Клеймо боли

Они начинали вдвое большим составом. Сейчас, через годы обучения, в группе старших учеников остались только те, кто либо был достаточно силён, либо научился прятать слабость так хорошо, что за блеском оружия она была не видна. Кто-то погиб, кого-то выгнали, некоторые исчезли без объяснений, растворившись в глубинах Академии, как в расселинах камня — оставшиеся выучились хладнокровию и молчаливой эффективности. Младшие курсы смотрели на них снизу вверх; старшие больше ни на кого не смотрели. На этой стадии обучение становилось изматывающим: их гоняли сильнее, задачи усложнялись, тренировки шли на износ. Всё реже использовали имитации и всё чаще отрабатывали приёмы на настоящем оружии, все чаще испытывали яды и их нейтрализаторы на себе. Ошибки больше не исправлялись — их хоронили. Для некоторых к обучению добавились дополнительные обязанности. Малаггар поручал им работать с младшими курсами: кто-то вёл разборы тактик, кто-то сопровождал тренировки, кто-то демонстрировал приёмы, которые младшие не имели права повторять без разрешения. Никто не считал это оказанной честью — все знали, что за этим стоит только проверка их навыков. И шанс. …Вестар стоял у дальней стены, прислонившись плечом к прохладному камню. За последние годы он вытянулся, черты лица стали резче, взгляд тяжелее. Он не стремился выделяться, предпочитая оставаться молчаливой тенью: просто быть там, где нужно, когда нужно, и делать, что сказано — зачастую лучше других. Как и решила Мать Ми’зри, его путем стал скрытный бой, а стиль Bautha z'hin, "уклонение и уход", который он выбрал для себя сам, дополнил его. Он знал, как исчезнуть, как убить, не привлекая внимания, как избегать атак нескольких врагов одновременно. Умения, развитые в нем Олореной, стали началом, Академия же заточила его как клинок. На другой стороне зала, за ограждением, стоял Сверрен, тоже выросший, ставший крепче, спокойнее. Манера стоять, выражение лица, тишина вокруг — всё говорило о власти и самоконтроле. Его выбором стал боевой стиль Z'ress a'thalak, "сила войны", редко кому доступный среди дроу — мало у кого было достаточно физической мощи, чтобы овладеть всеми его приемами. На верхней галерее расположились наставники: представители разных отделений Мили-Магтир, приглашённые по инициативе Грандмастера Малаггара. Те, кому он хотел показать результат. Ниже, ближе к ограждённому краю, стояли младшие — из тех, кому ещё предстояло пройти свои первые испытания. Сейчас им показывали, как выглядит то, чего они не достигнут, если не выживут. В каменной зале висело молчание, нарушаемое только скрежетом механизмов. Вестар оттолкнулся от стены и мягко, хищно шагнул вперёд, вставая на стартовую ступень. Вдоль длинного коридора висели на цепях тяжёлые металлические пластины, раскачивающиеся в разном ритме. Одно движение в неправильный момент — и оступившегося придется отскребать от стены. Вестар вошёл в ритм с первого шага: перепрыгнул первую, нырнул под следующую, затем почти лёг в развороте, скользнув под край маятника, проходящего слишком низко. Всё это выглядело непрерывным танцем, будто его тело знало музыку, которую не слышал никто другой. Следом была с виду обычная секция пола, только через каждые несколько статичных плит располагалась одна нажимная. Если не рассчитать движение, пол рассыпался, а снизу поднимались иглы, покрытые ядом. Вестар шел так, будто знал верный маршрут — но это было не знание, а вычисление. Он замечал мелкие трещины вдоль неактивных плит, легкие тени на кромках, почти невидимые щели. Пройдя головоломку с плитами, Вестар вышел к узкому металлическому желобу, установленному под уклоном, сделал шаг и бросился в скольжение. Вслед ему с верхнего конца желоба двинулись вращающиеся спицы, с каждой секундой набирающие скорость. Вестар вытянулся, как клинок в ножнах, слегка наклоняя корпус, чтобы ускориться, вылетел в финальную секцию, мягко перекатился через плечо, встав в полный рост, и шагнул к последнему этапу полосы препятствий — разноуровневому переплетению тонких канатов, натянутых над полом. Он балансировал на каждом шаге, выстраивая тело как противовес: руки слегка разведены, колени присогнуты. Выбирал те участки, где канаты были натянуты туже, меньше дрожали, не прогибались под весом. Вестар спрыгнул на последний каменный выступ, повернулся спиной к зрителям и спокойно покинул залу. Лицо ничего не выражало: ни облегчения, ни гордости. Он просто прошёл. Малаггар стоял неподвижно, руки за спиной, подбородок чуть поднят. Он наслаждался произведенным эффектом так, будто сам только что преодолел эту полосу препятствий. — Вы видели, — произнёс он наконец, — только одного ученика из этого выпуска. А теперь умножьте на отряд и представьте, что этот отряд — наш. Под контролем Мили-Магтир. Я думаю оставить при себе нескольких из них не только для обучения младших: есть задачи, где нужны умелые, но