Рука дрогнула, когда он потянулся за кружкой, промахнулся, и она с глухим стуком упала на стол. Кавех застонал, закрывая глаза, чувствуя, как мир вокруг него начинает кружиться быстрее. Он терял контроль, что, как ни странно, приносило некое извращённое облегчение. Это было легче, чем контролировать боль и вину. В этот момент, когда Кавех уже почти полностью погрузился в пьяное забытьё, в дверях таверны появилась высокая, статная фигура. Аль-Хайтам. Он вошёл без шума, без театральности, просто ступил через порог, и его присутствие, казалось, тут же поглотило часть шума и хаоса. Его изумрудно-голубые глаза быстро оглядели помещение, сканируя каждую деталь, пока его взгляд не остановился на знакомой пшеничной макушке, склонившейся над столом в дальнем углу. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Аль-Хайтам выглядел так же спокойно и невозмутимо, как и всегда, но в его глазах, если присмотреться, можно было уловить тонкую, едва заметную тень. Он неторопливо двинулся сквозь толпу, его шаги были размеренными и уверенными, не задевая никого, словно он был высечен из камня. Проходя мимо столиков, он не обращал внимания на любопытные взгляды, которые притягивала его редкая для таверны собранность. Когда Аль-Хайтам подошёл к столу, он остановился. Не произнёс ни слова. Просто стоял, его мощная фигура нависла над Кавехом, создавая тень. Он окинул взглядом кувшины, кружки, оценил степень опьянения Кавеха. В его глазах не было осуждения, лишь спокойное, почти клиническое наблюдение. Затем он повернулся к трактирщику, который уже привычно приблизился, видя эту знакомую сцену. — Счёт, — произнёс Аль-Хайтам, его голос был низким и ровным, без малейшей нотки раздражения или упрёка. Он достал небольшой кошель, не глядя на трактирщика, и отсчитал нужную сумму, не торгуясь, не задавая вопросов. Это было настолько обыденно, настолько привычно, что казалось, будто это происходило регулярно. Трактирщик, получив деньги, кивнул и удалился, не произнеся ни слова, прекрасно понимая, что вмешательство здесь не требуется. Кавех, услышав знакомый голос, медленно, с усилием поднял голову. Его затуманенные красные глаза с трудом сфокусировались на лице Аль-Хайтама. В первое мгновение он ничего не понял, лишь уловил знакомый силуэт. Затем, когда туман в голове чуть рассеялся, и он узнал своего соседа по дому, по его лицу пробежала целая гамма эмоций: сначала растерянность, потом вспышка раздражения, затем – та самая вина, что он так отчаянно пытался утопить. — Хайтам? — пробормотал Кавех, его голос был хриплым и заплетающимся. — Ты что здесь делаешь? Иди… иди читай свои… свои книги. Аль-Хайтам не ответил. Он лишь осторожно, но твёрдо взял Кавеха под руку, помогая ему подняться. Кавех был слишком пьян, чтобы сопротивляться. Его ноги были ватными, голова кружилась, и он почти безвольно позволил Аль-Хайтаму поднять его. Чувствуя сильную руку, поддерживающую его, Кавех невольно прильнул к крепкому телу Аль-Хайтама, его голова почти коснулась широкого плеча. Это была неловкая, вынужденная близость, но в ней было что-то глубоко интимное. Аль-Хайтам мог чувствовать жар тела Кавеха, запах вина, исходящий от него, его дыхание, которое было тяжёлым и прерывистым. Он осторожно вывел Кавеха из таверны, игнорируя последние любопытные взгляды. Ночной Сумеру встретил их прохладой, которая, казалось, немного отрезвила Кавеха, но ненадолго. Аль-Хайтам поддерживал его, его рука крепко обхватывала талию Кавеха, другая – его предплечье. Кавех спотыкался, его шаги были неровными, и Аль-Хайтам был его единственной опорой. Они шли по пустынным ночным улицам, освещённым редкими фонарями. Тишина была нарушена лишь их шагами и тихим, пьяным бормотанием Кавеха, который что-то бессвязно говорил о чертежах, о неудачных проектах, а затем о том, как ему "больно" и как он "не может так". Аль-Хайтам слушал его молча, его лицо было непроницаемым, но внутри у него всё сжималось от каждого слова. Он нёс Кавеха, буквально нёс его на себе, и в этом физическом акте заботы была невысказанная нежность, которую он так отчаянно скрывал. Эта дорога домой, через спящий город, была их секретом, их интимным моментом, который никогда не будет обсуждаться. Аль-Хайтам чувствовал вес Кавеха на своём плече, его дыхание, горячее и влажное, у своей шеи. Он ощущал его пшеничные волосы, едва касающиеся его лица. И в эти моменты, когда Кавех был так уязвим и полностью зависел от него, Аль-Хайтам позволял себе, в самой глубокой тайне своего сердца, чувствовать эту любовь. Он был здесь, чтобы поднять его, поддержать, отнести домой. И этого было достаточно. Пока было достаточно.

