Клеймо боли

Мать Миз’ри держала бокал с густым как кровь вином и наблюдала за тем, как в зал входят Инарра, Таллара и Олорена. Старшая жрица, маршал Дома и теневой советник: три дочери, каждая из которых имела свою цену и вес. — Он жив? — спросила матрона, скользя взглядом по лицу младшей. — Да, – ответила та, плавно подходя ближе. — Ловко прошёл первые испытания. Кажется, даже без единой раны. — Хитрый, — усмехнулась Таллара. — Или трусливый. — Или умный, — спокойно парировала Олорена. — В Мили-Магтир выживают не храбрые, а внимательные. Он научился этому здесь. — Хорошо, — проговорила Мать, пригубляя вино снова. — Значит, он оправдывает вложенное. — Пока что, — заметила Инарра. — Ллос всё ещё молчит. Ни карающего знамения, ни искажения плоти, ни безумия. Только эти его неестественные глаза. — Этого мало, чтобы отказаться от него, — тихо проговорила Ми’зри. — Мы ждали, что отверженность проявится иначе. Я сама ощутила присутствие Ллос, когда та запретила убивать младенца. Но с тех пор… тишина. — Быть может, она ждёт, — предположила Инарра. — Или испытывает нас. Осмелится ли Дом Миззрим устранить того, кого она пощадила? Мать подняла голову, и в ее голосе зазвучала ледяная уверенность: — Если она испытывает, то мы пройдём это испытание. Он не проявляет слабости. Не молится, но и не отрицает. Пока он служит Дому, он полезен. Когда придёт время, мы решим, отдать ли его жрицам или использовать иначе. — Я бы не спешила со жрицами, — вкрадчиво произнесла Олорена. — Он продолжает становиться оружием. Не просто клинком в ночи — его можно использовать гораздо, гораздо тоньше. Я могла бы встроить его в альянс — через союз, через постель. У некоторых домов растут дочери… и сыновья, которые вечно ищут, кого соблазнить. — Дом Фей-Бранч, — вмешалась Таллара. — И Дом Кинафин. У обоих амбиции выше положения. — Фей-Бранч подойдут, — кивнула Мать. — Им нужен повод для сближения. И они достаточно глупы, чтобы думать, что могут нас использовать. — А мы используем их, — прошептала Инарра, склонившись ближе. — Вестар уже обучен быть приманкой, — сказала Олорена. — Соблазном. Подождем, пока из него сделают воина — и, возможно, он принесёт нам больше, чем мы ожидали. Мать медленно провела пальцем по краю чаши. — Или станет обузой, — вставила Таллара. — Ты привязала его к себе, а привязанность вредит воинам. — В нём… больше нет той жажды зависимости, — холодно сказала Олорена. Она будто выбирала слова, но на самом деле — перебирала внутри себя ощущения нескольких недель перед тем, как Вестар покинул Дом. — Он изменился в последние месяцы. Больше не искал взгляда. Не слушал шагов за дверью. Исполнял всё точно, чётко, безупречно, но… не смотрел снизу вверх, как прежде. — Перестал тебя бояться? — с оттенком насмешки спросила Инарра. — Нет, – медленно покачала головой Олорена. — Он перестал хотеть бояться. Раньше он жаждал моей воли, моего внимания, это было для него и наказанием, и наградой. Раньше в нём было напряжение — он дрожал от желания принадлежать. А потом… будто отстранился. Стал тише. Холоднее. — Ты его не сломала? — сощурилась Таллара. – Сломала бы – он бы остался рабом. А мне нужен был инструмент. Острый, обольстительный, послушный. Он и был таким до поры — а потом начал закрываться от меня. Мать отпила из кубка и холодно осведомилась: — Завёл другой объект обожания? — Нет, — тут же ответила Олорена. — Ещё слишком рано. Он только начал обучение, и на первых этапах они заняты выживанием, а не соблазнами. Но все может поменяться: в Академии у него не будет ни меня, ни нашего контроля — но все еще будет тело, гибкое, прекрасное, и взгляд, к которому тянутся. Я узнаю, кто захочет его. Узнаю, кто сможет его зацепить и чем — и придумаю, как это использовать. А пока отправлю послание: напомню ему, чья рука вела его к первой крови. К первому поцелую. К первому убийству. Пусть вспомнит, что боль и наслаждение растут из одного корня. Что зависимость — не слабость, а признак принадлежности. — Осторожнее, — матрона подняла взгляд. — Если потянешь слишком резко, сломаешь. Если слабо – уползёт. Удержи его ровно на той грани, где он сам не понимает, чья у него воля. Олорена кивнула. Мать Миззрим наклонилась вперёд: — Что ж, сыграем в игру, которую он начал. Пока он побеждает, он наш, а когда проиграет — я лично принесу его сердце на алтарь Ллос. И посмотрю, примет ли она его наконец. В темноте подземного зала зашевелились пауки, почувствовав движение на паутине.

***

Их вывели до рассвета. Двести шагов влево от главного входа — железные ворота, скрытые в скале. Стражи не произнесли ни слова, только откинули засов, и изнутри хлынул холод. Каменные ступени вели вниз, во тьму, над воротами красовалась резьба — змея, кусающая свой хвост, а под ней надпись: “Выживи или умри. Громко не зови”. — Это не тренировка, — сказал наставник, и его голос эхом отразился от стен. — Это отбор. Кто дойдет до выхода, продолжит обучение. Кто не дойдет… — он пожал плечами. — Смерть — тоже способ служить Паучьей королеве. Можете использовать магию, если умеете, но помните: твари внутри не питаются иллюзиями. Только плотью. Иногда вашей, иногда — друг друга. Пользуйтесь всем, что найдёте, но главное — мозгами… или тем, что у вас вместо них. Он указал на ворота: — Время пошло. Первыми шагнули вперед те, кто хотел казаться смелыми, потом — все остальные. Вестар вошёл восьмым. Лабиринт пах плесенью, падалью и железом. Стены — голый камень, местами влажный. Поначалу казалось, что всё просто, хотя воздух вибрировал от напряжения — молодые безоружные парни-дроу молча ожидали опасности. Вскоре коридоры разошлись, группа раскололась, а еще через десяток шагов прозвучал первый крик. Сын Дома Хорлбар полез вперёд, заглянул за полуобвалившийся поворот и не вышел оттуда — после крика раздался хруст, потом сдавленное бульканье. Один из следующих за ним подобрал с земли обломок металла и вцепился в него, как в клинок. Все остальные начали искать себе что-то похожее: у кого-то был ржавый нож, у кого-то кусок стекла, обмотанный тряпкой. Вестар ничего не искал. Он шёл за крепким парнем из Дома Фей-Бранч, который двигался уверенно, держа руку на стене. Хороший щит, тоже умеющий мыслить: когда коридоры сужались, он отдавал инициативу другим. Те шли, проверяя безопасность телом, и иногда оставались лежать. Иногда кричали, пока умирали. В одном из коридоров из ниши в стене выпал похожий на осьминога грик, выстрелил щупальцами в идущих первыми и впился клювом в лицо ближайшему. Остальные кинулись врассыпную. Вестар отступил назад и пихнул вперёд другого ученика, удачно попавшегося под руку — юнец от ужаса даже не сопротивлялся, и, пока он отбивался от щупалец ошалевшего от количества добычи чудовища, Вестар тихо скользнул мимо. Коридоры разветвлялись все сильнее, группа делилась на одиночек и пары. Через несколько часов Вестар услышал шум: один из учеников удирал от бехира — многоногой рептилии с огромной пастью, — кричал, звал на помощь. Когда беглец оказался рядом, он подставил ему подножку, толкнул прямо в морду твари и миновал ее, пока та боролась с не желающей быть проглоченной жертвой. Никакой жалости. Только расчёт. — Это было грязно, — раздался холодный голос позади него. Вестар обернулся. Из бокового прохода вышел дроу с белыми, плотно заплетенными косами на виске и кольцом в брови. Взгляд его был тяжёлым, будто он уже сделал какие-то выводы. — Выживи и осуди меня, — бросил Вестар и нырнул в следующий коридор. На одном из перекрестков он увидел, как двое из Дома Бэнр методично проверяют стены и пол, перебрасывая между собой камешки, прежде чем сделать шаг. Он держался от них на расстоянии, не выказывая интереса и не провоцируя столкновений. Чуть дальше зашевелилась стена, и из-за фальшпанели вылез отьюг, нелепая раздутая тварь, загребающая листовидными щупальцами валяющиеся в проходе обломки камня. Один из Бэнр отсек ему стебелек с глазами, второй ударил куском металла в гротескное тело. Вестар смотрел: братья выжили. Запомнил их: похожие движения, похожие взгляды. Дальше была развилка, где он встретился еще с пятерыми сокурсниками. Справа слышались голоса, слева на стене красовалось пятно крови. — Слышите разговор? Это выход, — сказал один из учеников, показывая направо. Они повернули, Вестар держался чуть поодаль. За поворотом не оказалось выхода — там была ужасная тварь, вся поверхность аморфного тела которой была покрыта множеством глаз и непрерывно бормочущих, стенающих и выкрикивающих бессвязные фразы ртов. Звуки внушали ужас, двое из учеников бестолково заметались, а потом застыли, глядя, как ротовик подползает ближе. Вестар и остальные трое развернулись и бросились бежать. Выживание — не командная игра. На выходе он снова встретил двоих сыновей Дома Бэнр, высокомерных, спокойных, и мальчишку с раскосыми глазами — второй сын из Дома Фэн Тлаббар. Они оценивающе оглядели Вестара, и он ответил им тем же. В последний момент появился ещё один — тот дроу с косами и кольцом в брови. Он вышел медленно, будто шел не по лабиринту, а по тронному залу. Крови на нём не было ни капли. В лабиринт их входило больше тридцати, вышли — двадцать пять. Двадцать из них были в крови, один со следами укуса на плече, ещё дымящимися кислотой. Шесть тел не нашли вовсе. — Без травм, — сказал один из наставников, подходя, — Миззрим, Ксорларрин, братья Бэнр… Тлаббар. Он смерил каждого взглядом, как мясо. — Это даст вам преимущество на завтрашнем испытании. Но, если вы выжили сегодня, это ещё не значит, что дальше вам все будет даваться так же легко. Железные ворота за их спинами захлопнулись. Никто не обернулся. Вечером в трапезной было тихо: учеников, пришедших сюда ужинать, было заметно меньше, чем тех, кто завтракал этим утром. Многие из выживших едва держались на ногах, почти никто не разговаривал. Вестар ушел в свою спальню одним из первых. На рассвете следующего дня выживших в лабиринте снова вывели из стен Академии. Все шли молча, никому не хотелось говорить. Те, кто выжил без ран, шли легко, те, кто пострадал, сжимали зубы, чтобы не выдать слабость, будто каждый шаг для них был отдельным выбором — идти или упасть. Вестар шёл в середине колонны. Его шаг был ровен, осанка безупречна, будто это не он проводил вторую ночь почти без сна. За ним — сыновья Дома Бэнр, шедшие плотной парой. Впереди шел парень с мрачным лицом и белыми волосами — Сверрен Ксорларрин. Они прибыли к длинному извилистому ущелью, тянущемуся вглубь под каменными перекрытиями, между которыми в полумраке струился пепельный туман. Наставники ждали у входа — высокие фигуры в чёрных масках. — Перед вами Дорога Теней, — произнёс один из них. — Ваш путь лежит от одного конца ущелья до другого. Внутри старые ходы, узкие мосты, участки, где придётся ползти, висеть, прыгать. Сегодня — без магии и без оружия. Только тело и разум. Он шагнул вперёд, указывая на вход — зияющий черный зев. — Время: до окончания цикла Нарбондели. Те, кто не выйдет до следующего рассвета — мертвы. Те, кто выйдет с чужой помощью — мертвы в глазах Академии. Один из учеников — тонкий, юный, с заплывшим глазом — дрогнул. Его пальцы сжались на груди. Наставник молча ткнул его пальцем. — Уходи. Тот не спорил, повернулся и исчез за колонной. Сначала был скальный спуск, крутой, с осыпающимися камнями. Вестар прижимался близко к скале, пальцы точно находили зацепки. Кто-то из учеников над ним с криком сорвался — он замер, подождал, пока тело пролетит мимо. Потом были деревянные мостики над испарениями кислоты — влажные, некоторые покрыты илом. Один из юнцов поскользнулся, повис, закричал, но никто не помог. Вестар приостановился на миг — и затем спокойно переступил через его руку, ступив в центр доски. К полудню он понял: не каждый шаг здесь смертелен, но каждый шаг — проверка. Узкий лаз, за которым срабатывает лезвие. Слишком гладкий выступ, с которого соскальзывают руки. Веревочный мост, переплетение тонких канатов, пустота внизу. Камень, покрытый плесенью, гнилое дерево под ногой. Кто-то срывается, кто-то застревает и просит помощи. Вестар идёт дальше — не потому, что жесток, а потому, что выживают здесь только поодиночке. Он вышел ближе к вечеру — кожа на левой ладони была порвана, на колене ссадина до мяса, ступни гудели от напряжения. Вся одежда в пыли, в грязи, в пятнах. Он прошёл мимо наставника — спина прямая, взгляд спокойный. Тот молча отметил что-то в табличке. В комнате царил полумрак. Вестар бросил на стол тонкий свиток с указаниями на завтрашний день и присел возле своего мешка: достал иглу, бинт, отрезал нить. Подошел к тазу с водой, осмотрел разорванную кожу на ладони, со вздохом принялся промывать раны. Дышал ровно, заставляя себя вспомнить о том, что боль — это просто ощущение тела. Сел на кровать, вдел нить, принялся зашивать ладонь, потом обработал колено. У него есть только одна пара рук — свои. Ещё недавно, в Доме, он мечтал, что никогда больше не будет один. А теперь… в его одиночестве — спокойствие. Тишина. Порядок. Только он и его тело. Его решения. Его действия. Он улегся на жёсткое ложе, подложив руку под голову. Я сам себе целитель и сам себе союзник. Я жив. Вестар проснулся, не двигаясь. Открыл глаза, несколько секунд просто смотрел в потолок. Потом медленно поднялся, сел, проверил повязки — они крепко держались, не промокли за ночь. Ладонь ныла, но уже терпимо. Он встал, размялся — тело слушалось. Вышел в коридор, стены которого были покрыты зеленоватым лишайником, испускающим тусклый свет. Здесь всё ещё пахло потом, кровью и зельями. Кто-то стонал, кто-то ворочался, всхлипывал, будто во сне настигали воспоминания о том, как под ними рушился камень, как плоть рвалась о кромки железа, как падали рядом другие. …Когда в зал вошли наставники, все уже стояли в строю. Некоторых выживших не было — отправлены на лечение, в беспамятстве, под зельями. Среди стоящих обнаружились знакомые лица: двое сыновей Дома Бэнр, сын Фэн Тлаббар с повязкой на голове, мрачный Ксорларрин. — Семнадцать, — произнёс один из мастеров, помечая что-то в своих записях. — Остальные или мертвы, или негодны. Наставники раздали указания и ушли. Почти сразу в зал вошли жрицы — ученицы из Арак-Тинилит под присмотром старших. В длинных одеяниях, с покрытыми татуировками руками, с надменными лицами. Взгляды были ледяными и презрительными, как всегда у тех, кто знает, что их власть выше по праву рождения. — Подходите по двое, — сказала старшая. — Показывайте раны. Кто лечился сам, шаг вперёд. Почти половина выживших шагнула. Жрицы осматривали их быстро, как скот на рынке, хмыкали, фыркали, прикасались, исцеляя поверхностно, как того требовал устав. Одна из девушек подошла к Вестару, осмотрела ладонь. — Чьих рук работа? — спросила она. — Моих. Жрица чуть подняла бровь: — Надо же, не так уж криво. Швы чистые, без нагноений. Ты, похоже, не дурак. Или привык, что за тебя никто не сделает. Она прикоснулась к ладони, потом к колену — тёплая волна от её пальцев сняла жжение. — Жить будешь, — бросила она на прощание. — И, пожалуй, дольше, чем некоторые. Сегодня в трапезной впервые не молчали. Теперь уже не кандидаты на выбывание, а будущие воины — или те, кто научится ими притворяться. В воздухе чувствовалось подобие общности: вместо чужих друг другу соперников за длинными столами бок о бок сидели те, кто смог выжить в одних и тех же ловушках. Кто-то рассмеялся, сухо, хрипло, будто только что выбрался из-под завала. Кто-то толкнул локтем соседа. Вчера ещё молчали, сегодня искали глазами знакомых. Братья Бэнр сидели вместе у стены — старший, с чуть более резким подбородком, говорил, второй больше смотрел по сторонам, разглядывая остальных. Вестар прошёл мимо и сел у конца длинного стола. Он заметил движение: кто-то из учеников кивнул ему. Осторожно, но уже не подозрительно, как возможному врагу — а как тому, кто доказал, что он умеет выживать. Напротив сидел Сверрен Ксорларрин. Он ел, как будто только что вернулся из боя: размеренно, методично, не поднимая взгляда. Но, когда Вестар опустился на лавку, взглянул на него. — Ты жив, — негромко сказал Сверрен. — Ты тоже, — ответил Вестар. На секунду, почти невольно, угол его губ дёрнулся. — Это неожиданно, — продолжил Сверрен. — Учитывая то, как ты шёл по тому подвесному мосту. Думал, ты сорвёшься. — А я думал, ты не протиснешься мимо застрявшего трупа, — парировал Вестар. Сверрен слегка усмехнулся. Их взгляды сцепились на секунду, оценочно, без злобы — как у бойцов, которые пока ещё не решили, будут ли сражаться рядом или друг против друга. К ним подошёл третий студент — Эртон из Дома Тлаббар, высокий, с хитрыми глазами. — Знаете, я думал, нас останется меньше после первых испытаний. А теперь кажется, будто мы уже прошли половину пути. — Не обольщайся, — буркнул кто-то с другого конца стола. — Настоящие ловушки ещё не начались. — Не ловушки опасны, — отозвался Сверрен, не глядя на говорящего. — А те, кто сидит с тобой за одним столом. На мгновение в зале стало тише — а потом кто-то рассмеялся, искренне, с горечью. — Ну, раз мы все пока ещё дышим, — сказал старший Бэнр, подходя ближе, — стоит хотя бы узнать, кого как зовут. Так, за едой, за горячим настоем, впервые за прошедшее время ученики начали обмениваться именами. Когда очередь дошла до Вестара, он оглядел зал и произнёс ровно: — Вестар из Дома Миззрим. Некоторые головы повернулись. Дом Миззрим был известен: интриги, яд, женщины с глазами холодными как ножи. Кто-то встречался ранее со жрицами Дома, кто-то пытался угадать, что за сын или наложник мог быть у одной из них. — Ты выглядишь тише, чем говорят о твоем Доме, — прокомментировал Сверрен. — Я умею быть тихим, — так же невыразительно ответил Вестар. Перешептывания наконец смолкли, дав возможность назваться следующему в ряду. Внимание сидящих за столом перетекло дальше, и только Эртон из Фэн Тлаббар долго и задумчиво рассматривал лицо Вестара. …Семнадцать выживших стояли шеренгой в тренировочном зале перед засыпанной опилками ареной, внимая Грандмастеру Академии, мастеру меча — Малаггару Тлаббар. — Испытания прошли, и, раз вы стоите передо мной, значит, вы оказались на что-то годны. Теперь начинается то, ради чего вы здесь, — он прошёл вдоль строя, взгляд выискивал слабость. — Вы пришли, чтобы стать орудием своего Дома, чтобы научиться выживать там, где других съедят в первую же ночь. Многие из вас слабы, глупы или просто неумелы. Некоторые сдадутся, даже не начав бороться. Он остановился, взглянув на Вестара, и оценивающе прищурился — словно пытаясь понять, отреагирует ли юный дроу на какое-то из этих слов. Вестар продолжал бесстрастно смотреть перед собой. — Начнём с простого, — продолжил Малаггар. — Спарринги. Понять свои слабости, научиться использовать чужие — кто не умеет думать, не просуществует и дня. Миззрим, Тлаббар — в центр. Покажите, кто вы есть. Учтите: здесь не место жалости. Тот, кто окажется слабее, просто ляжет. Соперники шагнули на арену, ассистент подал обоим тренировочные мечи. Вестар видел, как Эртон приподнял бровь и чуть ухмыльнулся, пытаясь казаться уверенным — очевидно, считал, что родство с мастером придает ему веса в бою. Поначалу Вестар отступал и защищался, ускользая, будто тень — не шёл в лобовое столкновение, знал: не выдержит. Играл на скорости и ловкости, на том, что противник был выше и медленнее. Эртон злился. Удары его становились всё шире, размашистей, в них появлялась неуверенность. Вестар сделал вид, что поддается, опустил меч, чуть дрогнул — это сработало. Эртон пошёл в атаку, ринулся вперёд, и в этот миг Вестар крутанулся, оказался у него сбоку и выставил клинок к шее противника. В зале послышался короткий звук — тренер-ассистент щёлкнул пальцами, отмечая завершение поединка. Эртон замер, пытаясь не выдать раздражения, но его глаза горели — он выходил на арену с намерением показать свою силу, а уходил с нее с поражением. Следующий бой был против Сверрена Ксорларрина. Вестар снова выбрал осторожную манеру, выжидая, но все с самого начала пошло не по плану. Сверрен двигался иначе, чем Эртон. Мягко, но неумолимо. Он не бросался — теснил, отрезая пространство. Меч в его руках будто сам знал, куда ударить, и Вестар едва успевал уворачиваться. Пару раз он попытался сбить ритм: фальшивое отступление, попытка обмануть взгляд. Но Сверрен не клевал на приманку, он реагировал точно, как будто читал мысли, выжидал, когда противник совершит ошибку. И дождался: Вестар не успел среагировать, когда клинок Сверрена оказался у его ключицы. Один рывок, и он оказался на коленях, меч выбит. Сверрен отступил, не торопясь убирать оружие. Мастер меча смотрел на них с холодным вниманием, не скрывая одобрения, когда Сверрен одержал верх. Позже Сверрен дрался со старшим из братьев Бэнр — Иззрином. Они рубились, как буря о скалу, безо всяких изысков. Но, когда Сверрен замахнулся слишком широко, Иззрин прошел под его рукой и ударил коротко и точно: клинок упёрся Сверрену в солнечное сплетение. Тот застыл, моргнул, отступил, и лишь тогда выдохнул. Вестар переводил взгляд с одного бойца на другого, как будто составлял карту: кто как двигается, где — опрометчив, а где — неуязвим. Ксорларрин и Иззрин Бэнр оба были вне его категории: сильнее, мощнее, опытнее в обращении с оружием. Против них действовать в лоб глупо, честной победы не будет. Ни сейчас, ни позже — но честность, напомнил себе Вестар, не является здесь добродетелью. Дуагир — младший из Бэнр — и Эртон Тлаббар тоже сильнее физически, но оба предсказуемы и прямолинейны: если не избавятся от этого в себе, несложно будет побеждать их раз за разом. Вестар почувствовал, как в нем зарождается азарт.