не примелькавшиеся исполнители. Один из старших инструкторов скептически изогнул бровь. — В Академии давно не формировали отряд наёмников. Это слишком… нестабильно. — Если отряд правильно подобран, он надёжен. Я не собираюсь делать из них братство: мне нужен инструмент, — Малаггар провёл пальцем по перилам. — Я оставил бы и братьев Бэнр, но против интересов их Дома пойти не смогу, так что они исчезнут отсюда ровно в день выпуска. Но такие, как Миззрим, Нурбоннис, Ксорларрин-младший… У них другая ситуация. Не достаточно высоки, чтобы быть неприкасаемыми, но достаточно полезны, чтобы иметь цену. Их можно уговорить, и их Дома могут даже одобрить эту идею, если подать всё правильно. — И что ты им скажешь? — спросил насмешливо Зак’таар, мастер алхимии. — “Останьтесь, чтобы сдохнуть за мои интересы”? — Я скажу им правду, — голос Малаггара стал мягче. — Что вне Академии они никому не нужны, что Дом забудет их, как только они перестанут приносить результат. А здесь у них будет место, возможность расти, возможность быть нужными. Мы дадим им цель. Цель — самое сильное зелье из всех. — А если они откажутся? — Тогда я ошибся в их воспитании. …На большой стене кабинета грандмастера Мили-Магтир, выполненной из глянцевого черного стекла, мерцали линии карты внутренней структуры Академии. Одна из боковых стен была полностью заставлена стеллажами с отчетами. Огонь в чаше, стоящей на треноге у третьей стены, не давал тепла. Откинувшись в кресле, Малаггар Тлаббар с ленивой полуулыбкой водил пальцем по краю пергамента — копии демонстрационного задания. Вестар стоял вполоборота к грандмастеру, руки скрещены, лицо спокойное — но Малаггар уже запомнил, как смотрят эти бледные глаза, когда ученик готовится взбрыкнуть. Он неторопливо заговорил: — Ты выглядел… убедительно. Убедительнее, чем хотелось бы некоторым из моих коллег. Но, к счастью, их мнение не является определяющим. Вестар посмотрел на него искоса, как когда-то смотрел на спину Олорены, решив, что больше не позволит ломать себя. — Я не хочу участвовать в подобных демонстрациях снова, — сказал он. — Я учился не ради того, чтобы показывать другим, как красиво прыгаю через лезвия. Малаггар чуть качнулся вперёд, улыбка на мгновение исчезла с его лица. — Это не просто показ, Вестар, — это инструмент убеждения. Если мои коллеги поверят в ценность проекта, который я вынашиваю… ты получишь не только возможность делать то, чему учился, но и выбирать, где и как это делать. Вестар хмуро помолчал. — Это всё равно не то, зачем я пришёл сюда, — наконец произнёс он. — Я соглашался на обучение, а не на цирк. Ни вы, ни кто-либо ещё не нанимали меня в артисты. — Ты прав, — спокойно сказал Малаггар, глядя на него в упор. — И я тоже не учился, чтобы быть политиком. Но мы оба понимаем: если хочешь получить возможность ударить, сначала приходится улыбаться. Он сделал паузу. — Скоро начнется последний этап твоего обучения, — продолжил он неторопливо. — И ты, вероятно, рассчитываешь, что после церемонии выпуска Дом пришлёт за тобой и использует по своему усмотрению. Возможно, как убийцу, возможно, как шпиона. А, возможно, и как разменную монету. Вестар не ответил. Он слушал — без выражения. Грандмастер поднял взгляд. — Я хочу предложить тебе остаться. Тишина была мягкой, как кожаная петля. — В Академии? — уточнил Вестар без удивления. Он уже знал… догадывался. — В том, что будет рядом с ней. Над ней. Я хочу собрать собственную группу бойцов, независимую от Домов, но полезную им. Ты понимаешь, что это значит? — Не подчиняться Матери, но быть её тенью, — отозвался Вестар. — Не служить, но исполнять. Малаггар усмехнулся уголком рта, почти незаметно. — Именно. Ты умеешь быть никем, Вестар, а значит, можешь стать кем угодно. Кроме того, ты не тот, кто прячется за именем Дома — это редкость, и я считаю это полезным. Я не прошу давать ответ сейчас. У тебя достаточно времени, чтобы все обдумать, но учти: если уйдёшь — снова станешь частью цепи. Если останешься — станешь чем-то… острее. Вестар чуть кивнул, ничего не обещая, просто отметил, что услышал. Уже повернулся, чтобы уйти, когда Малаггар негромко бросил: — Кстати, Ксорларрин справился с тактической группой лучше, чем я ожидал. Юноша не обернулся. Малаггар остался сидеть, вполглаза глядя на мерцающее стекло. Силуэт ученика гас в отражении. Тем вечером Вестар сидел на краю постели, едва заметно раскачиваясь вперёд-назад. На коленях, на разложенной тёмной ткани, лежали ножи: длинные и короткие, прямые и изогнутые, как странные серебристые рыбки из подземных озёр. Он поднимал их по одному, скользил пальцами по лезвиям, задерживался у кончиков. Иногда подушечки пальцев медленно темнели от тонких, едва заметных порезов, но Вестар почти не обращал на это внимания. Предложение Малаггара было привлекательным: остаться, работать, стать частью отряда, который грандмастер собирает в тени Академии. Элитная