***

Дорога домой через спящие улицы Сумеру казалась Аль-Хайтаму бесконечной, но в то же время такой короткой, что ему хотелось, чтобы она длилась вечно. Кавех, обмякший и почти безвольный, висел на его плече, его горячее дыхание щекотало шею. Аль-Хайтам ощущал его вес, его тепло, его легкое покачивание с каждым своим шагом. В этом физическом контакте, таком редком и почти запретном, было что-то глубоко болезненное и одновременно невероятно желанное. Он чувствовал запах вина, исходящий от Кавеха, смешанный с его собственным, неповторимым ароматом — запахом красок, бумаги и чего-то неуловимо домашнего, родного. Наконец, они добрались до дома. Аль-Хайтам осторожно открыл дверь, стараясь не производить шума, и они скользнули внутрь, в знакомую полутьму. В доме царила тишина, нарушаемая лишь неровным дыханием Кавеха и слабым стуком сердца Аль-Хайтама, который, казалось, бился с удвоенной силой. Каждый шаг по плиткам пола эхом отдавался в ушах Аль-Хайтама, но он старался ступать как можно тише, словно опасаясь разбить хрупкий мир, в котором они сейчас находились. Он аккуратно повёл Кавеха по коридору, мимо гостиной, где ещё недавно висела напряжённая тишина их невысказанного конфликта, и к его спальне. Дверь в комнату Кавеха была приоткрыта, и Аль-Хайтам мягко толкнул её ногой. Внутри было темно, лишь сквозь неплотно задвинутые шторы проникал тусклый свет луны. Аль-Хайтам осторожно повёл Кавеха к кровати, стараясь не ударить его о мебель, поддерживая крепко, чтобы тот не упал. — Тише, Кавех, — пробормотал он, его голос был непривычно мягким, почти ласковым, но сам Кавех уже был слишком глубоко в своём пьяном забытьи, чтобы что-то осознать. Он лишь неопределённо застонал в ответ, его голова слегка покачивалась, прижимаясь к плечу Аль-Хайтама. С предельной осторожностью Аль-Хайтам опустил Кавеха на кровать. Тот тяжело плюхнулся на мягкий матрас, раскинув руки в стороны, словно сбросив с себя невидимые оковы. Аль-Хайтам присел рядом, на край кровати, и его взгляд скользнул по фигуре Кавеха. Он был так уязвим, так беззащитен в этот момент, и это лишь усиливало тугую, сжимающую боль в груди Аль-Хайтама. Он аккуратно снял с ног Кавеха сандалии, поставив их рядом с кроватью. Затем расстегнул верхнюю пуговицу на его рубашке, чтобы облегчить дыхание, и ослабил пояс на его талии. Каждое движение было выверено, полно нежности, которая так контрастировала с его обычным сдержанным поведением. Он задержался на мгновение, глядя на спящее лицо Кавеха. При свете луны его черты казались мягче, исчезла привычная напряжённость, присущая Кавеху в бодрствующем состоянии. Пшеничные пряди рассыпались по подушке, одна упала на лоб, и Аль-Хайтам, не осознавая, что делает, осторожно отвёл её пальцами, едва коснувшись тёплой кожи. В этот момент, когда мир вокруг них замер, а Кавех был полностью погружён в пьяный сон, Аль-Хайтам почувствовал, как невидимые барьеры, которые он так тщательно выстраивал годами, дали трещину. Это была его единственная возможность. Возможность, о которой он знал, что Кавех никогда не узнает и никогда не вспомнит. Это было эгоистично, но в то же время так отчаянно. Его взгляд задержался на губах Кавеха – чуть припухших от вина, слегка приоткрытых. Воспоминания нахлынули с головокружительной силой: вкус этих губ, их мягкость, каждый вздох, каждый смешок, который они когда-то издавали в ответ на его поцелуи. Сердце Аль-Хайтама сжалось, словно в тисках. Это была та самая, неизлечимая "болезнь", о которой он думал раньше. Любовь, которая терзала его, но которую он не мог выразить. Медленно, так медленно, что это движение казалось вечностью, Аль-Хайтам наклонился. Его глаза оставались прикованы к лицу Кавеха, словно он боялся, что тот вдруг проснётся и разрушит этот хрупкий момент. Его