***

Поздним вечером, после окончания занятий, когда большинство студентов уже разошлись по комнатам, дверь оружейной скрипнула. Малаггар Тлаббар проверял заточку клинков, его движения были медленными, спокойными, на звук он даже не обернулся. — Опаздываешь, — бросил он. — Или ты ждал, когда все разойдутся? — Ждал, – отозвался Эртон и шагнул внутрь. — Некоторые разговоры стоит вести без лишних ушей. Малаггар отложил меч и наконец повернулся. На лице не было ни тени улыбки — только холодный интерес. — Ты хочешь поговорить о Миззриме, — сказал он. — Догадался, когда увидел, как ты брызжешь ядом после спарринга. Эртон сжал челюсти. — Он победил не силой. Он юлит, как червь, а не дерётся. Думает, что если увернулся — значит, выиграл. — Но ведь выиграл, — скучающе отозвался Малаггар. — Ты — позор для семьи, если даёшь себя переиграть щенку из Дома, о который наша Мать вытирает ноги. — Интересно, кто вообще додумался отправить его в Мили-Магтир. У Миззримов каждый мальчишка, доживший до способности самостоятельно держать ложку, должен кланяться в пол и не дышать без приказа. Их матрона держит при себе только магов, почему этот учится здесь, а не в Сорцере?.. — Думаешь, распустив свои щупальца там, теперь они тянутся и сюда? Кто контролирует Академию, контролирует Мензо. — Либо магии в нем еще меньше, чем боевых навыков, — резко сказал Эртон. — Ему в любом случае недолго здесь находиться: я собираюсь сделать так, чтобы его вышвырнули при первой возможности. Малаггар вскинул бровь. — Продолжай. — Если его выставить трусом или предателем, подставить на занятиях, заставить совершать ошибки — он или провалится, или потеряет лицо. Лучше, если и то и другое. Его Дом не вмешается: он слишком мелкий, чтобы они из-за него пошевелились. Малаггар улыбнулся уголком губ. — Ты начинаешь думать; это радует. Но пока я не слышу плана, достойного Фэн Тлаббар. Эртон на мгновение задумался, потом заговорил тише: — Есть практикум по ядам на этой неделе. Я подсуну ему фальшивую смесь, которая сработает не так, как надо… вот и посмотрим, как он поведет себя. Потом… — он медленно повернул голову, — можно найти способ сделать так, чтобы он опозорил себя. Пусть проболтается о чем-нибудь, сделает какую-нибудь глупость. Я придумаю, как вывести его из равновесия. — Он не из тех, кто говорит много. Он действует. Молча, — отрезал Малаггар. — Значит, бей по действию. Пусть совершает ошибки. Не ты — он. Он подошёл ближе, глядя Эртону в глаза. — Если ты заставишь его проиграть самому себе, это будет победа, достойная даже не тебя, а Дома. Я прикрою тебя, если всё сделаешь правильно. Но, если ты провалишься и тебя уличат — ты умрёшь в тени, и ни я, ни Мать не пошевелим даже пальцем. Эртон склонил голову в знак понимания. — Я не провалюсь. — Лучше бы тебе не лгать мне, — медленно проговорил Малаггар и снова повернулся к мечам. — Иди. Буду ждать, когда ты покажешь, на что способен. Эртон вышел почти неслышно, и в оружейной снова повисла тишина.

***

В полумраке лаборатории, где стены были выложены мерцающим черным камнем, пахло металлом, травами и терпкой горечью настоек. Над длинными каменными столами, уставленными ретортами и ступками, мерцали тусклые светляки. Урок вёл мастер Зак’таар с острым лицом и скрипучим голосом, не терпящий лишнего шума. Он дал всем одно и то же задание: приготовить яд беларрис, черную маслянистую жидкость без запаха, вызывающую слабость, потерю сознания, а при высоких дозировках и смерть. Все ученики работали с одинаковым набором компонентов. Ошибиться было легко — малейшее отклонение от рецепта делало яд нестабильным, придавало ему заметный запах и изменяло свойства. Вестар занял стол ближе к стене, рядом с одной из потрескивающих жаровен. Здесь, в полутени, под приглушённый стук пестиков и шелест страниц, ему было комфортно. Лаборатория была ему привычна. Здесь не требовалось ломать чужую волю, бороться за внимание или смотреть в глаза тому, кто желает тебя унизить. Здесь всё зависело от точности руки, памяти, осторожности. Он отмерял кровь виверны не глядя — знал, что руки сделают это и так. Измельчал сушёный корень древесника, медленно капал масло тенекорня, смешивая его с водянистым экстрактом железняка. Движения были автоматическими, почти медитативными. Он вдыхал запахи, следил за сменой оттенков, слушал звуки кипения — и вдруг понял, как спокойно ему сейчас. Слишком спокойно. Резко, с почти физическим ощущением, всплыла мысль: Олорена. Так же пахло в маленькой домашней лаборатории, где она начинала учить его алхимии: настоями, металлом, сухими травами. Он почти ожидал, что сейчас она подойдет сзади, наклонится, заглядывая через его плечо, оценивая работу. Вестар не хотел вспоминать. Не хотел, чтобы это место ассоциировалось с ней. И всё же именно здесь он чувствовал себя почти… целым. Он сжал пальцами горлышко флакона, закрывая крышку. На лице не дрогнул ни один мускул. Нет. Он не позволит этим воспоминаниям управлять собой. Они есть, но это не значит, что он подчинится. Он здесь не потому, что Олорена направила его. Он здесь, потому что остался собой, потому что умеет выживать, потому что может быть полезен и опасен. — Кто закончил — поставьте флакон в передний отсек. Не трогайте чужое. Мы проверим ваши успехи через три дня, — объявил мастер, проходя вдоль столов, как паук по нитям. Вестар выпрямился, взглянул на ровный ряд флаконов. Кто-то уже нервно вытирал ладони, кто-то торопился, пока не остыла смесь, а он стоял спокойно. Уверенно. Он не хотел вспоминать Олорену, но вспомнил. И всё же: яд готов, рука не дрогнула. Значит, он всё ещё движется туда, куда сам выбрал. Каменный зал для индивидуальных тренировок был пуст. Свет от кристаллов был неяркий, немигающий, ровный, как дыхание. На полу виднелись линии старой кладки, на стенах следы прежних занятий: царапины, пятна крови, зарубки. Здесь не было оружия. Только ты, собственное тело и то, что ты можешь. Вестар пришел сюда вечером: напряжение после долгого дня и непрошеных воспоминаний просило выхода и работы над собой без лишних взглядов. Он знал, что не один: кто-то ещё был в соседнем отсеке, где глухо отдавались удары в кожаные столбы. Но, пока этот кто-то не подходил ближе, Вестару было всё равно. Это место было его способом вспомнить себя. Он начал с баланса: тонкий канат, натянутый вдоль стены — прошел, не коснувшись руками камня, без потери равновесия. Потом — упражнения на дыхание, на координацию, на силу. В голове всплывали обрывки: близкое дыхание Олорены, когда она смотрела, как он тренируется; её тонкие пальцы на его подбородке, приказывающие смотреть только на неё. Он отбросил образ. Присел. Встал. Присел. До жжения. До боли. Вспомни, как ты учился у неё говорить, не дрогнув голосом. Как учился лгать. Как учился оставаться на ногах, даже если внутри всё кричит. Вспомни, как ты больше не хотел этого. Вспомни, что ты теперь строишь себя сам. Он оставался в зале, пока от усталости не начал мутнеть взгляд. Пока дыхание не стало медленным и ровным. Пока тело не подчинилось. Только тогда он позволил себе остановиться, осесть у стены, закрыть глаза. Из соседнего отсека слышался мягкий звук шагов. Не тяжёлых, размеренных — кто-то тоже не хотел сдаваться.