группа, особые задания, редкие привилегии. И главное — это было первым, что Вестар понял — свобода не возвращаться в Дом. К пренебрежению, высокомерию, ритуалам подчинения. К Олорене. Она могла теперь писать редко и нейтрально, не проверять его привязанность, не лезть в душу. Но Вестар знал: она ждала, терпеливо, как паук в паутине. И, если он вернётся, то она снова возьмёт его в свои руки — пусть даже не из желания, а из принципа. А Малаггар? Он не обманывает, не манипулирует болью — он манипулирует расчётом. И, если ты полезен, у тебя будет пространство. Иногда — даже выбор. Не свобода, но хоть иллюзия её. В любой системе Вестар всё равно окажется пешкой, разве что у Малаггара пешка может однажды дойти до конца доски. Остаться значило отсрочить возвращение к старым цепям. Значило применять всё, чему его учили, быть при ком-то сильном, но не игрушкой в чьих-то руках — хотя бы пока что. Если всё равно быть чьим-то, пусть хотя бы выбор, чьим — будет моим собственным. Вестар отложил ножи и принялся неспешно расстегивать ремни на запястьях. Он успел выстроить возможные линии поведения: принять предложение и остаться; создать видимость согласия, но само решение принять позже; остаться, а потом попытаться добиться перехода под покровительство одного из более сильных, чем Миззрим, Домов, чтобы не отдавать над собой власть ни Олорене, ни Малаггару. Ни в одной из них не было Сверрена: он специально так сделал, вырезал его из уравнения. Сантименты — не то, что может оказывать влияние на решения мужчины-дроу. Злило даже то, что он вообще вспомнил о нем, думая о своих планах. Злили догадки Малаггара о том, что, предложив остаться им обоим, он добьется согласия с большими шансами. Дверь в комнату почти неслышно отворилась, и вошел Сверрен, остановился у входа, прислонился плечом к стене. — Проваливай, — хмуро произнес Вестар. — Я тебя не звал. — Я знаю, — кивнул Сверрен. — Но тебя стоит отвлечь от того, насколько сильно ты зол на Малаггара. Вестар усмехнулся, коротко, беззвучно. Он был зол не только на Малаггара — на себя, на Сверрена, на всю эту дурацкую ситуацию, в которую грандмастер поставил его сначала требованием прыгать, как дрессированное животное, а потом своими намеками на то, что на его решения влияют эмоции. — Ты хорошо смотрелся, — продолжил Сверрен, и этим, конечно, совершенно не сделал лучше. — Потому что я люблю нравиться, — лениво отозвался Вестар, стараясь не показывать раздражения. — Или потому что знал, что ты нужен Малаггару, — ответил Сверрен. — Ты же любишь быть нужным. Как нож. Или яд. — Как заноза, — уточнил Вестар, и раздраженный тон все же прорвался наружу. — Я предпочитаю быть занозой в чужой… системе. Сверрен усмехнулся, глядя в пол, потом поднял взгляд, чуть прищурившись. — Он просил тебя об ещё одном показе? — Намекнул. Я сказал, что больше не прыгаю по команде. — Это новая черта. Раньше ты прыгал, просто делал вид, что не слышишь приказа. — Иди ты к демонам, — бросил Вестар и чуть задумался. — Малаггар сказал, ты хорошо справился с тактической группой. — Хочешь меня поздравить? Вестар проигнорировал вопрос. Помолчав, он продолжил: — Иногда тебе предлагают остаться там, где ты думал, что всё почти закончено, и внезапно выясняется, что это и есть начало. Сверрен понимающе кивнул. — С тобой часто случается такое? — Нет. Но, видимо, сегодня день исключений. Сверрен выпрямился, потянулся. — И как, тебе нравится это предложение? Вестар чуть прикрыл глаза. — Мне нравится идея не возвращаться в Дом, и у меня не так много путей, куда пойти кроме него. Сверрен кивнул, выдохнув. — Мне проще. В Доме Ксорларрин нас воспитывали почти как равных, между дочерьми и сыновьями в детстве делали довольно мало различий. Не надо было прогибаться перед каждой сестрой, — он чуть улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Я не думаю, что мне пришлось бы бежать оттуда, но понимаю, почему ты хочешь остаться у Малаггара. — Ты слушаешь, но не слышишь, — процедил Вестар, и теперь в голосе было больше усталости, чем злости. — Я не хочу. Я не хочу ничего. Но возвращаться туда, где был раньше, не хочу больше остального. — Подумай, — пожал плечами Сверрен. — Кто-то должен быть тем первым, кто войдёт, и кто-то — вторым, кто прикроет. Ну вот — Малаггар и к нему обратился с тем же предложением. И ему намекнул, что Вестар тоже может остаться. И — Вестар видел — это могло сработать с ними обоими. Нельзя было поддаваться на такие очевидные манипуляции, он не для того избавлялся от Олорены в своей голове, чтобы пустить в нее кого-то другого. Затея не терять Сверрена из виду после выпуска казалась слишком манящей, чтобы пройти гладко. Сверрен несколько минут рассматривал его, потом шагнул ближе, остановился прямо перед Вестаром. Тот не шелохнулся, лишь позволил взгляду скользнуть вверх, по длинной фигуре, по острому овалу лица. — У тебя такой вид, будто ты хочешь