собственное дыхание стало прерывистым, почти неслышным, он старался не нарушить покой спящего. Наконец, его губы едва коснулись губ Кавеха. Это был нежный, почти невесомый поцелуй, лёгкий, как взмах крыла бабочки. В нём не было страсти, не было огня, лишь безграничная нежность и глубокая, пронзительная тоска. Аль-Хайтам почувствовал мягкость его губ, лёгкую влажность, еле уловимый привкус вина. Он задержался всего на секунду, может, на две, но для него это мгновение растянулось в бесконечность. В этом поцелуе он вложил всё, что не мог сказать словами: свою боль, свою невысказанную любовь, свою вину за то, что он здесь, в этот момент, пользуясь его уязвимостью. Это было как прощание, как попытка запечатать на губах последнее воспоминание, которое только он мог хранить. Он чувствовал, как Кавех чуть шевельнулся во сне, издав лёгкий, почти неслышный вздох, но не проснулся. В этот момент Аль-Хайтам ощутил невероятную тяжесть и облегчение одновременно. Это было запретное утешение, украденный момент, который он теперь будет хранить в глубине своей души. Медленно, с огромным усилием, Аль-Хайтам оторвался от его губ. Он отстранился, его взгляд задержался на лице Кавеха ещё на мгновение, впитывая каждую черту, каждую тень. Его сердце болезненно сжималось, чувствуя эту невыносимую разницу между тем, что он хотел, и тем, что он мог иметь. Это был поцелуй любви, отчаяния и одиночества, застывший в тишине ночной комнаты. Затем, словно повинуясь невидимой команде, Аль-Хайтам поднялся. Его движения вновь стали размеренными, холодными, как и его привычная маска. Он аккуратно поправил одеяло на Кавехе, укрывая его, словно защищая от всех невзгод мира, включая и самого себя. Ещё раз взглянув на спящего Кавеха, он тихо развернулся и, не произнеся ни слова, вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с едва слышным щелчком, оставляя Кавеха в его пьяном сне, а Аль-Хайтама в его безмолвной, нескончаемой любви. Он вернулся в свою собственную комнату, в свою тишину, в своё одиночество, зная, что это был лишь краткий миг облегчения, за которым последует ещё более глубокая боль. Утро наступило резко, безжалостно обрушившись на Кавеха всей тяжестью своих последствий. Сначала пришла головная боль пульсирующая, тупая, словно кто-то методично вбивал гвозди в его виски. Затем невыносимая сухость во рту, которая заставляла язык прилипать к нёбу. Он застонал, пытаясь перевернуться на другой бок, но каждое движение отзывалось приступом головокружения. Желудок ныл, требуя освобождения от вчерашних излишеств. Он чувствовал себя разбитым, помятым, словно его пропустили через мельницу. Глаза нехотя открылись. Комната Кавеха, обычно такая знакомая и уютная, сейчас казалась чужой, а свет, проникающий сквозь шторы, был слишком ярким, невыносимым. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и медленно, мучительно осознавал, что находится в своей постели. Как он здесь оказался? Последнее, что он помнил, это таверна, шум, приглушенные голоса, запах вина и... И вдруг, словно удар молнии, пришло осознание. Он помнил. Он помнил всё. Каждый обрывок, каждая деталь вчерашнего вечера, казавшаяся в полузабытьи размытой, теперь проявилась с пугающей ясностью. Он помнил, как злился на Аль-Хайтама, как выбежал из дома, как пил, пытаясь заглушить эту липкую вину. Он помнил, как мир вокруг него начал плыть, как он терял контроль над собственным телом. И он помнил, как появился Аль-Хайтам. Как тот, молчаливый и невозмутимый, расплатился за его счёт, как поднял его и повёл домой. Но самое жуткое, самое отвратительное воспоминание, которое заставило его желудок сжаться ещё сильнее, было о том моменте, когда его уложили в кровать. Он был пьян, да. Но не настолько, чтобы не чувствовать. Не настолько, чтобы не понимать. Он помнил, как Аль-Хайтам наклонился над ним. Помнил, как его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение дрогнуло, показав нечто... нечто, чего Кавех не хотел видеть. И он помнил прикосновение. Холодные, сухие губы на его собственных.  