***

Ранним утром в алхимической лаборатории было пусто и тихо. Все выглядело как обычно, и Эртона это устраивало. На сегодня была назначена проверка результатов приготовления беларриса, который настаивался три дня. Эртон подошел к шкафчику с работами учеников, осмотрелся – в этой части зала никого не было. Слева слышалось, как алхимик переговаривается с кем-то, занятый подбором ингредиентов. У Эртона была пара минут. Он вынул флакон с пометкой Вестара из гнезда, посмотрел на сургуч: идеальный, темно-красный, с печатью лаборатории. Такой же запечатанный флакон он вытянул из-за пояса. Внешне идентичный, но с другим составом внутри. Яд в его версии на вид был таким же маслянисто-черным, как беларрис, но действовал иначе. Вместо медленного помутнения сознания он вызывал паралич и смерть в течение минуты. Эртон поменял флаконы местами, убедился, что сургуч на месте, что наклон флакона такой же, что никто не смотрит. Потом выпрямился и вышел из лаборатории, чтоб потом зайти в нее вместе со всеми, не вызывая подозрений. Позже на занятии алхимик-наставник вызывал учеников по очереди. Те подходили к подопытному животному — крысе или ящерице — и давали ему яд. Нужно было правильно интерпретировать реакцию и объяснить механизм действия. Эртон сидел в последних рядах, сложив руки на коленях, словно не интересовался происходящим, но глаза не отпускали фигуру Вестара. Тот взял свой флакон, подошёл к столу, работал уверенно, спокойно. Но на лице появилась едва уловимая тень — крыса, которой он ввёл яд, отреагировала неожиданным образом: вместо дезориентации и обморока случился паралич. Вестар нахмурился и начал говорить — слегка неуверенно, пытаясь скрыть растерянность за формулировками. Наставник посмотрел на него долгим взглядом. — Интересный эффект. Не тот, который ты должен был получить, — произнес он, прищурившись. — Думай, где ты ошибся: в дозировке или в составе. Вестар не стал оправдываться — кивнул, принял замечание и отошёл — но это было уже неважно. Сомнение было брошено. Эртон позволил себе лёгкую усмешку: первый камень запущен. Теперь он дождётся, пока трещина станет видимой для всех.

***

Вестар вернулся на место, не меняя выражения лица. Он сел медленно, прямо, как будто тело было деревянным. Лаборатория вдруг стала слишком тесной, воздух слишком густым. Ошибся. Это слово сдавило мысли, словно капкан. Не в бою, не на сложной тренировке — на простой, чёткой задаче. Ошибся, и это заметили. Сомнение, прозвучавшее в голосе наставника, эхом отзывалось в голове. “Не тот эффект” — так должны были говорить о некомпетентных. О слабых. О тех, кто теряет контроль. Он вспомнил, как запоминал формулы до рассвета. Как проверял каждый шаг перед занятием. Как перед самым началом выстроил в голове схему действия яда — быструю, чистую, знакомую. Всё было правильно. Значит, либо он уже не может доверять своим собственным глазам, либо… Нет. Он оттолкнул эту мысль. Паранойя — слабость. Вестар заставил себя дышать ровнее. Спокойно. Жесткая, безэмоциональная маска осталась на лице — он не даст никому увидеть, как под кожей ползёт сомнение. Оно не имеет права пустить корни. Он вырвет его. Он сосредоточился на ощущениях тела: ладони были влажными, плечи чуть напряжены. Надо выровнять осанку. Не позволять себе скованности. Он сглотнул и сделал вдох. Ты не в Доме. Не под взглядом Олорены. Здесь никто не прикроет. И никто не сломает — кроме тебя самого. Он не будет спрашивать, не станет оправдываться. В следующий раз проверит флакон. И ещё раз. И ещё. Пока не сможет отследить любой яд по оттенку стекла, запаху, весу. Он научится. Он не даст повода повторить это. Через три дня, поздним вечером, Вестар сидел в своей комнате за столом с разложенными перед ним принадлежностями для работы с ядами. Он все сделал заново — пошагово, новый флакон настоявшегося состава стоял перед ним. Он должен был понять, где ошибся. Осторожно раскрыл свиток с инструкцией, сверил формулу. Достал тот флакон, что остался у него с занятия, поставил рядом с новым, сравнил их. Цвет жидкости в сосуде с неверным составом был чуть более мутным. Чуть. Если не поставить рядом, не заметишь. Он капнул обе жидкости на кусочек ткани — и вторая повела себя иначе. Густота различалась, оттенок тоже. Это был не тот яд. Вестар замер, выдохнул и медленно выпрямился. Подмена. Он не ошибся. Он знал, что не ошибся. Значит, кто-то специально… Но он не поддался первому импульсу. Не жаловаться. Никогда. Ни звуком, ни взглядом, ни действием не показать, что ты что-то понял. Не просить помощи — иначе снова станешь обязанным кому-то, не имеющим собственной воли. Вестар медленно, с прежней точностью собрал всё обратно, пряча и новый флакон, и подмененный — теперь уже как улику. Не в доказательство, а в напоминание. Если тебя травят — молчи. Но в следующий раз проверь воду, проверь воздух, проверь глаза того, кто рядом. Той же ночью Вестар стоял на дежурстве, опершись локтями о каменный парапет, молча вглядываясь в великолепный город. Вдалеке, за зубцами стены Академии, догорал чарующий свет Нарбондели, колонны, цикл свечения и угасания на которой отмечал время суток в Мензоберранзане. Под ногами гладкий камень, прохладный даже сквозь подошвы сапог. Над головой густая тьма, в которой инфракрасное зрение дроу различало силуэты других дежурных. Кто? Вестар не знал. Подмена яда была аккуратной, без яркого следа, без грубого вмешательства. Это не было случайностью. Это был знак того, что у него появился враг. Но кто же? Не братья Бэнр — те соблюдали ледяную отстраненность, снисходительную, но не враждебную. Не Ксорларрин — тот считал Вестара соперником, раздражающим, упрямым, неприятно ловким, но их соперничество не тянуло на повод для вражды. Никто из них не стал бы подменять флаконы в лаборатории. Значит, кто-то другой — кто-то, кто уже считает его угрозой. Или просто хочет выслужиться. Или унизить. Оставалось еще тринадцать кандидатов, но мотивов ни для одного из них он не мог представить. Он сжал зубы. Ладонь скользнула по холодному камню парапета — шероховатый край был чуть влажным. Ночная прохлада, которая прежде казалась приятной, вдруг стала колкой, липкой. Одиночество, которое он так часто выбирал, обволакивало со всех сторон, как паутина. Здесь он был один. По-настоящему. Ни семьи, ни привязанностей, ни защиты. И всё же… Олорена. В памяти возникла её рука, скользящая в волосах, тянущая за пряди на затылке. Как он привычно опускался на колени под этой лаской-наказанием, а она смотрела на него сверху вниз. Как владелица. С жестокой, но внимательной нежностью. Он был её — и пока он был её, никто не смел его трогать. Даже если ошибался. Даже если проваливался. Сейчас его никто не прикрывает. Никто не сгладит последствия его ошибок, никто не будет искать виновного. Он сам должен искать и сам защищаться. Вестар вдохнул глубже. Ощущение пустоты внутри — той, которую он не позволял себе чувствовать днём — на мгновение хлынуло, как ледяная вода, в грудь. Страх. Одиночество. Ощущение, что любая ошибка может стать последней. Что он — мишень. Но ты жив, и этого уже достаточно. Учись жить без протекции. Вестар выпрямился, отвёл взгляд от города, от хищных, сияющих глаз домов на склонах. Теперь ему нужно будет помнить каждый шаг. И перепроверять всё. И ждать. Он умел ждать. Вернувшись к себе после дежурства, Вестар сел на край ложа, положив рядом нож — тонкий, остро наточенный, тот, которым он обычно резал ткань или счищал плотную кожуру с ингредиентов для зелий. Провёл пальцами по затылку, по тому месту, где всё ещё ощущалось фантомное прикосновение. Не больное, не жестокое — но не его. Никогда не его. Чужое. Властвующее. Тепло, которое несло с собой лишение воли. Он не хотел больше этого тепла. Вестар наклонился вперёд, зажал волосы в руке и начал срезать прядь за прядью, ровно, аккуратно. Прохлада коснулась обнажённой кожи, и он негромко выдохнул. Это было не облегчение, просто… тишина. Без чужих следов. Он оставил хвост на темени — длинный, как было привычно. Но теперь, если кто-то прикоснётся к затылку, он почувствует это кожей. Вестар вытер лезвие о рукав, аккуратно собрал срезанные волосы в ладонь и бросил в горшок с пеплом. Сел обратно, знакомясь с другим ощущением себя. Он все еще не был свободным, но стал еще чуть более своим.

***

…В гулком зале теоретических занятий стены были украшены барельефами сцен с участием Ллос. На возвышении стояла жрица-наставница из Арак-Тинилит — высокая, с узкими скулами, с голосом как удар плети: резким, звенящим, уверенным. — Эльфы Надземья, — рассказывала она, — забыли долг крови и верности. Они предали нас и отвернулись от истины. Мы ушли в Подземье и стали сильнее. Благословение Ллос сделало нас теми, кем мы были предназначены быть: избранными. Остальные — лишь тени: рабы, инструменты, пища. Она начала размеренно расхаживать вдоль кафедры, за её спиной трепетали знамена Академии. — Другие расы ничтожны. Люди, дворфы, орки — падаль. Гоблины, багберы, куо-тоа достойны быть только грязью под нашими ногами. Это должно быть ясно вам с первого вдоха. С первого взгляда. С первого удара клинка. Студентам было ясно — но скучно. В углу двое сыновей Дома Бэнр переглянулись, один шепнул другому: — Думаешь, если бы вся эта "падаль" слышала нас сейчас, они бы всё ещё пытались пробраться в Подземье? Второй скривился: — Только чтобы умереть побыстрее. Или чтобы мы снова пополнили клетки. Сверрен сидел прямо, но слегка закатил глаза, когда жрица повторила: "Дроу — венец творения. Всё остальное — пыль". Эртон, скучающе крутя кинжал в пальцах, наклонился к соседу, Келнару из Дома Фей-Бранч: — Говорят, в Надземье у эльфов бывают деревья выше башен. Хочется посмотреть, как они будут гореть. Келнар усмехнулся. Вестар сидел в тени каменного столба, вполоборота к залу. Он слушал: спокойно, молча. Лицо было, как всегда, маской нейтрального интереса. Он вспоминал, как в детстве, на одном из первых уроков в Доме, его заставили выучить названия всех “ничтожных рас”. Их качества, слабости, способы порабощения. Он тогда спросил: “А если кто-то из них будет сильнее нас?” Его ударили по лицу без объяснений. С тех пор он редко задавал вопросы — только запоминал. “Мы изучаем их, чтобы у них не было шанса быть сильнее нас,” — говорил тогда наставник. — “Мы сильны, потому что Ллос говорит брать — и мы берем”. Жрица с кафедры воздела руки: — Запомните: не будет победы без ненависти. Не будет славы без крови. Не будет веры без покорности. А кто не верит — тот умрёт первым. — Слава Ллос, — вяло ответил хор голосов. Вестар смотрел на тонкую трещину в плите пола перед собой и вдруг подумал о том, как легко иногда рвется паутина. В коридоре ученики разошлись кто куда: кто переговаривался о предстоящей тренировке, кто жаловался на скуку, кто просто молча исчезал в коридорах Академии. Вестар шёл один, в голове всё ещё звучал голос жрицы, речитативом возвышающий дроу над всеми иными расами. “Мы — избранные. Мы — вершина. Мы — оружие в руке Ллос”. Акорил как-то сказала, что он должен был быть принесен в жертву Паучьей королеве сразу после рождения — но не сказала, почему остался в живых. Он знал — вопросы задавать нельзя — но с новой силой задумался о том, что же остановило руку с ритуальным кинжалом той ночью. На развилке его ожидал посыльный от жрицы-наставницы — вручил Вестару тонкий свиток с указанием места и времени, и молча ушел. Вестар остановился, пробежал глазами по пергаменту и развернулся в обратную сторону. Он возвращался к залу теоретических занятий — но теперь его ждали там не абстрактные речи, а конкретные вопросы, и взгляд, ищущий в нем не знания, а веру. Наставница сидела за столом у стены. Жрица Тзиннафейн была одной из тех, кто имел право вызывать к себе студентов “для личной беседы”. Когда Вестар остановился на положенном расстоянии, она чуть склонила голову набок. — Вестар Миззрим, — произнесла она медленно, как будто пробуя его имя на вкус. — Против ожиданий, ты пока жив. Вестар не ответил. Взгляд был опущен чуть ниже её подбородка, как велел этикет. — Расскажи мне, мальчик: что для тебя Ллос? — Паутина, в которой все мы держимся. Сила, порядок, хаос — по воле её, и ничто не принадлежит нам без её воли. — Удивительно, — продолжила жрица с ленивой усмешкой. — Из всех когда-либо существовавших сыновей Миззрим именно ты оказался в Мили-Магтир. У вас обычно другие приоритеты. Он не позволил себе ни напряжения, ни выражения эмоций: — Я служу Дому. Где он скажет, там я и буду. Тзиннафейн встала, платье из тёмного шёлка волочилось за ней по полу, как живое. Она подошла почти вплотную и замерла. — Что ты сделаешь, если однажды твоя вера столкнётся с верностью Дому? — Я выберу то, что будет угодно Ллос, — не колебался он. Жрица прищурилась: — Даже если она прикажет тебе умереть? — Тогда я умру достойно. Её губы изогнулись в короткой ухмылке. Пальцы, холодные, украшенные кольцами-пауками, коснулись его подбородка и медленно подняли лицо. — Ты красивый, — проговорила она, пристально глядя в глаза. — Но красота не делает тебя преданным или полезным. Разве что опасным — иногда. Вестар не моргнул. — Преданность не во внешности, — сказал он. — Она в поступках. Тзиннафейн чуть сузила глаза. — Ты говоришь правильно; даже слишком. Я привыкла к такому у тех, кто умеет притворяться. Она отстранилась и медленно провела пальцами по волосам, отбрасывая прядь за плечо. — Не вижу пока, чем ты можешь быть полезен — но мне будет любопытно посмотреть, как долго ты сможешь носить свою маску. Она снова села. — Пока ты идешь ровно, но я подожду, когда оступишься. Свободен. Вестар вышел из зала той же плавной походкой, какой вошёл. Спину держал прямо, дыхание было ровным. Не спешил, не нервничал. Лишь когда проход за его спиной захлопнулся, Вестар позволил себе выдох — всего лишь паузу, прежде чем продолжить путь. Он свернул в коридор, ведущий к спальням, не встретив никого на пути, и наконец вошёл в свою комнату. Медленно закрыл за собой дверь, убедился, что щеколда задвинута. На столе стояла глиняная чаша с водой, что оставалась после промывания бинтов. Вестар дотронулся до нее, взял в руки… и разбил о стену. Осколки, вода на полу, кровь тонкой полоской по руке — он даже не понял, как порезался. В груди глухо пульсировало. “Ты красивый” — будто это всё, что в нём видят. Как когда-то Олорена: “ты вещь”. Он не издал ни звука, стоял, глядя в темноту. “Я подожду, когда ты оступишься,” — звучало как предвкушение. Он не собирался оступаться, но теперь особенно отчетливо ощутил угрозу внутри Академии как что-то личное. Тогда, с ядами, была не просто мелкая пакость. И сейчас — не просто проверка. Кто-то ждал его провала, и, если он случится, рядом не будет никого, кто прикроет. Теперь он — один. И в этом одиночестве всё ещё звучало прикосновение к подбородку — не Тзиннафейн, а Олорены. То, самое первое, обманчиво-ласковое. Вестар встряхнул рукой. Кровь капнула на пол рядом с черепками. Он сел на койку, вытер ладонь о рубашку и долго сидел в тишине.