меня убить. А я-то думал, что тебя можно будет занять иным способом, — сказал Сверрен, чуть наклонившись, и его пальцы коснулись лица Вестара. — Я не против этого способа, — усмехнулся Вестар, касаясь в ответ его ноги. — Просто сегодня в моих мыслях слишком много других вещей. — Значит, мне придется сделать так, чтобы ты смог от них отвлечься, — низким голосом произнес Сверрен, раздвигая его бедра и ставя колено между ними на край кровати. Вестар хотел ответить, но Сверрен склонился к его горлу, жаркое дыхание ударило в ухо, губы скользнули по шее, оставляя влажные следы и прерывистые укусы. Кожа Вестара покрылась мурашками. Вестар провел рукой выше, туда, где ткань уже была натянута — пульсирующая, чуть влажная от желания. Сверрен всегда удивительно охотно реагировал на его прикосновения. Пальцы расстегнули ремень, скользнули под одежду, сомкнулись на бархатистой коже. Сверрен резко перехватил его за шею, опуская на спину. Вестар сжал его запястье, будто хотел остановить, но не стал этого делать — напротив, ноги медленно обвились вокруг бедер Сверрена, притягивая ближе. Он потянулся, схватил его за ворот, дернул к себе. Их губы столкнулись в поцелуе, полном злости и жажды. — Ну давай, отвлекай, раз взялся, — выдохнул Вестар ему в рот. Сверрен скользил руками по его талии, стаскивая рубашку, распуская шнуровку на штанах. Вестар подался навстречу, и Сверрен провел ладонями по его напряженной спине. Сверрен знал это тело слишком хорошо — знал, где именно нужно прикусить, чтобы Вестар невольно выгнулся, где провести ногтями, чтобы дыхание сбилось, где надавить ладонью, чтобы мышцы наконец начали расслабляться под его пальцами. — Гибкий. Лёгкий. Как один из твоих ножей, — произнёс он ему в самое ухо. — Не льсти, — хмыкнул Вестар. — Ты не умеешь это делать. Сверрен сжал его горло, заставляя лечь глубже, вжать голову в подушку. Его пальцы давили ровно настолько, чтобы дыхание стало хриплым и рваным, чтобы мир сузился до горячего тела сверху и медленного движения ладони, скользящей вниз. Вестар не представлял, что может добровольно позволить такое кому-то, но вот — ему позволял. — Если бы я хотел льстить, я бы сказал, что тебе подошла бы кровать с балдахином, шелковые подушки и вечерние песнопения. Но ты — ходячее лезвие, — его рука жёстко двигалась по телу, оставляя будто горящий след. Вестар не отвел взгляда. — Я — то, что остаётся после его касания. Сверрен сжал его шею ещё сильнее. — Ты привык контролировать все, даже реакции собственного тела. Слишком напряженный, натянутый как струна. Я сделаю так, чтобы ты расслабился, — шепнул он, продолжая ласкать Вестара. — Мне нравится, когда ты позволяешь себе все отпустить. Пальцы медленно и жестко проходили по телу, вверх и снова вниз, заставляя каждую мышцу под ними судорожно вздрагивать. Вестар дёрнулся, попытался вернуть себе контроль, но Сверрен легко удержал его запястья, прижал их к матрасу одной рукой, а второй продолжил настойчиво двигаться. — Лежать, — рыкнул он в ухо. — Сегодня я хочу, чтобы ты просто чувствовал. Вестар затаил дыхание и перестал вырываться, напротив, выгнулся под ним, провоцируя. Он позволил Сверрену раздвинуть ему ноги шире, позволил склониться ниже и провести языком по внутренней стороне бедра, потом выше — медленно, горячо. Вестар выдохнул рвано, коротко, закрыл глаза, будто хотел вытеснить ощущение, но оно накатывало, дробилось волнами. — Я чувствую, как ты пытаешься держать себя в руках, — прошептал Сверрен, прикусывая мягкое место рядом с пахом. — Но сегодня не нужно. Не со мной. Он склонился, оставляя поцелуи на изгибе таза, вдоль линии бедра, а потом язык медленно, до предела растягивая каждый миг, коснулся напряженного члена. Первый раз совсем легко, второй чуть сильнее. Третий — с нарастающим давлением. Сверрен поднялся выше, снова перехватил запястья Вестара. Накрыл его губы, целуя глубоко, требовательно, потом чуть отстранился. Вестар пытался отвернуться, отвести взгляд, но Сверрен обхватил ладонью его лицо, вынудил смотреть прямо в глаза. — Смотри на меня. Я не дам тебе спрятаться. Вестар снова дернулся, задыхаясь, глаза его наполнились злостью, смешанной с отчаянной тягой. Он пытался освободиться, схватить его руки, но пальцы Сверрена были как стальной зажим. — Не сопротивляйся, — шепнул он, прижав бедро своей ногой. — Нет, — выдохнул Вестар, почти зашипев. — Да. Ты даже дышать будешь, когда я разрешу, — Сверрен прижался теснее, горячо шепча в ухо. Вестар дрожал под ним, ощущая, как контроль над ситуацией ускользает от него полностью, и — наконец-то — не пытаясь больше его удержать. Его бёдра всё ещё пытались искать точки опоры, но руки Сверрена были всюду — сильные, держащие, подчиняющие. Сверрен чуть приподнялся, глядя сверху вниз. Лицо его было спокойным, но в глазах металось желание, хищное и терпеливое одновременно. Он провёл пальцами по влажным губам любовника, потом