Поцелуй. Поцелуй, который был явно без его согласия. И это было омерзительно. От одной только мысли об этом по телу Кавеха пробежал крупный озноб, несмотря на жару. Желудок свело судорогой, и он резко оттолкнул одеяло, пытаясь сесть. Мир качнулся, но он проигнорировал головокружение. Ему нужно было выбраться из этой кровати, сбросить с себя это ощущение чужого, нежеланного прикосновения. Это было не просто неприятно, это было противным до глубины души. Он не хотел этого. Он не давал согласия. Он был беззащитен, пьян, и им воспользовались. Его кожа, на которой ещё, казалось, ощущался фантомный отпечаток губ Аль-Хайтама, горела, словно после ожога. Он почувствовал, как по его горлу поднимается тошнота – не только физическая, от вина, но и эмоциональная, от этого осознания. В его голове вспыхнули яркие картинки: губы Аль-Хайтама, его глаза, его сосредоточенное выражение лица, когда он наклонялся. И этот привкус. Не вина, не кровь, а что-то холодное, безразличное, но при этом давящее, отвратительное. Это было прикосновение, лишённое какой-либо взаимности, акт, совершённый в одностороннем порядке, когда он сам был не в состоянии что-либо сделать. И осознание этого привело к настоящей волне отвращения. Кавех, дрожащими руками, попытался провести ладонью по губам, словно пытаясь стереть этот фантомный поцелуй, стереть неприятное ощущение. Он чувствовал себя грязным, нарушенным. Его личное пространство, его тело, его собственная воля были проигнорированы, попраны. Страх, холодный и липкий, сжал его сердце. Страх перед Аль-Хайтамом, который мог сделать такое, когда он был без сознания. Страх перед тем, что тот мог чувствовать, если позволял себе такие действия. Он резко спрыгнул с кровати. Ноги подкосились, и он чуть не упал, но успел опереться о тумбочку. Голова кружилась, но внутренний дискомфорт был куда сильнее физического. Он ощущал, как его желудок сжимается, как ему становится невыносимо душно. Ему срочно нужно было в ванную. Не просто умыться, а смыть с себя это ощущение. Кавех почти бежал в ванную, спотыкаясь о свои же ноги. Он распахнул дверь и, не глядя, включил воду в раковине, затем склонился над унитазом, и его начало рвать. Желчь и остатки вина выходили наружу, но это не приносило полного облегчения. Физическая тошнота была лишь отражением той, что бурлила у него внутри. Он шумно дышал, пытаясь прийти в себя, его тело сотрясалось от спазмов. После того как приступ тошноты немного отступил, Кавех выпрямился, тяжело опираясь руками о раковину. Он посмотрел в зеркало. Его лицо было бледным, глаза красными и воспалёнными, пшеничные волосы растрёпаны. Он выглядел ужасно. Но ещё хуже было то, что он чувствовал. Вина, которую он ощущал вчера, теперь смешалась с горечью и отвращением. Он чувствовал себя обманутым. Они договорились. Договорились оставить прошлое в прошлом. А Аль-Хайтам, используя его беспомощное состояние, нарушил этот договор. Это было предательством. Это было нарушением границ, которое он не мог простить. Кавех открыл кран до предела, холодная вода хлынула из него. Он подставил под неё руки, затем плеснул воду на лицо, умываясь энергично, почти агрессивно. Он тёр свои губы, пытаясь смыть с них этот фантомный привкус, это ощущение, которое казалось въевшимся в его кожу. Он хотел очиститься, стать прежним, нетронутым. Но он знал, что это ощущение останется с ним. Оно останется как напоминание о том, что его границы были нарушены, и о том, что человек, который, как он думал, уважал его, перешёл черту.