***

Прошло несколько дней: ни слухов, ни вмешательств в его работу, ни выпадов в его сторону. Казалось, всё улеглось, затихло, спряталось под камень. Но Вестар чувствовал: затишье не значит безопасность. Напротив, оно означало выжидание. Он ловил взгляды: невольные, косые, будто случайные. Пары мгновений хватало — однокурсники замечали, как он проверяет шкатулку с ампулами, ощупывает швы на сумке, аккуратно открывает каждую крышку, словно всё ещё ждёт западни. Он не объяснялся, они не спрашивали. На утреннем построении Мастер меча распределял пары для спарринга, и некоторым позволял выбирать самим. Сверрен Ксорларрин вызвался первым, назвал имя Вестара в качестве противника — коротко, без эмоций, но взгляд его был острее и внимательнее, чем обычно. Пожалуй, это был единственный взгляд, которого Вестар не ловил на себе за эти дни: ни насмешки, ни интереса, нейтрально-холодное молчание. Наставник позволил. Остальные студенты расступились, кто-то замер в ожидании. Наблюдать за чужими поединками было интересно. Начали. Сверрен пошёл вперёд, как и следовало ожидать, резко, мощно. Вестар уклонился, сделал финт, проверяя реакцию. Ответ был быстрым — блок с ударом в живот. Почти попал, но Вестар успел крутануться, уйти вбок и поставить ловушку: сделал вид, что оступился, а потом резко ударил в раскрытую сторону. Сверрен не упал — остановился на полушаге, но его глаза сузились. — Ты дерёшься, как скорпион, — бросил он, отбивая очередной выпад. — Ускользаешь, жалишь и снова прячешься. — Ты дерёшься, как дверь, — парировал Вестар. — Большой, широкий и нудно скрипишь. Раздался смешок где-то сбоку. Сверрен скривился и пошёл в яростную атаку, начал теснить Вестара силой, не оставляя ему пространства для манёвра. Тот уклонялся, перемещался полушагами, пытался сбить ритм. Почти получилось. Почти — но потом Сверрен улучил момент, схватил его за запястье — грубо, зло — и резко дёрнул. Тренировочное оружие выскользнуло из пальцев Вестара. — Достаточно! — хлопнул в ладони наставник. Сверрен разжал пальцы сразу, не обозначая добивающего удара, но заметно задержался на полувздохе. Вестар отступил, потирая руку, не глядя ему в глаза. — Победа Ксорларрина, — объявил мастер. Сверрен отвернулся и ушёл к краю зала, утирая лоб, а Вестар, подняв своё оружие, вернулся на скамью. Что это было? Не в первый раз тот смотрел на него, как на задачу. Но, кажется, впервые — как на угрозу? Он прислонился к камню, прикрыв глаза на мгновение. Сердце билось спокойно, дыхание выравнивалось. Вестар был осторожен в выводах, но… слишком многое складывалось в одну сторону. Не Сверрен ли хочет, чтобы меня выкинули? Кто-то подменил яд. Кто-то подал доклад Тзиннафейн, посоветовав обратить на него внимание как на неблагонадежного. Но никто, кроме Сверрена, не был по отношению к Вестару так открыто непримиримым. После спаррингов настал черед свободного боя: двое против двоих, смена пар, минимальные правила. Главные — не убей, не калечь и не жалуйся. Вестар отработал три раунда. На теле было несколько синяков, на лице ни царапины. Пара успешных уклонений, пара уворотов, один победный бросок через бедро, в основном не за счёт силы, а за счёт положения тела и хорошо рассчитанного времени. Сверрен стоял у дальней колонны, протирал лезвие тренировочного клинка тканью и наблюдал, но смотрел не в упор, а сквозь. Будто лениво, будто мимоходом. — Ты всё время смещаешься влево, — сказал он, когда Вестар проходил мимо, чтобы налить себе воды. — Привычка левши или отвлекающий трюк? Вестар отпил, бросил быстрый взгляд. — А если я скажу, что это ложный шаблон, чтобы ты поверил, будто разгадал мою тактику? Сверрен склонил голову чуть в сторону, усмехнулся: — Хитро. Как и ожидалось. Ты не дерёшься — ты танцуешь. Вестар вернул флягу на место, разминая плечо: — А ты не дерёшься — ты рубишь. Вижу, силы у тебя с избытком. — Ты называешь ее избыточной, потому что не можешь выдержать удар, — отозвался Сверрен. — В честной схватке тебя раздавит любой, кто тяжелее. — Что-что? — прищурился Вестар, будто не расслышал, и ухмыльнулся. — В какой схватке? Это же Академия, а не ритуал светлых богов. Победа есть победа. Сверрен чуть отошёл от колонны, повернулся к нему боком: — Думаешь, я не замечаю, как ты отступаешь на полшага, чтобы заманить? Выставляешь ногу, будто ошибся, а сам ждёшь, кто наступит. — А ты? — поднял бровь Вестар. — Каждый раз, как теряешь равновесие, хватаешь противника за запястье и валишь весом. Один и тот же приём. — Потому что он работает. — Пока не наткнешься на кого-то, кто режет сухожилия до того, как ты успеешь его выполнить. Сверрен рассмеялся коротко, без веселья: — У тебя, кажется, есть в этом опыт? — Больший, чем ты думаешь. Наступила короткая тишина. Оба стояли, не отводя взгляда. Потом Сверрен снова посмотрел на тех, кто еще сражался в круге: — Тебя не утомляет всё время выкручиваться? Вестар шумно выдохнул носом. — Думаешь, эффективнее идти напролом? Сверрен чуть усмехнулся и направился в центр зала: — Посмотрим, чья тактика окажется живучее. Только не умри раньше времени. Вестар не стал отвечать ему в спину. Позже, в трапезной, Вестар почти закончил с обедом, когда Сверрен молча и мрачно опустился напротив него. Вестар подождал, не скажет ли он что-нибудь, раз так целенаправленно сел именно к нему, но тот только сердито сопел, едва притронувшись к еде. Не дождавшись сколько-нибудь внятного объяснения этому, Вестар решил взять дело в свои руки: — Победа — это не когда ты дышишь громче, Ксорларрин. Это когда ты всё ещё дышишь. Ему нравилось дразнить Сверрена. Раздражать и потом смотреть, как тот ищет слова для достойного ответа, как бесится после спаррингов. Даже догадки о том, насколько тот может быть опасен, если целенаправленно подстраивает ловушки, не останавливали, здравый смысл отходил в сторону, уступая место азарту от этой игры с огнем. — Ты слишком гордишься своей ускользающей манерой, — ответил Сверрен с ледяной усмешкой. — Будто прятаться в тенях — твоё предназначение. — Если будешь выходить на открытое пространство ради того, чтоб было где размахнуться мечом — однажды тебя убьют из арбалета, — парировал Вестар так же холодно. Кто-то рядом хихикнул, и Сверрен резко встал. Не ушел, но отвел взгляд, будто не хотел больше встречаться с Вестаром глазами. Вестар продолжал есть — медленно, спокойно — но внутри продолжали копиться подозрения. Он не знал, желает ли Сверрен, чтоб его выгнали из Академии. Но теперь был уверен: тот будет рад его поражению.

***

Эртон сидел на краю скамьи, лениво ковыряя вилкой в остатках тушёных грибов. Взгляд его был прикован к противоположному концу зала, где Сверрен Ксорларрин исподлобья глядел на кого-то чуть дальше — на Вестара. Эртон подался чуть вперёд, опираясь локтем о стол. Сначала Вестар будто бы не замечал взгляда Сверрена, или делал вид, что не замечал. Потом сказал что-то, и Сверрен резко поднялся из-за стола, а Вестар остался сидеть. Гладкий, как отполированный камень, лицо холодное и бесстрастное — но это-то и было самым интересным. — Вот оно, — шепнул Эртон себе под нос. Он не знал, что именно происходит между ними. Соперничество? Пренебрежение? Зависть? Но эта трещина становилась заметно глубже с каждым днём. Можно ли подтолкнуть Сверрена? Подлить яда в его уязвленную гордость? Пусть сожрёт её и пустит в дело. Нет. Нет, ты слишком гордый, Ксорларрин. Ты не сыграешь по чужим правилам. Но ты можешь быть виноватым, когда всё рухнет. Когда кто-то из вас оступится. Если ваше соперничество правильно направить, разжечь, то можно… …вынудить одного разрушить другого. А когда за это последует наказание — прийти в Дом и сказать: “Я сумел избавиться от миззримовского ублюдка”. Эртон усмехнулся. Он не станет вовлекать Сверрена в заговор. Он просто аккуратно наведёт тень — и пусть Вестар и дальше думает, что враг тот, на чьём лице читается раздражение. Ведь у настоящих врагов лица всегда спокойны. Вечерние занятия включали в себя тренировки ловкости. Полоса препятствий тянулась от стены до стены: канаты, качающиеся брусья, подпружиненные платформы, узкие балки, висячие мешки. Наставник шёл вдоль стены, лениво постукивая тростью по ладони. — По одному. Тех, кто не уложится в отведённое время, запомню, — сообщил он, и его тон не оставлял сомнений: запомнить — значит унизить. Эртон прошёл точно, пошагово, с заученной аккуратностью, но медленно. Вестар вышел шестым. Двое перед ним упали: один с брусьев, второй соскользнул на перекладине. Один из братьев Бэнр споткнулся о сетку. Эртон смотрел, как Вестар наблюдает за ними, запоминает их движения — и потом уверенно шагает вперёд. Пальцы Миззрима цеплялись за канат так, будто он делал это сотни раз. Балка, вбитая в стену, пружинила под его ногами, но он удержался. Рывок. Прыжок. Он проскользнул под мешком, отклонился от маятника, перекатился и поднялся без паузы. Когда он соскользнул с последнего препятствия, не размахивая руками и не делая лишних шагов, наставник хмыкнул: — Миззрим. Бывает же. Эртон продолжал наблюдать. Ксорларрин несколько раз промахнулся. Лишнее движение плечом, неверный угол поворота, и вот он уже теряет равновесие, наставник кричит на него, бьет тростью в бок. Миззрим стоял, не вспотев, в стороне, как будто всё это не имело к нему отношения. Но имело: Эртон видел, как Сверрен смотрит на него. Не просто оценивает — пялится. Слишком долго, слишком внимательно. Ты пытаешься понять, как он двигается. Ты учишься у него. Как это забавно. Вестар этого не замечал — или делал вид, что не замечает. Хотя нет, сощурился Эртон. Замечает. Он всё замечает. Не смотрит на Ксорларрина напрямую, но взгляд острый, по диагонали, будто невзначай. Тебе не по себе, Миззрим. И это хорошо.

***

После того, как группа прошла полосу препятствий несколько раз, наставник раздал всем плотные повязки на глаза и погасил свет кристаллов в зале. Вестар прислушивался — и с каждым шагом всё лучше различал скрип цепей, шелест шагов других учеников, еле уловимый звук маятников, раскачивающихся впереди. Взобраться, пригнуться, переползти, удержать равновесие. Ловушки были не смертельны, но достаточно опасны, чтобы оставить шрам или сломать кость. Они шли по одному, с интервалом, теперь падали чаще. Инструктор отзывался на ошибки коротким: — Запомни. В следующий раз будет больнее. — Слишком медленно. — Ты мёртв. Сойди с полосы. Когда очередь дошла до Вестара, он уже знал, как звучит каждое препятствие. Вслушивался в звуки не только своего пути, но и чужих падений. Шаг, пауза, вдох — он двигался быстро и уверенно. Его тело помнило, как подобные маршруты отрабатывались с Олореной: с точностью, с расчётом, с кожей, ставшей сенсором. Всё внутри него настраивалось на задачу. Он дошёл до конца без ошибок. Наставник вызвал троих: его, Сарвина из Дома Ханцрин, Истэйла из Нурбоннис. — Повязки на месте. Для вас троих — усложнённый вариант, — произнёс инструктор. — Один из маятников теперь разбалансирован. Кто не успеет сориентироваться, получит в ребра. Это была не угроза, просто констатация. Информация, необходимая для прохождения полосы. Вестар стоял, напрягая слух. Металлический скрежет стал чуть громче, чем должен был, один из маятников и правда двигался иначе. Он не мог видеть его, но ритм был нарушен — на полдоли, на четверть шага. Его учили замечать такое. Он заметил. Но в момент, когда должен был уклониться, скрип изменился еще раз, расчет сбился. Маятник ударил в плечо с силой, от которой Вестара развернуло в воздухе. Металлический край рассек кожу от плеча до ключицы, врезался в кость. Он ударился спиной о камень, снова поднялся. Дошёл до конца. Был спокоен, но кровь пропитывала рубашку, горячая, липкая. Инструктор бросил короткий взгляд и сказал: — Приемлемо. К лекарю — и на следующие занятия. Вестар сидел в кабинете целителя, сжимая зубы, пока тот зашивал рану и накладывал повязку. Внутри все кипело: он точно слышал, что ритм маятника сбился в тот момент, когда он проходил его. Наставник не видел, кто это сделал, или предпочел не видеть? Напряжение внутри нарастало все сильнее.

***

Грохот тренировочной арены звучал для Эртона как музыка: звенящие удары, выкрики, топот — всё это грело ему кровь, как хорошее вино. Он и правда любил эти тренировки — бой всех против всех на выбывание, — потому что здесь не надо было говорить. Можно было действовать: больно, сильно, наглядно. Он двигался по краю круга, дрался, но не забывал наблюдать. Сверрен приближался к Вестару, и это было почти красиво: один двигался плавно и размеренно, второй быстро, вертко, ни на секунду не замирая на месте. Они вдвоем выглядели как в танце. “Идеально, — подумал Эртон. — Они даже не понимают, как легко ими управлять”. Он не сделал ничего особенного, просто сместился ближе. Просто сделал шаг в сторону Ксорларрина — чуть неуклюжий. Просто вытянул руку — не с силой, а как будто терял равновесие. Поднырнул между двумя другими учениками, отбив удар, быстро свернул вправо, шагнул под замах Сверрена — и “нечаянно” врезался плечом ему в бок. С достаточной силой, чтобы сбить ритм, но не слишком резко, чтобы это не выглядело как намеренное вмешательство. Сверрен не успел среагировать — рука с оружием была уже занесена, когда Эртон влетел в него, меняя траекторию удара. Клинок ушёл в сторону, прямо в раненое плечо Вестара. Миззрима отбросило назад, несколько раз перевернув в воздухе, он ударился об пол тяжело, глухо, не успев сгруппироваться. Даже через шум арены это было слышно. И в тот момент, когда он, пошатываясь, встал — снова спокойный, но очевидно измотанный, — Эртон почти рассмеялся. Вот и покажи всем, насколько ты слаб. Насколько ты сломлен. Насколько ты — просто мальчишка, которого натаскали на внешнюю выдержку и дешёвые трюки. Он не смотрел Вестару в глаза, но видел выражение лица Сверрена. Резко отпрянувшего, почти… испуганного. Ксорларрин не планировал подлого удара в свежую рану, но Миззрим-то этого не знает. Прекрасно. Они будут грызть друг друга и дальше. А мне останется просто наблюдать. Эртон вытер пот со лба и вновь шагнул в бой. Вестар ушёл с арены медленно, с достоинством, будто не был сейчас в шаге от потери сознания. Но ты знаешь, что все слышат, Миззрим. Даже твои шаги теперь звучат тише. Ты слабеешь. А я — рядом.