медленно спустился рукой по его животу и аккуратно ввёл их внутрь его тела. Вестар больше не вырывался и не спорил. Позволял. Сверрен медленно, методично готовил его, наблюдая за каждым вздохом и каждым движением. Он знал его тело слишком хорошо, и использовал это знание без пощады. Когда пальцы скользнули по нужной точке внутри, Вестар застонал, откидывая голову, и в этот момент Сверрен убрал руку и вошёл в него. Звук растворился в громком, хриплом выдохе, глаза Вестара распахнулись, взгляд зацепился за потолок. — Смотри. На. Меня, — Сверрен двигался: сначала медленно, потом быстрее, глубже, наращивая ритм. Он знал, когда нужно ускориться, когда — замедлиться, когда слегка сжать горло, чтобы Вестар растерял остатки сдержанности и позволил себе просто стонать. — Не думай. Ощущай. Ладонь сжимала шею как поводок, вторая поддерживала бедро, направляя и подчиняя. Кровать поскрипывала, стоны вырывались всё чаще, движения стали смазанными, порывистыми, отчаянными, и с каждым из них Вестар всё глубже уходил в ощущения — куда-то туда, где нет мыслей, нет злости, только горячее, болезненно-сладкое удовольствие. Он отдавался, снова и снова встречая толчки, позволяя разлиться тому самому расслаблению, которому так противился. Сверрен накрыл его губы своими, глуша крик, держа его, не оставляя свободы ни телу, ни мыслям. Когда Вестар наконец обмяк, дыхание стало медленным, а хватка на спине ослабла, Сверрен слегка отстранился, не размыкая рук. Вестар чуть вздрогнул, хотел что-то сказать, но вместо слов вырвался стон, короткий и тихий. — Дыши, — сказал Сверрен едва слышно. Его голос был низким, довольным, тяжелым от собственного сбитого дыхания. И Вестар дышал. Медленно, хрипло, но дышал, впервые за этот день не думая ни о лезвиях, ни о Домах, ни о будущем. Только об этом касании и этой теплой тяжести, навалившейся сверху. *** Щётка скользила по металлической поверхности с ровным скрипучим звуком. Щитом пользовались сегодня днем, в тренировочной дуэли — он был поцарапан, сбит по краям и пах потом. Эртон продолжал полировать, кончиком тряпки выгребая из трещин песок и засохшую кровь. Дожил. Он слышал этот голос в себе — не как мысль, а как сухое констатирующее эхо. Вот он, здесь, когда-то — перспективный ученик, с личной поддержкой старшего брата, с ясным маршрутом в элиту Дома. Теперь — внизу, в ржавом арсенале, со щёткой в руке, чистит за теми, кто когда-то дышал ему в затылок на тренировках. За теми, кто не упал. За Вестаром. Он ненавидел его голос, походку, лицо; бледные глаза, спокойный рот, невыносимое молчание, которое заставляло Эртона чувствовать себя пленником своей собственной слабости, в постоянном напряжении и страхе быть разоблачённым. Он глядел, будто ждал, когда тот снова попытается, снова поднимет руку, и этим ожиданием давил сильнее, чем мог бы навредить любым ударом. Но так ничего и не сказал. Просто стал лучше. Щётка скрипнула сильнее, Эртон сжал рукоятку так, что костяшки пальцев побелели. Вспомнилось, как сегодня он стоял в стороне и наблюдал за Вестаром, проходящим демонстрационную полосу препятствий: тот скользил по каменным балкам, уклонялся от шипов и ловушек с такой точностью и грацией, что казалось, сам зал замер в восхищении. Эртон почувствовал острое жжение в груди, смесь зависти и горечи. Он помнил каждую деталь тренировок, каждую смену приказов, каждое лицо, которое было рядом тогда и оказалось впереди теперь. Они учились, а он выживал. Прислуживал. Ассистировал. Полировал клинки, которыми вырезались их успехи. Ксорларрин, которого Вестар подозревал во всех ловушках, что подстраивал Эртон, теперь почти стал младшим наставником. Они натренировались сражаться бок о бок, даже стили боя, как нарочно, выбрали те, что наилучшим образом сочетаются в парном бою. Братья Бэнр могли бы поступить так же, но у этих, похоже, были свои планы на то, в какую сторону развивать свои навыки. Истэйл Нурбоннис, тонкий, легкий, с невероятно быстрой реакцией, оказался превосходным стрелком из арбалета. Сарвин Ханцрин делал успехи в бое парным оружием. А его, Эртона, успехи теперь заключаются в обращении с ведром и масляной тряпкой. Он видел, как Малаггар теперь смотрел на Вестара. С каким вниманием, с какой… гордостью. Эртон слышал — шёпотом, через коридоры и сплетни — о планах Малаггара создать отряд наёмников из лучших учеников Академии. Он помнил, как когда-то сам мечтал быть в их числе. Мечтал, что старший брат и грандмастер Академии обратит на него внимание, несмотря на раны и поражения. А теперь он не нужен ни Академии, ни Малаггару, ни даже собственному Дому. После вспышки в алхимической лаборатории всё изменилось. Левый глаз Эртона не спасли. Шрамы от ожога и действия горячего яда изуродовали половину его лица, запекшаяся кожа навсегда перекосила выражение. Эртон ещё с полгода числился учеником, но с каждым месяцем становилось ясно: у него не хватает