***

Воспоминание о поцелуе Аль-Хайтама, нежеланном, нарушающем границы, стало ядовитым осадком, осевшим в его душе. Физическая тошнота прошла, но её место заняла тошнота моральная, омерзительное чувство, что его личное пространство было поругано, когда он был беспомощен. Первые дни после инцидента были сущим адом для Кавеха. Дом, который раньше был для него крепостью, убежищем от сурового мира, теперь превратился в ловушку. Каждый уголок, каждая комната казались пропитанными присутствием Аль-Хайтама, его молчаливым наблюдением. Кавех чувствовал себя пойманным в собственном доме, и его единственным желанием было избегать этого человека любой ценой. Его стратегия была проста: минимизировать любые контакты. Он вставал до рассвета, пока Аль-Хайтам ещё спал, тихо, словно тень, проскальзывал на кухню, где наскоро готовил себе завтрак – обычно просто сухофрукты и кувшин воды. Каждый шорох за дверью, каждый звук, доносившийся из коридора, заставлял его сердце замирать и ладони потеть. Он ел быстро, почти давясь, и сразу же убегал из дома. Под предлогом новых проектов, встреч с клиентами, прогулок по Академии или поисков вдохновения он проводил вне дома весь день, стараясь вернуться лишь поздно вечером, когда уже был уверен, что Аль-Хайтам ушёл в свою комнату или погрузился в свои книги. Возвращаясь, он двигался по дому бесшумно, его шаги были лёгкими, почти неслышными. Он не включал свет в гостиной, чтобы не привлекать внимания, и быстро проскальзывал в свою комнату. Там он запирался на засов, словно от невидимого врага, и лишь тогда позволял себе расслабиться, хотя сон всё равно приходил с трудом. Он не мог отделаться от ощущения чужого взгляда, даже когда был один. Его мысли постоянно возвращались к тому моменту, к той уязвимости, к тому поцелую. Образ губ Аль-Хайтама на его собственных, привкус чужого желания, которое он не разделял, – это всё вызывало приступы отвращения и тошноты, словно он снова переживал тот приступ физической слабости. На редких, неизбежных пересечениях их пути, когда Кавех вдруг сталкивался с Аль-Хайтамом в коридоре или на кухне, он инстинктивно напрягался. Его тело сжималось, плечи поднимались, голова чуть наклонялась, чтобы избежать прямого зрительного контакта. Он избегал взгляда Аль-Хайтама, его глаза шарили по стенам, по полу, по любой точке, лишь бы не встретиться с этими изумрудно-голубыми омутами. Каждый раз, когда Аль-Хайтам произносил его имя или задавал какой-то бытовой вопрос – "Кавех, ты выключил свет?", "Я купил новые чернила" – голос Кавеха становился натянутым, его ответы были односложными, почти грубыми. Он старался как можно быстрее закончить разговор и ускользнуть. Его сердце при этом колотилось как сумасшедшее, а в груди возникало ощущение, будто он задыхается. Аль-Хайтам, как всегда, казался невозмутимым. Он не выражал ни раздражения, ни удивления по поводу странного поведения Кавеха. Он лишь наблюдал. Его взгляд, обычно такой спокойный, теперь казался Кавеху преследующим, ощутимым на коже, даже когда он не смотрел. Иногда Аль-Хайтам медленно поворачивал голову, следя за ним, и Кавех чувствовал это, хотя и не осмеливался взглянуть в ответ. Эта молчаливая игра в кошки-мышки была изнурительной. Дни перетекали в недели. Жить в таком постоянном напряжении, избегая собственного