***

Вестар выходил на арену с чувством, будто идёт на заклание. Свет кристаллов, звон оружия, запах пота и кожи — всё било в виски, как набат. Рана под бинтами пульсировала, словно кто-то оставил под кожей раскалённый гвоздь, и с каждым шагом огонь расползался от плеча к шее. Он даже не знал уже, мокрый он от пота или от крови. Он не мог не идти — если бы не пришёл, это было бы хуже боли и слабости. Это было бы признанием поражения. На арене царил беспорядок, раздавались крики, удары, все находилось в постоянном движении. Ты не сломался раньше — и сейчас не сломаешься. Просто шевелись. Он заметил Сверрена, даже не поднимая головы — тот двигался с уверенностью, размеренной, точной. Отдохнувший. Целый. Сильный. Бой был его стихией. Он превосходит тебя по силе, но не по хитрости. Главное — не дать догадаться, насколько ты слаб сейчас. Он поймал его взгляд — на миг. Сверрен смотрел на него чуть дольше, чем надо. Как обычно. Как всегда. Вестар держал дистанцию. Преследовал, отступал, атаковал, уклонялся, блокировал, кружил. Выигрывал на ловкости и непредсказуемости. Сверрен злился — Вестар чувствовал это кожей, как жар. И это придавало сил. Это удерживало его на ногах. Это было хоть что-то. Если я остановлюсь — упаду. А если упаду — не встану. Не сегодня. Вестар даже не сразу понял, что произошло: Сверрен сорвался с ритма, шагнул в сторону — и клинок, который должен был пройти мимо, который — Вестар видел! — не мог попасть по нему, врезался точно в рану. Он не закричал. Воздуха не хватило, все вокруг будто исчезло. Был только звук, как хруст в голове, и вспышка белого. Потом — темнота и резкая, безжалостная боль, что вышибла опору из-под ног. Его отбросило в сторону, плечо словно разрывало, в голове звенело. Он упал с глухим шлепком, ударившись о пол, каменный и холодный, локтем, боком, даже бедром. Попытался вдохнуть и не смог. Все затопила боль. Боль, от которой мир сузился до одной точки. Вестар не закричал, просто лежал, слыша, как шумит в висках. На языке ощущался привкус меди, под рубашкой горячо стекала кровь. Чувствовал, что шов разошёлся. Он с трудом перевернулся, оскалился, как зверь, выпрямился — тоже через боль, через мелькнувшие чёрные точки перед глазами. Он слышал, как кто-то охнул удивленно, то ли из учеников, то ли из наблюдавших. Сверрен замер на долю секунды. Его рука едва заметно дёрнулась вперёд — толкнуть или предложить опору? Почти жест благородства. Вестар встретился с ним взглядом. Не смей. Сверрен отдернул руку, словно от огня. Вестар все же встал — сам. Медленно. Не дрожал — был слишком хорошо натренирован — но всё тело подсказывало: ещё шаг, и ты рухнешь. Он всё равно сделал этот шаг, потом второй. Не дал себе права упасть. Не дал себе права быть сломленным. Но, пока он шёл, внутри медленно вскипала ярость. Не только от боли, не только от подлости — от усталости. От этого постоянного напряжения. От того, что за ним охотятся. От того, что приходится перепроверять всё: оружие, еду, маятники, взгляды, жесты, дыхание. От того, что он один. Без защиты. Без поддержки. Без права на промах. Вестар сел на скамью, придерживая раненое плечо здоровой рукой. Неожиданно рядом опять оказался Сверрен — встал рядом, глядя будто на арену, а не на Вестара. Молчание снова затянулось. — Надеюсь, ты доволен собой, — сказал Вестар, словно говоря о погоде. Сверрен не повернул головы. — Ты перегибаешь: я не обязан приноравливаться к твоим слабым местам. На настоящем поле боя никто не станет щадить твоё плечо. — Знаю. Просто удивлён, насколько точно ты умеешь попадать, — голос Вестара оставался легким, но все силы уходили на то, чтобы собеседник не понял, как сложно ему это дается. — Может, ты и за маятником стоял? Сверрен прищурился. — Если ты начинаешь искать врагов в каждом, кто сильнее тебя… Ты скоро останешься один. — Я всегда один, — отозвался Вестар. — Просто привык замечать тех, кто старается усерднее прочих. На арене снова кого-то сбили с ног, выбывший пошел на скамью у стены. Сверрен вдруг усмехнулся. — Ты забавный. Всё выверяешь, всё считаешь. — Кто-то же должен. А кто-то, кажется, просто бьёт туда, где больнее, — тихо сказал Вестар. — Невзначай, конечно. Они не смотрели друг на друга, но напряжение, как туго натянутая нить, осталась между ними, даже когда Сверрен ушёл, не оборачиваясь. …Пар висел в воздухе плотной, вязкой завесой. Слабый свет кристаллов тускло плыл по влажному камню, отбрасывая на стены призрачные блики. Каменные бортики купальни — тёплые, гладкие — казались спасением, хотя бы на миг. Сулили тепло и отдых после дня боли, усталости и злобы. Рана под ключицей жгла даже в покое, повязка тянула и липла, вся левая сторона тела казалась затвердевшей, неподвижной. Вестар вошёл, не привлекая внимания. Треть группы уже была здесь, рассевшись в воде и лениво перебрасываясь фразами. Вестар разделся, оставив одежду на скамье, обошел купальню с того конца, где было больше свободного места. Приблизился к краю каменной чаши, сделал шаг и — поскользнулся. И в тот же миг ощутил толчок в спину, будто бы случайный, но точный, как в бою. Вестар полетел вперёд. Первый удар — голенью о каменный бортик. Второй — лбом, о противоположную его сторону. Вспышка света перед глазами, потом вода, заливающая рот, нос, мешающая вдохнуть, потом темнота. Он ушел под воду с головой, на секунду отключившись. Когда вынырнул, волосы липли к лицу, кровь из рассечённого лба текла прямо в глаза, повязка промокла, швы снова разошлись. Сознание плавало. Тошнота — тёплая, медленная — подкатывала к горлу. В ушах шумело. Картинка перед глазами двоилась, рассыпалась по краям. Вестар схватился за край купальни и с трудом выполз из нее, шатко поднялся и пошел к своей одежде. Пахло отвратительно, чем-то гнило-кислым. Он тронул ткань, и она хлюпнула. Мешочек с мылом был раздавлен, бинты размотаны, все залито какой-то сине-зеленой жижей. Это чья-то шутка, или меня сегодня решили окончательно добить? Он не дал себе подумать дальше, усталость навалилась, как камень. Подташнивало. Перед глазами плавали пятна. Левая рука почти не слушалась. Удивительно, что полотенце осталось сухим — он завернулся в него как в броню, стиснул зубы, чтобы не стонать, и ушёл не оглядываясь. С болью во всем теле, с разбитой головой, с мокрой кожей и отвратительным липким чувством в груди он прошёл мимо остальных, не поднимая глаз, но держа спину прямо. Шёл как победитель, хотя знал, что проигрывает. Себе. Боль не утихала. Вестар лежал на боку, скорчившись, как раненое животное, не в силах найти ни одного положения, где тело бы не протестовало. Шум в голове то затихал, то нарастал вновь, глухой, пульсирующий, как звук воды в глубине пещеры. Каждое движение отзывалось огнём. Повязка сбилась, свежий шов — наложенный в третий раз за день! — на ключице сочился кровью. Лоб был тяжёлым, горячим, будто треснул изнутри. Голова кружилась. Тошнота накатывала волнами. Кожа липла к простыне, и, казалось, даже воздух в комнате стал враждебным. Грудь дрожала от сбивчивого, неровного дыхания. Он пытался сдержаться. Пытался, но из горла всё-таки вырвался приглушённый стон, хриплый, не похожий на его голос. Он вцепился в край простыни ногтями, как будто это удерживало его в этой реальности. Хватит. Хватит. Хватит. В голове всё спуталось. Маятник. Клинок. Твёрдый камень бортика. Чужой толчок. Запах мерзкой жижи на одежде. Тоска. Бессилие. Отчаяние. Вестар резко перевернулся — боль вспыхнула ещё сильнее, в глазах потемнело, и он снова сжался в комок. Он больше не мог. Он сгорбился сильнее, мышцы ныли от напряжения. Его трясло. Хотелось кричать — но нельзя. Хотелось выть — но нельзя. Хотелось умереть — но нельзя. Пальцы руки, прижатой к груди, вдруг ощутили слабый холодок металла. Он едва заметно дёрнулся. Провёл ладонью вверх, к ключице, и нащупал цепочку. Ключ. Её ключ. Он замер. И мир, будто вспомнив, как звучат её шаги, рухнул на него сверху. Он увидел Олорену не как сейчас, не как воспоминание из прошлого — а будто стоящую рядом. Длинные волосы, гладкая кожа, запах ее духов. Голос — низкий, шелковый, тяжелый. Рука, скользящая в его волосах. Тёплая. Хозяйская. — Ты мой. Он видел, как сидел когда-то у её ног, израненный клинком предателя. Как она с силой зажала бинт, не спрашивая — просто сделала. Как наклонилась, как взяла его лицо в ладони, посмотрела в глаза – и сказала: — Если ты слаб — будь слабым. Но только здесь, рядом со мной. Вспомнил, как она прислала ему записку: “ты мне нужен”. Ему не хватало её до боли. Это было хуже тошноты, хуже слабости, хуже одиночества. Вестар сжал цепочку в кулаке с такой силой, что металл впился в кожу. Выдохнул. И прошептал в подушку: — Я хочу домой. Всё тело сжалось, как в приступе лихорадки. Он прижался лбом к матрацу, его трясло. Вернуться к ней, только на миг, припасть к её ногам — пусть даже за это потом казнят. Только чтобы услышать: ты справился, ты нужен, ты не ошибся. Он бы сбежал прямо сейчас, прошёл бы по тоннелям, по теням, оставляя кровавые следы — куда угодно, если бы только мог снова увидеть её, услышать голос, ощутить касание рук. Дыхание снова сбилось, в глазах потемнело. Вестар вспомнил, как учился не дрожать от её прикосновений. Как вынуждал себя не падать на колени, когда голос приказывал. Как заставлял себя смотреть ей в глаза, не отворачиваясь. Как находил крохотные, крошечные лазейки в её задачах, чтобы вывернуть их так, как ему нужно. Как начал отвоёвывать себе себя. Все, что он строил, чтобы стать собой, было построено, чтобы освободиться от ее власти. И вот он здесь, в академии. Ещё не сломался. Выжил. Сражался. Прошёл. Я шёл не за ней. Я шёл от неё. Я должен идти дальше. Он вжал кулак в грудь, вспышка боли чуть не вырвала крик. Дёрнул — металл резанул кожу, цепочка порвалась, ключ звякнул, упал на пол. Он не посмотрел вниз. Все так же был один — слабый, в лихорадке, измотанный — но живой. И все еще помнил свое решение: больше не принадлежать. Никому.

***

В комнате было темно, если не считать слабого зеленого мерцания от люминесцентного гриба на стене. Сверрен лежал на спине, заложив руки под голову, глядя в потолок, будто мог прочесть в нём что-то, чего не находил в себе. Он знал, что его бесит в Вестаре. Это раздражение сидело под кожей, как заноза: тонкая, но ядовитая. Бесила его манера побеждать не силой, а скоростью и изворотливостью. Бесило, что даже когда его ловят — как в тот спор утром — он улыбается, будто всё идёт по его плану, с этой своей спокойной, почти ленивой наглостью, с дерзкими словами, которые вроде бы были просто подколками, но почему-то попадали точно в уязвимое место. Бесила сама его… лёгкость — нет, даже лёгкость. Упорство. Упрямое, безмолвное, непрошибаемое. Сверрен вспомнил, как тот двигался по полосе препятствий. Без резких рывков, без грубой силы, но точно, плавно, экономя каждое движение. Сам Сверрен застревал, сердился, слушал насмешливые шепотки позади — а Вестар будто и не слышал ничего, будто весь был собран в сжатую точку цели. Сверрен выдохнул. Он действительно пытался понять, как Вестар двигается. Не потому что уважал его, а потому что не мог позволить кому-то быть лучше. Не мог вынести, что тот проходил препятствия с такой точностью и спокойствием, будто родился для этого. А потом — маятник. Он видел, как Вестар шагнул чуть раньше, чем надо, и как тяжёлое дерево врезалось ему в плечо. Рваная рана, кровь — Вестар даже не вскрикнул. Просто выпрямился и прошёл до конца. Сверрен вспомнил, как впервые мелькнула у него в груди короткая вспышка уважения и даже… тревоги. Но он отогнал её. А еще позже… Он тоже приложил руку, пусть случайно, не по своей воле, но факт оставался фактом: шум, удары, выкрики, этот короткий толчок в бок, резкий, не к месту, он обернулся, но уже наносил удар, и… Сверрен попал прямо в повязку, в то самое место, куда ударил маятник. Вестара отбросило. Он не просто отшатнулся — отлетел, будто его ударили настоящим клинком. Упал, покатился, его будто вырубило на секунду. Сверрен тогда застыл, все сжалось внутри: он не планировал этого. Чёрт, это был тупой клинок. Даже со свежей раной это не должно было… Он не думая шагнул вперёд. Хотел было протянуть руку, помочь встать, но замер, встретив взгляд. В нём не было благодарности — только боль, ярость, гордость… и что-то вроде: не смей. Сверрен ощутил, будто приблизился к границе, которую не имел права переступать, даже если бы хотел. Особенно если хотел. Он отступил — понял. И всё же, когда увидел, как кто-то в купальне тихо наклонился к вещам Вестара, Сверрен не смог пройти мимо. Сам не знал, почему — это был почти порыв, чуждый, неловкий. Он подошёл посмотреть, увидел, что всё испорчено, и просто… поменял полотенце на свое, сухое и чистое. Молча. Не для благодарности — наоборот, надеялся, что никто не узнает, что он это сделал. И теперь лежал, а мысли клубились, как пар в той купальне, из-за которого не видно было лиц. Он не знал, кем для него был Вестар. Противником? Соперником? Угрозой? Зеркалом?..

***

Эртон сидел на своей кровати, прислонившись спиной к прохладной стене, и полировал костяную рукоять своего ножа. В коридорах Академии стояла тишина. Внутри него — нет. Он ушёл в полотенце. Мысли Эртона вернулись к купальне — к той вспышке удовлетворения, что пронеслась в нём, когда ублюдок Миззрим упал с всплеском и коротким, сдавленным звуком боли. Он видел, как тот вынырнул, мокрый, с залитым кровью лбом, и знал, что удар был сильный. Гораздо сильнее, чем планировалось, и это было… приятно. Приятно по-настоящему. Но вот что сбивало — он ушёл в полотенце. Не в грязной вонючей одежде, не голый, прикрываясь, как дурак — а в полотенце, чистом и сухом. Что-то не сходилось. Вещи были испачканы — Эртон сам вылил на них эту мерзость за пару минут до того, как устроил падение. Следил. Ждал. Кто мог вмешаться? Никто из этих слизняков не проявил бы сочувствия. Эртон поморщился. Он ведь заливал всё. Всё. И полотенце тоже. Он точно не оставлял ничего чистым. “Может, он просто успел схватить запасное?” — задумчиво предположил он. У всех были одинаковые. Могло быть случайностью. Или кто-то заметил грязное полотенце, выкинул в общую кучу для прачечной, а Вестар взял чьё-то другое. Миззриму просто повезло. Это была просто удача. Жалкий шанс. Плевать на это. Эртон улыбнулся в темноте. Неважно, что тот выбрался, даже если сумел сохранить лицо. Он был весь в крови. Он почти не стоял на ногах. Он сломлен.

***

Комната Олорены, обитая шелками, молчала, как святилище перед жертвоприношением. Мерцал ритуальный светильник, и тень от её руки, перебиравшей бумаги на столе, казалась длинной и тонкой, как коготь богини. Олорена сидела за столом, не прикасаясь к бокалу с вином, не касаясь рукой кинжала, лежавшего рядом. Впитывала тишину — ту особенную, что всегда предшествует решению. На серебряном подносе лежал конверт без имени отправителя, но почерк она знала и так. Это был ее информатор из Мили-Магтир, которого она ценила за одно простое качество: он писал только тогда, когда стоило писать. За последние дни с Вестаром из Дома Миззрим произошло несколько инцидентов… В письме перечислялись казалось бы обычные травмы ученика Академии, но Олорене показалась любопытной частота происходивших событий: либо мальчишка расслабился и потерял осторожность, либо уже успел насолить кому-то. И тогда этот кто-то теперь сыграет на руку Олорене: если Вестар достаточно отчается, он сам позовет ее на помощь. …С тех пор заметно изменился — стал молчалив, сосредоточен, напряжён. Перед каждым занятием тщательно проверяет все свои вещи: зелья, оружие, снаряжение. Некоторые курсанты уже начали смотреть на него с подозрением — одни с опаской, другие с насмешкой. Похоже, Вестар действительно завел себе врага. Самое время напомнить ему, у кого он должен просить защиты. Олорена поднялась со стула, прошлась до дальнего шкафа, отперла его и извлекла из нижнего ящика свёрток: кусок тонкой чёрной ткани, перевязанный тонким шнуром. Внутри был маленький нож, лёгкий, с чуть изогнутым лезвием — первый нож Вестара. Тот, с которого начинался его путь, и которым он очень дорожил, пока не повзрослел. Мой Вестар, Когда ты перережешь горло врагу — подумай, для кого ты держишь клинок. Если ты помнишь, кто учил тебя идти на ощупь и различать яд по запаху, пришли знак. Верь, что я вижу тебя даже сквозь камень. Олорена вложила записку и нож в небольшой цилиндр, запечатала и отдала посыльному. Ответ пришел через два дня. Госпожа Олорена, Рад видеть, что вы по-прежнему наблюдаете за мной. Обучение продолжается в полном соответствии с ожиданиями. Я делаю всё возможное, чтобы Дом Миззрим не имел повода усомниться в моей преданности. Благодарю за внимание. Олорена перечитала трижды: идеальная благодарность. Идеальная вежливость. Идеальная — и не содержащая ничего от него прежнего. Что ж, мальчик, ты растёшь. Раньше ты звал меня, теперь молчишь. Но боль — это тоже голос. Я помню твой.