равновесия, точность ухудшалась, в бою с тренировочным партнером он чаще падал, чем побеждал. Координация была нарушена, движения медленны, ошибки все более часты. И, хотя он отчаянно старался, Малаггар больше не смотрел на него. Молчаливо отодвигал на задний план, вычеркнув все прошлые успехи. Эртон всё понимал: он стал невыгоден, а в Академии не держат бесполезных. Решение было принято Малаггаром бесстрастно. — Ты не выдержишь выпускных испытаний, — сказал он однажды, остановив Эртона на переходе между уровнями. — Мы тратим время. — Я не прошу быть признанным, — глухо выдавил тот, стоя прямо, несмотря на дрожащие пальцы. — Оставьте меня хотя бы здесь. Я… не могу вернуться в Дом. Для Матери я уже все равно что мертв. Малаггар молчал долго. Потом сказал: — Мы не держим призраков. Но, если хочешь быть тенью — будешь ею. Метлу поднимешь? — Подниму. — Тогда живи. За прошедшие годы не представилось ни одного шанса отомстить — ни одной возможности. Малаггар держал его под контролем, не давая ни свободы, ни надежды. У Эртона был доступ к оружию, которым пользовались ученики, он знал, где Вестар хранит свое снаряжение — и ничего не мог сделать. Потому что если Вестар умрёт неправильно, Малаггар все поймет, и тогда Эртон исчезнет, просто растворившись в пустоте. А он не хотел исчезать. Он хотел, чтобы Вестар почувствовал, увидел, откуда пришёл удар — с той стороны, с которой он уже не ожидает угрозы. Поэтому Эртон годами ждал, хотя достать Вестара с его высоты становилось всё сложнее. Он знал: терпение — единственное оставшееся у него оружие. Идеальный момент ещё впереди. И ночью, когда залы пустели, он оставался. Сначала падал снова и снова, сбивая равновесие, теряя ориентацию — потом начал понимать, как вести бой, видя только одним глазом. Как рассчитывать движения, планировать их наперёд. Он учился слушать шаги, чувствовать движение воздуха, перестал доверять глазам вовсе — по свиткам и книгам изучал приемы Kyone Veldrin, боевого стиля, техника которого предполагала навыки сражения в полной, непроницаемой темноте. Эртон убрал щит на стену, подошёл к центральной арене. Надел перчатки, закрепил кожаный наплечник, достал из стойки тренировочный меч с чуть искривлённым лезвием, который нравился ему больше других: такой же кривой, как он сам. Встал в стойку напротив манекена, закрыл здоровый глаз. Остался только звук собственного сердца и слабый свист воздуха под потолком. Эртон сделал шаг вперёд и резко нанёс удар по манекену, потом ещё один. Разворот-блок-выпад-отскок. Поворот-удар снизу-откат назад. Ошибся, потерял равновесие, звук падения гулко разнёсся по залу. Эртон выругался сквозь зубы, стукнул кулаком по полу, а потом встал и продолжил. Он каждую ночь бился с пустотой. С теми, кто когда-то смеялся. С теми, кто проходил мимо, глядя сквозь него. С Малаггаром. С Вестаром. С собой прежним — наивным, уверенным, двухглазым. Эртон продолжал, пока мышцы не начали отказывать, а меч не стал падать из рук. Когда он опустился на пол, дыхание было рваным, тело дрожащим, ткань на груди липла к коже, но внутри наконец была тишина. Каждую ночь, Вестар. Каждую. Когда ты спишь с выражением лица, как у победителя, я в это время выбираюсь из ямы, которую ты мне выкопал. Он вытер лицо и встал. Завтра днем он опять будет чистить за теми, кто его не видит, а ночью снова станет тем, кто не забывает. *** Олорена Миззрим находилась в своих покоях. Она расположилась, подогнув босые ноги, в том самом кресле, на полу возле которого когда-то сидел раненый Вестар, прижимаясь лицом к ее бедру. На столике рядом с ней лежали три свитка. Один — черновик договора о поставке редких ядов из торгового города иллитидов. Второй — соглашение с младшей ветвью Дома Фей-Бранч по поводу обмена информацией о перемещениях их врагов, впоследствии обещающее вассальную преданность этого Дома. Третий был особенным. Он был самым невзрачным — без герба, без печати — но именно он представлял собой самую опасную игру. Адресатом был Джарлаксл, командир сообщества наемников Брэган д’Эрт, не принадлежащего ни к одному Дому, но раскинувшего сети по всему Подземью и даже на поверхности, торгующего как информацией, так и чужими жизнями — трикстер, политический игрок, умеющий продавать улыбку дороже, чем яд. Формально это было предложение о взаимовыгодном сотрудничестве между его организацией и "одним из влиятельных Домов Подземья". На деле же должно было стать залогом согласия Джарлаксла на частичное использование бойцов Брэган д’Эрт для защиты интересов Дома Миззрим в Верхнем Подземье и на поверхности. Дорогой друг, Я слышала, что в последнее время ваши дела идут особенно успешно — как у паука, который достаточно хорошо знает повадки своих жертв. Мне приятно наблюдать за тем, как вы раздвигаете границы дозволенного в Подземье, и я думаю, что могу предложить вам новый инструмент. У меня есть молодой