дома и человека, с которым делишь это пространство, было невыносимо. Кавех чувствовал, как его силы иссякают. Он становился более раздражительным, менее сосредоточенным на работе, его чертежи не давались, а вдохновение испарилось, задушенное этой невыносимой атмосферой. Его друзья стали замечать его странное поведение, его постоянную рассеянность, но Кавех лишь отмахивался от вопросов, придумывая нелепые отговорки. Постепенно, очень медленно, эта интенсивность начала ослабевать. Не потому, что Кавех забыл или простил. Нет. Но потому, что человеческая психика не может выдерживать такое постоянное давление. Усталость брала своё. Ему было неудобно постоянно завтракать наспех, придумывать предлоги для отсутствия дома, спать под замком в собственной комнате. Он стал возвращаться домой чуть раньше, иногда позволяя себе ужинать за общим столом, когда Аль-Хайтам уже сидел там. Сначала эти общие трапезы были пыткой. Кавех сидел напротив Аль-Хайтама, сосредоточенно ковыряя еду на тарелке, стараясь не поднимать глаза. Он чувствовал его присутствие, его спокойное, размеренное жевание, его взгляд, который, казалось, прожигал его насквозь. Он старался дышать ровно, не показывать своего дискомфорта, но каждое движение Аль-Хайтама, каждый шорох одежды вызывал у него внутреннее содрогание. Иногда Аль-Хайтам мог задать вопрос о его дне, и Кавех отвечал односложно, стараясь как можно быстрее свернуться. Но со временем, и это было почти незаметно, рутина начала брать верх. Привычка. Усталость от постоянной настороженности. Медленно, почти неохотно, он начал позволять себе чуть больше. Случайные столкновения в коридоре перестали вызывать паническую реакцию, сменившись лишь едва уловимым напряжением. Он мог обменяться парой слов с Аль-Хайтамом о погоде или о проблемах с сантехникой, хотя внутренне всё ещё сжимался. Дни перетекли в месяцы. И незаметно для самого себя, Кавех обнаружил, что их старый, привычный ритм жизни возвращается. Их пререкания, их интеллектуальные споры, которые когда-то были нормой, начали вспыхивать снова. Кавех снова мог ворваться в кабинет Аль-Хайтама с криками по поводу какой-то несправедливости или бессердечия. Аль-Хайтам снова отвечал ему своими обычными сухими, логичными замечаниями, заставляя Кавеха взрываться ещё сильнее. Внешне всё выглядело так, будто ничего не изменилось. Но это было лишь казалось. Кавех никогда не забыл. Это воспоминание, этот нежеланный поцелуй, был словно невидимая заноза, глубоко засевшая под кожей. Он не мог избавиться от него. И хотя он снова начал спорить, снова начал смеяться, снова начал жить своей обычной жизнью, внутри него всегда оставалась эта тонкая, едва ощутимая грань. Он стал чуть более осторожным, чуть менее доверчивым. Его флирт стал более демонстративным, словно он пытался оттолкнуть Аль-Хайтама, напомнить ему о том, что он не принадлежит ему. Иногда, в моменты тишины, когда они сидели вместе, например, за ужином, и Аль-Хайтам, подняв голову от своей книги, бросал на него мимолётный взгляд, Кавех чувствовал, как этот старый страх, это отвращение, эта вина вновь поднимаются из глубин. Он видел в глазах Аль-Хайтама всё ту же невысказанную тоску, всё то же желание, и оно давило на него с новой силой. Он знал, что этот человек не изменился, что его чувства никуда не делись.