***

В зале было одновременно прохладно и душно. Стены — необработанный камень: кому в голову придет украшать тренировочные помещения для всего лишь мужчин? Плиты пола расчерчены линиями, обозначающими дистанцию. На дальней стене выстроился ряд мишеней, вырезанных из дерева, кое-где треснутых от предыдущих тренировок — нарисованные силуэты дроу с лицами, сердцем, пахом. Вестар стоял, подпирая спиной колонну и перекидывая метательный нож из руки в руку. Плечо всё ещё тянуло, швы болели, особенно от резких движений, но он учился перераспределять нагрузку и даже раненым оставаться быстрым и пугающе точным. — Следующие трое, — скомандовал мастер. Он спокойно вышел на линию, плавно перетек в стойку, глубоко вдохнул. Первый нож вонзился в глаз силуэту, второй — в точку между четвёртым и пятым ребром, третий в пупок. — Отлично, — коротко бросил наставник. Вестар отступил обратно к колонне, скрестил руки, привалился поясницей к холодному камню — ждал. Ксорларрин шагнул вперёд — сильный, прямой, уверенный. Его первый нож вошел в дерево выше глаза силуэта, в бровь, второй был слишком смещён влево, третий по касательной в плечо. Вестар слегка улыбнулся. — Что, оказались задействованы не те мышцы? — лениво бросил он, приподняв бровь. — Или ты просто привык пробивать, не целясь? Сверрен обернулся, сквозь его обычную холодную сдержанность проступила злость. Голос скрежетал от напряжения. — А твоя способность жалить — она просто от природы, как у змей? Вестар чуть склонил голову набок. — Ммм… Думаю, это талант, — его улыбка стала шире, чуть резче. — Не каждому же быть точным. Привыкай. Сверрен сжал челюсти, но ничего не сказал и вернулся к линии. Замах-бросок-промах: нож стукнулся о стену между мишенями. Вестар негромко усмехнулся — просто не смог удержаться. Он давил на Ксорларрина специально, провоцировал, чтобы однажды тот выдал себя, попался на своей вражде, и, похоже, это работало: Сверрен медленно повернул голову на звук. Взгляд был тяжёлый, будто он хотел бы швырнуть нож в Вестара, а не в мишень. Что ж, посмотрим, когда эмоции накроют тебя настолько, что ты больше не сможешь прятаться. …Вестар сидел на скамье в купальне, шнуруя второй сапог. Он больше не отходил в дальний угол помещения, чтобы погреться в каменных ваннах в хотя бы относительной тишине — теперь всегда старался находиться ближе к своей одежде. Впрочем, в последние дни в нацеленных на него ловушках снова наметился перерыв: возможно, Ксорларрин и сам понимает, насколько близок к тому, чтобы выдать себя эмоциональными реакциями. Будто по сигналу, в момент этих размышлений Сверрен зашел в купальню, посмотрел на Вестара с неудовольствием и начал снимать с себя рубашку у соседней скамьи. — Я думал, ты будешь метать что-то ещё, кроме взглядов. Насмешки, может. Или наконец попадёшь куда надо, — бросил Вестар, поднимаясь. Со стороны бассейна прозвучало несколько смешков. Сверрен резко поднял голову. — Осторожнее, Миззрим, — сказал он тихо и зло. — Или я дам повод для твоей вечной паранойи. Пока что тебе только кажется, что за тобой охотятся… Вестар сделал полшага в его сторону. — Мне не кажется. Я это знаю. — Да нет, — Сверрен повернулся к нему всем телом. — Ты просто боишься чего-то. — Неужели тебя? Пока что я все еще лучше во всем. Сверрен подошёл ближе, сжимая кулаки. — Ты хочешь, чтобы я вышел из себя? — Хочу правду, — Вестар поднял взгляд. — Хочу понять, ты просто завидуешь… или действительно готовишься ударить в спину. — Хватит, — попытался оборвать его собеседник. — Почему? — Вестар насмешливо улыбнулся. — Боишься, что услышишь о себе слишком много? В следующее мгновение Сверрен бросился вперёд, хватая Вестара за рубашку, и с глухим ударом прижал его к стене. Дыхание на миг сбилось, всё замерло. Ноздри Сверрена раздувались, челюсть была напряжена. — Ещё слово, — прошипел он. – И я… — И ты – что? — Вестар выдохнул сквозь боль. — Закончишь то, на что не решился в купальне в прошлый раз? Или тогда это был не ты? Сверрен замер и на секунду — невыносимую, долгую — выглядел как тот, кого уличили в неприглядной правде. Потом он резко, с презрением отпустил Вестара и отступил на шаг. — Ты играешь в слишком грязные игры, Миззрим. — А ты слишком долго делаешь вид, что не участвуешь. — Вестар оттолкнулся от стены и демонстративно расправил пальцами воротник. Один из учеников прыснул от смеха, другие шептались, но он уже не слушал — он думал, как скоро Сверрен сорвётся. И каким образом. По пути в спальни один из слуг окликнул Вестара и вручил ему запечатанный конверт без подписи. Впрочем, подписи и не требовалось: Вестар знал эту бумагу на ощупь, знал тонкий запах духов, исходивший от нее. Войдя в комнату, он сломал печать: Завтра, за час до окончания цикла свечения Нарбондели. Тоннель с восточной стороны от выхода для слуг. Не просьба, не приглашение — приказ. Но он уже решил, что не пойдет, куда бы она ни звала. И теперь для этого нужна была веская, правдоподобная, неоспоримая причина — он же не враг себе, чтоб отказывать Олорене открыто. Вестар прикрыл глаза, прислушался к себе — травмы прошлых дней были залечены почти до конца, но все еще слегка напоминали о себе ощущениями, и благодаря этой слабой боли ему внезапно пришла изящная в своей простоте идея. Завтра утром по расписанию — спарринги на мечах. И Ксорларрин, с его раздражением и злостью, тоже будет там. Если я подставлюсь, это решит сразу две задачи. Во-первых, он не сможет прийти на встречу. Во-вторых, посмотрит, что Сверрен сделает с этой возможностью. На утренней тренировке Вестар сам выбрал себе противника. Сверрен недоверчиво вздернул бровь, медленно, будто нехотя, вышел в круг — мрачный, злой, высокомерный. Вестар улыбнулся насмешливо, будто начал дразнить уже без слов: нужно было распалить противника, заставить его терять контроль, но сегодня не провоцировать в лоб, иначе наставник поймет, что здесь что-то нечисто. Поэтому — улыбка, наглый взгляд, презрительное движение плеч. Сверрен атаковал быстро, напористо, но пока не выходил за грань. Вестар парировал, уходил, вертелся, заставлял Сверрена двигаться, держал его в темпе. И вот он — нужный момент: Сверрен сделал сильный, глубокий выпад, а Вестар… просто уклонился на долю секунды позже, чем было нужно. То есть — не уклонился. Оставил ногу в досягаемости клинка Сверрена, и он достал — порезал бедро по касательной, там, где нельзя было бы задеть артерию, но так, чтобы травма вывела его из строя на пару дней. Сверрен выглядел так, будто не ожидал этого. Остановился, опустив меч, уставился удивленно на то, как Вестар с трудом пытается подняться на непослушную ногу, нахмурился. — Стоп! – прозвучал резкий оклик. — Ты и ты, — наставник-ассистент указал на Истэйла Нурбонниса и Дуагира Бэнр. — Оттащите его в лазарет и назад на тренировку. Позже, лежа в лазарете, вытянув раненую ногу поверх одеяла, Вестар передал слуге записку: Благодарю за проявленное ко мне внимание. К сожалению, полученное сегодня ранение не позволяет мне выходить за пределы лазарета. План сработал как минимум в одном направлении — но что думать про враждебные намерения Сверрена, Вестар так и не смог решить. День тянулся медленно, невыносимо скучно. Тело требовало движения, но он постоянно напоминал себе о том, что именно променял на эту скуку, и понимал, что все сделал правильно. Поздним вечером за дверью послышались шаги, и по дереву коротко постучали. Сверрен вошёл, не дожидаясь ответа, и остановился у порога, будто размышлял, стоит ли заходить дальше. — Ты подставился, — сказал он наконец. — Плохой угол, плохое освещение, плохое настроение. Бывает, — отозвался Вестар, даже не посмотрев на него. — Я драматично проиграл бой, теперь страдаю в полутьме. Всё как должно быть. Сверрен молчал, мрачно разглядывая бинты. — Не настолько плохой угол. И ты не тот, кто проигрывает по настроению. — Неужели ты считаешь меня настолько предсказуемым, что я должен был обязательно победить? — Вестар ехидно улыбнулся. — Какой удар по самолюбию. — Это была ловушка, — продолжил Ксорларрин. — Вероятно, для меня. — Ну и что ж ты не попался? — Может, и попался, — Сверрен скрестил руки на груди. — Если бы ты заявил о намеренном ранении наставнику, тебе бы поверили. Кровь, свидетели, твои стоны на полу — достаточно, чтобы влепить мне наказание. Вестар перестал улыбаться. — Но я не заявил. — Вот именно, — Сверрен сузил глаза. — И это странно. — Возможно, у меня просто более долгосрочные цели, чем ты привык ожидать, — лениво растягивая слова, продолжил Вестар. — Не все действия требуют немедленной реакции. Или все проще, и ты переоцениваешь моё стратегическое мышление. — Или тебя, — тихо добавил Сверрен и подошёл ближе. — Я видел, как ты выглядел до удара — словно ждал чего-то. Почти не защищался. — Я мечтал о вечере без дежурств, и вот — получил. Удивительно, как легко манипулировать реальностью, если позволить себе быть немного неуклюжим. Сверрен усмехнулся, но не отошёл — смотрел на Вестара почти в упор. — Ты что-то скрываешь. — Я скрываю только то, что скучаю по купальне и нормальной, а не больничной, еде. Всё остальное общеизвестно: я язвителен, ленив, горд и плохо учусь проигрывать. — Да ты даже иронизируешь сегодня аккуратнее, чем обычно, — скривился Сверрен. Он развернулся и, не глядя, пошёл к двери. — Восстанавливайся, — бросил он через плечо. — Академия ждёт новых жертв. И вышел, оставив в воздухе ощущение незаконченного боя. Вестар откинулся обратно на подушку. Он победил в этой партии, но удовлетворения не ощущал. Он не знал, чего ожидал от Сверрена, но точно не этого почти разочарованного “восстанавливайся”.

***

Малаггар Фэн Тлаббар, Грандмастер воинской академии Мили-Магтир, сидел в своем кабинете, откинувшись на спинку кресла. Он слушал молча, пока его младший брат Эртон говорил. — Он выведен из равновесия: почти не спит, постоянно проверяет сумку, держится за раненое плечо. В купальне рухнул в воду как мешок. Пытается подраться с Ксорларрином. Он сломлен, брат. Осталось только подтолкнуть. Малаггар смотрел не на Эртона, а сквозь дым, что поднимался от бронзовой курильницы. Лёгкий шлейф тянулся вверх, как паутина к потолку. — Ты уверен? — Уверен, — с лёгким азартом отозвался Эртон. — На него уже косятся. Пара преподавателей обсуждали, не начали ли у него проявляться симптомы истощения. Идеальный момент. Малаггар достал из запертого ящика узкий флакон резного стекла. — Это перанокс — смертельный яд, распространенный на юге Фаэруна. Он запрещен в стенах Мили-Магтир: если хоть каплю его обнаружат у студента, тот вылетит отсюда, как пробка из перебродившего вина. Я слышал, Миззрим хорош в алхимии — мы сделаем ее тем, что его погубит. Подбрось это в его сумку, а я сделаю так, чтобы на следующем уроке её проверили. Делай все чисто. Если провалишься — сам окажешься в дерьме. — Не провалюсь, — пообещал Эртон и забрал флакон, спрятав его за наруч. Поздним вечером в пустом классе для занятий алхимией Эртон присел возле рабочего места Вестара, осторожно открыл металлический кожух алхимической горелки и слегка сдвинул клапан подачи масла. Почти незаметно, но достаточно, чтобы пламя вспыхнуло ярче, чем предполагалось. Нужно всего лишь отвлечь всех на несколько секунд: он положит флакон в сумку Вестара, и никто не заметит. Он поставил все на место и вышел в коридор с лёгкой улыбкой. Утро должно было пройти идеально. …Миззрим работал молча, как всегда, спокойно, размеренно. Он появился этим утром из лазарета, еще прихрамывая, но вел себя так, будто вчера ничего не произошло. Эртон следил за ним краем глаза, ощущая, как внутри приятно подрагивает нетерпение: вот он смешивает ингредиенты, вот отставляет в сторону ступку, а вот, наконец, ставит тигель на горелку… Огонь вспыхнул в следующую секунду, но эффект оказался совершенно не тем, что планировал Эртон: яркое, почти белое пламя взвилось до потолка, окатило помещение жаром, на вспышку было больно смотреть. Масляный клапан сорвало окончательно. Вестар отпрянул, заслоняясь, зажал подачу, накрыл горелку тут же обуглившийся тряпкой, потом принялся гасить огонь голыми руками. На свою беду, Эртон, пригнувшись, успел начать движение в его сторону. Только вынул флакон из-за поднесенного ближе к лицу наруча — и тут же попал в зону жара. Этого хватило. Яд оказался нестабильным, высокая температура мгновенно заставила его вскипеть. Стеклянный сосуд взорвался в пальцах, аромат корицы ударил в нос, яд попал на кожу, в глаза, на губы. Эртон закричал, опрокинулся, глаза жгло, зрение пропало. Кто-то держал его, на лицо что-то лилось. Он хотел убивать от отчаяния. Нет, больше всего он хотел просто выжить.

***

Вестар привык все перепроверять. Уже несколько недель каждый урок алхимии начинался с набора одинаковых движений: осмотреть ингредиенты, реактивы, посуду, горелку. И вот оно — крошечный люфт клапана. Едва заметный, но в Академии не бывает случайностей. Он не стал ничего поправлять — вместо этого пересмотрел рецепт, который собирался отработать. Добавил один реагент — безобидный, если пламя умеренное, но при достаточном количестве тепла реакция станет куда более впечатляющей. А уж если капля попадет в огонь… Вестар рассчитал все тщательно, сделал так, чтобы взрыв получился ярким и внезапным. Он знал, что за ним будут наблюдать: не знал, кто именно, но у него был способ выяснить. Когда пламя рванулось вверх, он отшатнулся, как и должен был: защитил глаза от яркой вспышки и тут краем глаза увидел, как кто-то в стороне резко дёрнулся и упал. Услышал треск стекла, шипение, крики. Наставник алхимии кинулся в их сторону, оттолкнув кого-то из учеников, схватил ампулу с нейтрализатором и разбил ее об лицо упавшего. Занятие мгновенно встало, кто-то отпрянул от своих горелок, кто-то замер, открыв рот. Вестар отступил на шаг, тяжело дыша, глаза слезились от вспышки, руки были в ожогах. Он смотрел на корчащегося на полу — Эртона?.. — с ровным интересом, как на эксперимент. Наставник, нахмурившись, пинцетом вынул из ладони Эртона осколок стекла и принюхался к нему. — Перанокс, — произнес он жёстко. — Где он мог его взять? Один из ассистентов подошёл, поднимая подвывающего пострадавшего с пола. — Я отведу его к Малаггару. Наставник повернулся к остальным. — Занятие окончено, можете убираться отсюда. И пусть каждый подумает, что случилось бы, если бы это был не он, а вы. Вестар вышел последним, снова направившись к лазарету. Убедившись, что никто не видит его лица, он позволил себе легкую улыбку.