исполнитель. Гибкий, красивый, острый, как кинжал, что только что покинул кузню. Думаю, вы сможете оценить возможности, когда он окончательно дозреет. В скором времени он завершит своё обучение в Академии Мили-Магтир и будет полностью готов к более серьезным заданиям. Я могу одалживать его вам для частных дел Брэган д’Эрт — не чаще, чем мы сочтем нужным, и, разумеется, при полной анонимности. Уверена, вы найдете ему применение, и мы сойдемся в цене. Считайте это знаком уважения и будущей лояльности. Запечатав и отложив свиток в сторону, Олорена открыла крышку небольшой костяной шкатулки и провела кончиками пальцев по лежащему в ней перстню. Гладкий темный металл, выгравированный герб Дома Миззрим, щелчком потайного механизма сменяющийся на герб Дома Ксорларрин — это кольцо сделал по ее приказу Гельдрин, бывший оружейник Дома, так удачно потом убитый Вестаром в его первой самостоятельно устроенной интриге. Мальчик был неопытен, подлог оказался предельно простым, но даже из него Олорена смогла извлечь выгоду. Она вспомнила, как Вестар дрожал тогда, после убийства Зин’тарры. Не от страха — от той странной пустоты, что возникает, когда умирает что-то внутри. Олорена запомнила его взгляд, его дыхание, запомнила, как он пытался скрыть боль под ровной маской и не мог ничего от нее спрятать, потому что надевать эти маски его учила она сама. Рядом, прижатые тяжелым краем шкатулки, лежали несколько отчетов, присланные ей в разные годы доверенными наблюдателями из Мили-Магтир. В первый год обучения Вестар время от времени посещал спальни разных учеников, без постоянства и заметных симпатий. Эти визиты носили скорее исследовательский или демонстративный характер, совпадая по времени с периодами напряжённых тренировок. Больше одного раза он ходил только к Сверрену, второму сыну Дома Ксорларрин, и только его впустил в собственную спальню — сначала визиты были эпизодическими, но постепенно стали регулярными. Вне этих посещений признаков тесной привязанности не выявлено. Вероятно, связь носит скорее физический характер, либо оба хорошо понимают, как скрывать то, что может стать уязвимостью. Вестар продолжает обучение скрытному бою по указанию Матери и демонстрирует стабильный прогресс. Сам же для себя он выбрал стиль Bautha z’hin, что подчеркивает его склонность избегать прямого столкновения, работать на точность и манёвр. Примечательно, что после выбора стилей он и Ксорларрин стали регулярно тренироваться вместе: тот выбрал прямой, агрессивный стиль Z'ress a'thalak, и они дополняют друг друга, позволяя ученикам действовать согласованно в парных сражениях. Грандмастер Мили-Магтир всё заметнее доволен успехами Вестара. Ему начали поручать показательные задания, которые он выполняет безукоризненно, демонстрируя хладнокровие и точность, однако видно, что использование в качестве демонстрационного объекта Вестара раздражает. Олорена чуть прищурилась, перечитав строку, где говорилось о ночных визитах к Сверрену Ксорларрину. Только к одному — и только он один ходит к Вестару. Аккуратная, тщательно выстроенная изоляция. Привычка прятать то, что может стать уязвимостью. Если бы это было всего лишь тело, Вестар давно сменил бы объект. Bautha z’hin… Олорена коснулась щеки, будто примеряя этот стиль боя к характеру Вестара. Прекрасно сочетается с тем, чем приказала ему стать Мать Ми’зри, с тем, чему его обучала сама Олорена. Только он выбрал не одиночество, а совместные тренировки с Ксорларрином: напарники в совместном бою всегда прикрывают друг друга. Вот оно — доказательство, которого не хватило ее шпионам: именно это указывает на то, что связь между Вестаром и сыном Ксорларринов гораздо крепче, чем кажется на первый взгляд. Самый свежий отчет — о заданиях Малаггара. Она усмехнулась: знать о раздражении Вестара от показных выступлений было почти комично. Вестар умел и любил нравиться, но всегда ненавидел, когда его намеренно выставляли напоказ, как трофей. Все линии сходились: связь со Сверреном, привычка к скрытности, избранный стиль боя, постепенное раздражение к чужому вниманию… Вестар всё глубже замыкается в своём маленьком круге, где единственным, кто туда допущен, оказался Ксорларрин. Мальчику понадобился новый якорь, и он нашёл его сам — глупый ребёнок, который уверовал, что может спрятать от меня свою игрушку. Он опирается на него в попытке почувствовать себя независимым, но, чем крепче опора, тем больше грохот, когда она рушится. Олорена сменила герб на перстне, задумчиво глядя на собственные пальцы. Когда я заказывала эту гравировку… Всё казалось таким простым: обычная политика, обычная выгода. Инструмент давления на союзный Дом Ксорларрин, сделанный на случай, если они попытались бы нарушить договоренности. Вестар мог выбрать кого угодно, но выбрал именно того, кто вплетается в мою паутину идеальнее всех. Станет еще одной тонкой нитью, которой я смогу задушить. Олорена уже долгое