***

Малаггар сидел в своем кабинете, в том же кресле, но теперь не был спокоен. Он стучал пальцами по подлокотнику, резко, ритмично, раздражающе. Взгляд его был прищурен, губы плотно сжаты: он смотрел на младшего брата, который снова стоял перед ним на том же месте, что и вчера. Лицо Эртона горело до сих пор: ожоги на щеках, губах, под бровями. Руки были забинтованы, один глаз скрыт повязкой. Он шатался, но держался на ногах — Малаггар не велел ему садиться. — Ты, недоношенный идиот, — голос Малаггара резал, как сталь. — Я дал тебе простейшее задание: подбросить. Флакон. В сумку. Не взорвать себе лицо, не устроить шоу посреди занятия, не спровоцировать подозрения алхимика. Ты понятия не имеешь, ЧТО мне пришлось сказать, ЧТО мне пришлось пообещать, чтобы тебя не выкинули из Академии за попытку убийства. Он подошёл к Эртону вплотную. — Летальный, ты слышишь? Летальный яд. Ты хоть представляешь, сколько стоит капля этой дряни? — Малаггар вскочил с кресла, шагнул ближе. — Если бы наставник Зак’таар не успел с нейтрализатором, ты бы не то что видеть, ты бы дышать перестал. И знаешь, что было бы дальше? Он схватил Эртона за воротник и рывком подтянул к себе. — Я бы даже не попытался тебя спасти. Я бы смотрел, как тебя утаскивают на нижний уровень, и делал бы пометки в журнале. Всё! Он оттолкнул его с яростью, Эртон пошатнулся, едва не упав. — Ты не просто опозорил себя — ты поставил под удар моё имя. Я выслушал двух наставников, вытащил из архива записи, угрожал вычеркиванием из фамильных списков. Сказал, что ты выполнял задание по сбору компонентов для урока, что взял флакон по ошибке. Что у тебя затуманено сознание из-за длительных тренировок. Что ты не способен думать ясно. Понял, ублюдок? Я сделал тебя тупым, чтоб спасти твою шкуру. Эртон стиснул зубы. — Я всё ещё могу исправить… — Нет. — Малаггар навис над ним. — Ты больше ничего не можешь, кроме как молиться, чтобы никто из Дома Тлаббар не решил тебя добить. Он отступил на шаг, выдохнул сквозь зубы. — Забудь о Миззриме. Забудь о ловушках. Если ты ещё раз сделаешь хоть шаг без моего приказа — я сам лично скормлю тебя паукам. И не потому, что ты опасен, а потому, что глупость заразна, и я не хочу, чтобы она распространилась по моей Академии. — Вестар… — начал Эртон, но тут же замолчал. — Вестар? — Малаггар усмехнулся. — Думаешь, он тебя не раскусил? Он тебя сломал, щенок, и при этом даже пальцем не тронул. Он сел обратно, уставившись на дымок, вьющийся над чашей, и в этот момент в дверь вежливо постучали. — Входи, — отрывисто бросил Грандмастер. Вестар вошёл — чистый, спокойный, правый рукав закатан до локтя, чтобы не задевать перебинтованных ожогов. Он вскользь посмотрел на Эртона, потом прямо — на Малаггара. — Вызывали, мастер? — Миззрим, — Малаггар сверлил вошедшего взглядом. — Что произошло сегодня на уроке алхимии? — Вспышка: моя горелка дала перебор давления. Я погасил огонь, — тон Вестара был таким, будто он рассказывал не о покушении, а о том, что было вчера на ужин. — Клапан подачи масла я уже восстановил — он оказался повреждён. Видимо, кто-то трогал его накануне, отрегулировал неверно, а система дала сбой в момент максимального давления. Малаггар наморщил лоб, повисла пауза. — Хочешь сказать, что это сделали намеренно? Тебе кто-то угрожал? — Угроза — громкое слово, — пожал плечами Вестар. — Скорее… неуместное рвение. Неудачная попытка продемонстрировать инициативу. Грандмастер всё ещё смотрел на него в упор и ждал продолжения. — В суматохе что-то случилось и у Эртона, — добавил Вестар с лёгким наклоном головы. — Жаль. Урок мог быть полезным. — Ты хочешь сказать, — процедил Малаггар, — что не знаешь, что именно с ним произошло? Вестар сдержанно улыбнулся. — Я знаю, что иногда уроки полезнее, если дать другим поверить, что ты ничего не заметил. Особенно, если хочешь понять, кто за тобой наблюдает. Он сделал шаг к выходу и обернулся. — Я верю, что вы разберётесь в этом инциденте. Если потребуется — у меня всё записано. В том числе то, в каком состоянии я оставлял оборудование в лаборатории и в каком оно оказалось сегодня. Привычка. — Можешь идти, — Малаггар услышал все, что хотел, и услышанное ему категорически не понравилось. Вестар вышел. Как только дверь за ним, скрипнув, закрылась, в кабинете повисла тишина. Потом Эртон закашлялся. Уцелевший глаз его метался то к полу, то к столу, то к Малаггару. — Он шантажирует… — Он не сказал ни слова, — перебил Малаггар. — И этим он опаснее всех твоих идиотских ловушек. Ты проиграл. — Но вы обещали… Малаггар снова подошёл и схватил Эртона за ворот. — Я пообещал, что, если ты сделаешь всё чисто, я выгоню его. А теперь я вынужден вытаскивать тебя из дерьма, которое ты сам развёл. С этого дня — никаких импровизаций. Никаких ловушек, будь он хоть трижды Миззрим. Один твой промах — и ты станешь тем, на кого удобно списать всё. Проваливай.

***

Тусклый свет от гриба вычерчивал длинные тени на стенах, будто царапал их когтями. Сверрен сидел за столом в своей спальне и невидяще смотрел в раскрытую книгу. Ладони все еще пахли мылом, которым он пытался оттереть запах — безрезультатно. Запах гари и жжёной плоти всё равно преследовал его. Он моргнул и опять увидел, как Вестар работает над алхимическим составом — неспешно, четко: бутыльки, расставленные в одному ему известном порядке, аккуратные движения пестика в ступке, каждый шаг вдоль стола — будто танец. Ни капли хаоса. Это раздражало. Особенно сегодня — потому что вчера на спарринге Вестар намеренно подставился под его удар, и Сверрен знал это. Знал, но не понимал, зачем. И вот теперь — всё та же маска: “все под контролем”, “все так и задумано”. В лаборатории он был будто в броне. Потом Сверрен краем глаза уловил движение — почти не привлекающее внимания, совсем чуть-чуть резче привычного порядка в лаборатории — Эртон что-то поправлял у себя на наруче, приближаясь к столу Вестара. Рывок пламени вверх, истошный крик обожженного Эртона, шипение, запах яда — мерзкий, сладкий, от которого хотелось блевать, запах обожженной кожи... Вестар вздрогнул, отступил, заслоняясь локтем, затем накрыл конструкцию и погасил огонь голыми руками, как будто не чувствовал ожогов. Ободранные ладони трепетали от боли, но глаза были ясными. И в этих глазах не было ни удивления, ни испуга. Как будто он всего этого ожидал. Сверрен сжал кулаки. Он видел, как Вестар перед началом урока проверял свою горелку. Дотронулся до клапана, остановился, слегка повернул — будто поправил, будто что-то заметил. Потом сдвинул свою сумку в сторону — случайно, как всегда у него. А потом — чёртов спокойный взгляд, брошенный через плечо на него, Сверрена, ровно в тот момент, когда Эртон уже полез в рукав. Не случайность. Не интуиция. Он дал вспышке произойти и знал, что кто-то клюнет. Нет — не кто-то. Он ждал, что это буду я. Вестар смотрел на Сверрена, потому что подозревал его. Все эти язвительные реплики, подколки, полуулыбки, все эти взгляды, фразы с двойным смыслом. Он думал, Вестар издевается. Дразнит. Презирает. Но теперь всё встало на место: всё это было частью поединка, в который Сверрена втянули, не спрашивая. Ты ждал, когда я оступлюсь. Хотел, чтобы я ошибся. Чтобы я ударил первым и оказался тем, кто прячет яд. Ты играл. И я играл. Только ты знал, в какую игру, и ты выиграл. — Мерзавец, — прошипел он вслух, сжав пальцы до боли. Он вспомнил, как Вестар лежал в лазарете после того, как сам же подставился под удар. Смотрел так же: спокойно, с этой чёртовой маской на лице, как будто даже его собственная кровь была частью плана. Вестар злил его, но не только потому, что язвил и провоцировал. Бесило ощущение, что он, Сверрен — только часть плана другого. Что его силу, его ярость, его попытки понять использовали как зеркало, чтобы отразить кого-то третьего. Но хуже всего было не это. Хуже всего — что даже сейчас, после всего, Сверрен не мог перестать думать о нём. О том, как он двигается в бою. Как скривил губы, когда кровь пошла из пореза. Как морщится, когда кто-то прикасается слишком резко — как будто он хрупкий — а потом берёт клинок и оказывается прочнее стали. Мне должно быть плевать. Он провоцирует. Он играет. Он расчётливый манипулятор. Он отравлен насквозь своим высокомерием, своим контролем, своей надменностью. Но стоило ему вспомнить, как Вестар усмехается уголком губ, как в светлых глазах что-то дразняще вспыхивает — и всё внутри у Сверрена срывалось с цепи. Он тебя бесит, потому что ты хочешь его, идиот.

***

Колонна учеников спустилась по лестнице, вырубленной прямо в камне Подземья, глубоко под Академию и вышла к кованым воротам, за которыми во тьму уходила засыпанная песком арена. Откуда-то с противоположного ее конца раздавался лязг цепей, скрип клеток и пронзительные крики тварей, пахло железом, кровью и тухлыми испарениями зверинца. Ассистент Мастера меча открыл ворота, и группа студентов прошла в центр арены, выстроившись в шеренгу. Малаггар Тлаббар взмахнул рукой, и в нескольких метрах над полом повисла россыпь магических огней, осветивших пространство желто-зеленым светом. Вестар огляделся: куполообразный потолок пещеры терялся в темноте. Стены арены были выложены гладким оплавленным камнем, покрытым следами когтей и зарубками от оружия, за ними — магические барьеры, а выше поднимался амфитеатр каменных скамей, малую часть которых сейчас начинали занимать наблюдатели: мастера и старшие ученики, которым было интересно, кто выживет. Грандмастер Академии прошел вдоль шеренги, бросая на каждого ученика короткий оценивающий взгляд, и остановился. — Сегодня шестеро из вас выйдут против трёх тварей из глубин, — сказал он сухо. — Это привилегия — сражаться будут те, чьи боевые навыки я посчитал достаточными для этого боя. Это проверка — не ошибся ли я в этом мнении. Он сделал шаг вперёд, выбирая взглядом. — Сверрен Ксорларрин. Вестар Миззрим. Иззрин Бэнр. Дуагир Бэнр. Келнар Фей-Бранч. Сарвин Ханцрин. Остальные — вон с арены. Оставшаяся часть группы поспешила за барьеры с облегченными выдохами и взволнованными шепотками. — Смерть не будет считаться провалом. Побег — будет, — заключил Малаггар и тоже удалился к зрительским местам. Тем, кто остался на арене, не пришлось долго ждать — внизу, в чёрной пасти противоположного входа, заскрипели ворота. Показался один силуэт, второй, третий: крюкастые ужасы, хищные подземные твари с костяными крючьями вместо передних конечностей и мощными зазубренными клювами. Кто-то из учеников сдавленно сглотнул, а в следующее мгновение тишина сменилась хаосом звуков боя. Одна из тварей метнулась к Дуагиру Бэнр, делая косой взмах крюком — Дуагир отскочил, оказавшийся рядом Иззрин блокировал удар. Сарвин сдерживал вторую, отступая шаг за шагом, третья устремилась к Сверрену. — Влево! — коротко бросил тот, и Вестар понял, что он собирается обойти чудовище — но сам уже сделал шаг в ту же сторону. Они почти врезались друг в друга, и в этот момент крюк твари свистнул над их головами. — Не путайся под ногами, — выплюнул успевший пригнуться Сверрен. — Я не под ногами. Я спасаю твою голову, — огрызнулся Вестар, отбивая крюк коротким взмахом клинка. Следующая атака была уже слаженнее: Сверрен завладел вниманием твари, сосредоточил ее на себе, а Вестар, поймав момент, ударил в сустав лапы. Темная кровь брызнула из раны, ужас взвыл, один крюк повис, а со спины тварь пронзил меч Келнара Фей-Бранча. — Похоже, и ты бываешь полезным, — шепнул Вестару Сверрен, не оборачиваясь. — Я знаю, — сухо ответил тот. Вторая тварь, спасаясь от клинков братьев Бэнр, влетела в Сверрена сбоку, коготь вошел под лопатку, прочертил полосу до самого плеча. Дроу упал, перекатился по песку — Вестар прыгнул на чудовище, вонзая клинок между шейными пластинами. Поднявшийся Сверрен добил ужаса. — Ты не поблагодарил, — фыркнул Вестар. — Я злой, а не вежливый, — отрезал Сверрен. Уголок губ Вестара дёрнулся. Третья тварь теснила Сарвина Ханцрина, Дуагир помогал подняться раненому Иззрину, Келнар пытался вытащить застрявший меч из трупа первого чудовища. Согласованность пришла не словами, а жестами: Вестар шагнул вперёд, отвлекая, Сверрен сократил дистанцию и вонзил клинок под челюсть твари. Всё затихло. Крюкастые ужасы лежали на залитом кровью песке. Ученики переглядывались, тяжело дыша. Сарвин, похоже, был без сознания, Иззрин опирался на плечо Дуагира, держась за бедро, Сверрен стоял, будто всё в порядке, но кровь, льющаяся из раненого плеча, капала уже с пальцев. Вестар обнаружил порез на руке, не замеченный в пылу схватки. Они все были живы, и впервые — сражались на одной стороне. Сверху раздался короткий хлопок Малаггара: бой был окончен. Ни одобрения, ни осуждения, просто сигнал: всё. Они покидали арену молча.

***

В лазарете было шумно: несколько целителей, переговариваясь, кружили над стонущим Сарвином Ханцрином, шипел от боли Иззрин Бэнр. Вестар сидел на жесткой скамье, пока лекарь смазывал его рассечённую руку каким-то пахучим составом — порез был незначительным, но щипало так, будто его залили кислотой. Из их группы здесь не хватало только Сверрена. Вестар дождался, пока целитель закончит обматывать его предплечье бинтом, встал, как бы приноравливаясь к ощущениям, и легко провёл пальцами по столу с инструментами, забирая оттуда маленький пузырёк с антисептическим зельем, иглу и катушку нити. Лекарь, отвернувшийся к следующему пациенту, не заметил.

***

Сверрен сидел на краю своей кровати, наклонившись вперёд, голый до пояса. Пот струился по коже, спутанные волосы лезли в глаза. Он пытался дотянуться пинцетом с мокрым куском бинта до раны на лопатке — рваной, кривой, облепленной песком. Левая рука была почти бесполезна: пульсировала, дышала болью, будто крюк подземной твари все еще торчал в ней. Движения выходили неуклюжими, и раздражение только росло. Он не пошел в лазарет — не хотел позволять себе лежать на койке, под чужими взглядами, чужими руками. Не захотел показывать уязвимость. Не после этого боя. А теперь… теперь он просто хотел побыстрее закончить: промыть, перетянуть и забыть. Когда дверь отворилась без стука, он резко обернулся, ладонь инстинктивно легла на рукоять ножа. — Расслабься, — бросил Вестар, проходя внутрь. — Я не нападаю. Пока что. — Что ты здесь делаешь? — Смотрю на то, как элегантно ты страдаешь. Сверрен помолчал, наблюдая, как Вестар, не спрашивая разрешения, прошел в глубину комнаты. Расстелил на матрасе свёрток ткани, разложил инструменты: иглу, нитки, пинцет, склянки с растворами. Всё делал спокойно, уверенно, буднично. — Я тебя не просил, — бросил он. — Ты и не поблагодаришь, так какая разница? — Вестар продолжал подготовку, разрезая бинт. — Вали отсюда, Миззрим. Не твоё дело. — Еще как мое, — сухо ответил Вестар. — Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь. Ты даже нитку не вденешь с одной рукой, не говоря уже о шитье. — Мне не нужна… — Тебе нужен кто-то, у кого не дрожат руки, — отрезал Вестар, наливая раствор на сложенную ткань. — Ты не сможешь дотянуться до того, что у тебя под лопаткой. И не видишь, сколько песка в ране. Если не вычистить, это все загноится. — Скажи хоть, что ты умеешь это делать, — процедил Сверрен. — До сих пор тренировался только на себе, но явно справлюсь лучше, чем ты сам. Не так хорошо, как сделали бы в лазарете, но ты же решил туда не ходить, — отозвался Вестар, и в голосе, вопреки ожиданиям Сверрена, не было ни насмешки, ни гордости, только сосредоточенность. Сверрен стиснул зубы, когда мокрая ткань коснулась раны. Жгло невероятно, песок цеплялся за кожу, будто врос в неё. Вестар молчал, тщательно очищая разорванные края, затем взялся за пинцет. Острый, холодный, безжалостный. Сверрен дышал так, будто был снова на арене. Боль скручивалась в теле тугой пружиной, отдаваясь в висках, он уткнулся лбом в ладонь, проклиная всё: арену, тварей, себя, Вестара. Но Вестар не издевался, не язвил, просто работал: промыл, обработал края, протер, снова капнул раствор. — Теперь я буду зашивать, — предупредил он. — Это займёт меньше пяти минут и будет больно. Но ты потерпишь. Тебе же нравится быть сильным. Сверрен дёрнулся — от боли или оттого, что позволил делать все это с собой. Он ненавидел это: уязвимость, близость, слабость. — Не злись, — вдруг сказал Вестар. — Ты сам выбрал быть гордым. — Ты… получаешь от этого удовольствие, да? — От твоей боли — нет. От твоего лица — может быть. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Сверрен после третьего стежка. — Потому что если ты сдохнешь от заражения, мне придётся сражаться с крюкастыми одному, — отозвался Вестар. — А мне нравится, как ты прикрываешь левый фланг. Потом были лёгкие, осторожные прикосновения. Пальцы Вестара, прохладные и точные, накладывали повязку: мягко прижимали к коже, фиксировали, не задевая рану. Сверрен замер, голова закружилась от облегчения, будто вынырнул из вязкой, горячей жижи. Воздух начал наконец доходить до лёгких, а он и не знал, что задыхался всё это время. Сводило зубы, горело в глазах, тошнило — а теперь осталось просто тепло. Усталое, опустошающее тепло. Хотелось лечь, закрыть глаза и больше не двигаться. Но Вестар всё ещё был рядом. Сверрен хотел, чтобы он ушел прямо сейчас и не видел, как легко он сдался телу, боли и этим спокойным рукам. — Готово. Можешь снова изображать неприступность. Сверрен обернулся, их взгляды встретились. — Не думай, что я тебе за это обязан, — бросил он. — Даже не надеялся, — слегка улыбнулся Вестар. — Ты бы всё испортил, если бы вдруг стал вежливым. Сверрен прикусил губу. — Убирайся. — Уже. И, Сверрен… — Вестар остановился в дверях, не оглядываясь. — Когда в следующий раз захочешь умереть от гордости — зови. Я всегда рядом. Дверь мягко закрылась, и Сверрен остался сидеть в полумраке, слушая, как его сердце стучит слишком громко. Наутро он, проснувшись с тянущим жжением под лопаткой, нехотя поднялся и пошёл в лазарет. Он чувствовал себя дураком. Не из-за боли — к боли он привык. А из-за того, что доверил лечение раны не целителю, а… Вестару. Чёртовой ехидной змее, с которой они едва не подрались в помещении купальни пару недель назад. Это было необдуманно, импульсивно, глупо. И теперь — он почти не сомневался — рану придётся перешивать. Хотелось выслушать недовольство старшего целителя и хотя бы мысленно сказать себе: я же говорил. В лазарете, однако, всё пошло не по плану: целитель осмотрел швы, покачал головой и отложил иглу. — Чисто, – сказал он. — Шов плотный. Кто зашивал? — Я, — отозвался Сверрен после некоторой заминки. — Хм. Под таким углом?.. Тебя неплохо обучали в Доме. Наложу мазь, сменю повязку, и можешь идти. И всё. Сверрен вышел из лазарета в полной тишине, чувствуя себя ещё большим идиотом, чем прежде. Потому что сперва позволил себе принять помощь — а потом не поверил в то, что она сработала. На завтрак он пришёл позже остальных, сел у самого края стола, подальше от того места, где обычно сидел Вестар, и конечно же, почувствовал на себе взгляд. Вестар не улыбался — просто медленно повернул голову и посмотрел. Но Сверрен уже знал этот взгляд, и знал: всё, что случилось вчера между ними, не закончилось.

***

…В тренировочном зале пахло потом и влажным камнем. Воздух был горячий от тел, ударов, звона мечей. Выбывшие из боя расходились по углам. Сверрен стоял у стены, вытирая лицо мокрым полотенцем. Он был в бешенстве. Злился на себя. На жар. На него. Вестар стоял чуть в стороне, выравнивая дыхание. — Ты опять специально оставил мне дыру в защите? — спросил Сверрен, даже не позаботившись о том, чтобы приглушить голос. — Ты о чём? — Ты видел, как я иду. Ты знал, куда я ударю. Ты хотел, чтобы я проиграл. Вестар поднял глаза, чуть улыбаясь. — Если бы я хотел, чтобы ты проиграл, ты бы не встал после этого удара. — Вот именно. Ты не стал добивать. Ты издеваешься. Всегда. Во всём. Словами, манерой, этими своими взглядами. Ты… Он не договорил: Вестар пошел как будто мимо него, и “случайно” чуть задел плечом. — Если я тебе так неприятен, — сказал он спокойно, — почему ты продолжаешь на каждой тренировке оказываться рядом? Это был не вопрос — вызов. Миззрим намеренно провоцировал его, и Сверрен устал этому сопротивляться. Он резко схватил Вестара за локоть, развернул, прижал к стене, и на миг их лица оказались слишком близко. Вестар внимательно, испытывающе смотрел на него, будто выжидая. Сверрен молчал, тяжело дыша, скользя взглядом по его лицу, по странным светлым глазам, по губам. — Ты… — хрипло начал он, но не смог договорить. — Я? — мягко переспросил Вестар, не отводя взгляда. Сверрен, выдохнув, отшатнулся, отпустил его руку и ушел — и впервые ощутил это как бегство.

***

Вестар еще не ложился — сидел на стуле, размеренно затачивая нож. И думал. Сверрен Ксорларрин превосходил его почти во всем: силе, владении оружием, стратегическом мышлении. Если бы тем, кто подстраивал все те ловушки, был он, а не примитивно мыслящий Эртон, возможно, Вестар уже не сидел бы сейчас в этой комнате. Тем удивительнее было то, как легко оказалось вывести его из себя, как легко он вспыхивал от умело брошенной фразы — и как Вестару нравилось продолжать дразнить его, пусть необходимости в этом давно уже не было. Когда раздался короткий стук — один раз, негромко, сдержанно, — он даже не обернулся сразу. Отложил нож, выпрямился, размял пальцы и только тогда, едва заметно улыбнувшись, пошёл к двери. — Поздновато для визита вежливости, — Вестар сложил руки на груди, прислоняясь к косяку. Сверрен стоял в дверном проёме, дыша так, будто только что пробежал половину Академии. Грудь вздымалась слишком быстро, красные глаза горели, зрачки были расширены до предела, а пальцы сжимались и разжимались у бёдер. Он не ответил. Просто втолкнул Вестара внутрь и захлопнул дверь за спиной с такой силой, что петли жалобно скрипнули. — Ты весь день смотрел на меня так, будто хочешь разорвать. Или трахнуть. Выбрал второе? — тихо, издевательски-ласково спросил Вестар. Сверрен издал низкий, злой звук и рванулся вперёд. Схватил его за запястье и прижал к стене, целуя с таким жаром, как будто всё время, проведённое в боевой стойке против Вестара, было лишь подготовкой к этому броску. Впивался так, будто это было войной. Требованием. Ультиматумом: откройся. Отдай. Замолчи. Вестар откликнулся не сразу — сначала позволил. Потом приоткрыл губы и перехватил инициативу, не отдавая — отбирая. Они закрутились в борьбе, плечо в плечо, колено в бедро. Сверрен вдавил Вестара в стену всем телом, пахом прижимаясь к его бедру так плотно, что тот почувствовал горячую, твёрдую тяжесть. Вестар резко развернулся, и Сверрен врезался спиной в дверцу шкафа. — Так ты пришёл сюда кончить или поиграть? — насмешливо шепнул Вестар, удерживая его и проводя языком по нижней губе Сверрена. Тот попытался освободиться, цапнул зубами, но Вестар засмеялся ему в губы, скользнул ладонью вниз и сжал его через штаны. Сверрен зарычал, дернулся, вырвался из захвата. Ткань рвалась, пальцы цеплялись за кожу, ни один не уступал. В их движениях было слишком много накопленного: недели — нет, месяцы — напряжения, раздражения, выжидания, желания. Вестар оттолкнулся от шкафа, перекинул Сверрена через бедро, тот рухнул на спину с глухим стуком. Попытался сразу же подняться, но Вестар навалился сверху, одной рукой удерживая плечо, второй — грудную клетку. Веки дрожали, ноздри раздувались от дыхания. Сверрен выгнулся, как натянутая тетива, готовый укусить, ударить, вцепиться зубами, но не сделал этого. Смотрел в упор — в глаза, не в губы. Вестар наклонился ближе. Их дыхание слилось в едином ритме, рваном, как после боя. Ни один не говорил. Ни один не отвёл взгляда. Сверрен откинул голову на пол, грудь его вздымалась высоко, кожа вспотела от напряжения. Вестар провёл ладонью по его животу, пальцы скользнули под пояс — Сверрен с глухим выдохом толкнулся ему в ладонь, впился пальцами в бедра. Они сдирали друг с друга одежду, как ненужную шелуху, отбрасывали ее в стороны не глядя. Вестар развернул Сверрена на колени, запустил пальцы ему в волосы, прижал лицом к полу. Он провёл головкой члена между ягодиц — медленно, дразняще, размазывая влагу по коже. Сверрен выгнулся, застонал и тихо, зло выругался. — Уже нравится? — шепнул Вестар, наклонившись ближе. — А ведь я еще даже не начал. — Ну так не тяни! — рыкнул Сверрен, прогибаясь сильнее. Вестар задыхался от силы желания, срывающегося с губ. Он прижался к бедрам Сверрена сзади и взял его — быстро, одним движением входя до самого основания. Сверрен вздрогнул, будто каждый нерв под кожей пылал, зарычал, закусив предплечье, мышцы сжались так сильно, что Вестар на секунду сбился с дыхания. Он двигался властно, намеренно чередуя жёсткость с мучительным замедленным ритмом, пока Сверрен не начал вскрикивать от каждого толчка. Вестар чувствовал, как тот дрожит под ним оттого, что не может, не хочет больше сдерживаться. — Скажи мне, — выдохнул Вестар ему в ухо. — Кто здесь ведёт? Сверрен зло ударил кулаком в пол. — Сейчас — ты, — признал он хриплым сдавленным шепотом. — Но это ненадолго. Вестар усмехнулся, пальцы на бедре Сверрена сжались сильнее. Он наклонился ближе, прижался всем телом, напоминая, кто сейчас владеет ситуацией. Это не было близостью. Это был взрыв. Освобождение. Ответ на каждый взгляд, каждый шаг, каждую насмешку. Все, что копилось, нашло выход, и теперь ни один не хотел останавливаться. Вестар двигался всё быстрее, глубже, сильнее. Сверрен стонал в пол, закусив губу, чтобы не кричать, подавался навстречу, бёдра дрожали. Вестар слышал, как его дыхание сбивается, как горло рвёт хрип, чувствовал дрожь под руками и жар кожи. Он обхватил Сверрена за талию, вжимая сильнее в себя, и задавал темп, которому невозможно было сопротивляться. Сверрен глухо выкрикивал обрывки слов — имя Вестара, ругательства, просьбы. Вестар накрыл ладонью его член и грубо, резко повёл рукой в такт своим толчкам. Тот дёрнулся, застонал так громко, что звук отразился от стен. Его спина выгнулась дугой, всё тело напряглось, и он кончил, разбрызгивая горячие капли по холодному полу. Вестар не остановился — наоборот, ритм стал яростнее. Он вбивался глубоко, до боли, пока не почувствовал, как собственное тело содрогается. Его пальцы оставили на бёдрах Сверрена синяки, когда он дёрнулся в последний раз и кончил с низким глухим стоном, вжимаясь в него до предела. Оба рухнули на пол, тяжело дыша. Лбы были мокрыми, мышцы горели. Сверрен лежал на животе, всё ещё дрожащий, Вестар обнимал его сзади, уткнувшись лицом в лопатку. Они молчали. Не было слов, которые могли бы описать этот хаос. В этой тишине, как ни парадоксально, было больше правды, чем во всех их разговорах.

***

Теплый свет масляной лампы отбрасывал на стены длинные тени. Олорена сидела за рабочим столом, задумчиво перебирая в пальцах прядь волос. Перед ней лежали стопки писем, донесений, копий — тонкие линии, сдержанные формулировки, чужие почерки. Она листала их не спеша, с той особенной холодной внимательностью, с какой хирург подбирает инструмент. Один документ — рапорт о том, что Вестар прошёл финальное испытание первого этапа обучения, бой с крюкастыми ужасами. Ранен в руку, легко. Скоординировался с другим студентом, бились в паре. Прогресс. Следующий — отчёт о покушении. Попытка устранения, подброшенный флакон, выведенный из строя сын Дома Тлаббар. Подозрения Вестара и его молчание. Никаких доносов, только тишина и выжидание. Очень… узнаваемо. Далее — та самая записка: “Благодарю за проявленное внимание. К сожалению, полученное ранение не позволяет мне выйти за пределы лазарета”. Вежливо. Почтительно. Безукоризненно. Ни следа тоски, ни горечи, ни боли, которую она так уверенно вселяла в ученика, чтобы потом прийти, утешить, привязать к себе покрепче. Олорена откинулась в кресле, пальцы скользнули по пергаменту, как когти. Мальчик взрослеет: мягкая ткань зависимости с него уже почти сползла. Он больше не боится, больше не тоскует, больше не оглядывается на нее при каждом шаге. Она взяла нож для бумаг, медленно провела лезвием по краю письма. Пусть он думает, что освободился. Пусть делает свой ход. Я подожду. Лампа дотлела и погрузила комнату в полумрак. Олорена всё ещё сидела в кресле и улыбалась. Пауки не забывают про свою добычу. Они просто ждут, когда та перестанет дёргаться.