время не старалась привлечь к себе внимание Вестара, писала редко, раз в три-четыре месяца. В основе этих действий лежал простой расчёт: снова ломать его было слишком рано, пытаться возвращать — пока бессмысленно. Но, когда Вестар вернётся — мир, в который он вернётся, уже будет ею создан. *** Дом Ксорларрин и Дом Миззрим уже многие десятилетия поддерживали осторожный союз, основанный на арканных и алхимических интересах. Они обменивались магами, финансировали экспедиции к древним храмам и подземным святилищам, делили добытые тайные знания о ритуалах, древней магии и редких артефактах. Особую ценность для обеих сторон представляли совместные разработки ядов и исследования алхимических составов, многие из которых становились оружием в междомовых конфликтах или инструментами тонкой политической игры. Благодаря этому сотрудничеству оба Дома укрепляли свои позиции в магической и боевой сферах, хотя, как и все союзы в Мензоберранзане, прекратиться оно могло в любой момент. С началом Молчания Ллос, а потом и Чумы Заклинаний пути этих Домов начали все сильнее расходиться. Смутное время, когда божественная связь с Паучьей королевой прервалась, а магические потоки рушились, стало тяжёлым испытанием для всего общества дроу. Дома, прежде связанные сетью взаимных обязательств, начали искать собственные пути выживания и укрепления. Эти различия в подходах оставались почти незаметными для посторонних глаз, но те, кто внимательно следил за расстановкой сил, уже могли почувствовать тонкие сдвиги. Дом Миззрим всё больше превращался в паука, сосредоточенного на внутренней сети Мензоберранзана, плетущего заговоры, заключающего союзы и раскинувшего в городе тенета хитроумных интриг. Дом Ксорларрин же всё глубже уходил в тёмные коридоры арканы и алхимии. Они искали новые формы власти не через влияние и союзников, а через знание и тайные силы, что дремали под каменными сводами Подземья. Формально союз между двумя домами оставался неизменным, но под его гладкой оболочкой медленно росли тонкие, почти невидимые трещины — как едва заметные линии на поверхности обсидиана, предвестники будущего раскола. Матрона Зиирит К’Ксорларрин сидела в богато украшенном кресле с резными подлокотниками, которое стояло в тёмном зале под сводами, затянутыми магическим мраком. Свет нескольких танцующих огней отражался её украшениях, отбрасывая на стены чуть заметные дрожащие блики. Пауки, притаившиеся в тенях, обходили эти отсветы стороной. Перед Зиирит стояли трое: патрон Дома, маг Хурудиссомот, Кирий, старшая дочь, посвященная жрица, и Брак’тэл, старший сын, еще один одаренный маг. Они были ближайшими советниками матроны и надежной опорой ее власти. Хурудиссомот Ксорларрин был зловещей фигурой даже среди дроу — дряхлый и почти полностью облысевший, старик резко выделялся на фоне сородичей, редко доживающих до возраста, в котором их внешность приобретала бы такие черты. Кожа его, некогда тёмная и гладкая, теперь была покрыта пигментными пятнами и обвисала в складках, придавая лицу и шее болезненный, измождённый вид. Его глаза, вечно слезящиеся и выцветшие, казались уставшими от бессчётных лет изучения магии, а набрякшие под ними мешки кожи словно пытались скрыть тяжесть невысказанных мыслей. Редкие, спутанные остатки волос свисали по бокам головы. Несмотря всю неухоженность и отталкивающую внешность, в нём сохранялась несгибаемая воля и холодный блеск ума — и именно это позволяло Хурудиссомоту многие десятилетия оставаться патроном Дома и пользоваться уважением Матери Зиирит. Матрона слушала тихие шаги Кирий, пока та завершала ритуал благодарения Ллос, и наконец сделала знак рукой. — Годы, что прошли, были тяжёлыми. Мы видим, как внутри Мензоберранзана разгорается всё больше конфликтов. Борьба между Домами пожирает наше время и силы, которые должны были уйти на изучение магии и укрепление нашей позиции, — произнесла она ровным, низким голосом. Хурудиссомот кивнул, ступая по глянцевому камню: — Наши исследования замедлились. Многие проекты отложены, а научные открытия прерываются интригами и мелкими дрязгами. Мы впустую расходуем энергию, которую могли бы направить на развитие нашего Дома. Брак’тэл подтвердил, почтительно опустив глаза: — Даже внутри Дома не все сосредоточены на развитии — некоторые его члены слишком погружены в политику и сплетни, потому что без постоянного наблюдения за расстановкой сил в городе мы станем мишенью. Мы вынуждены часто объединяться с Домом Миззрим или Домом Бэнр для совместных исследований, но их интересы сдерживают наши возможности. Хурудиссомот тихо хмыкнул и сложил руки за спиной. — Их амбиции предсказуемы, — сказал он. — Но мы тратим слишком много ресурсов на поддержание бесконечных союзов и наблюдений. Если бы не эти интриги, мы могли бы уже завершить новый цикл формул защиты. Кирий шагнула ближе, её медальон слегка зазвенел. — Мы всё ещё сильны, — заметила она. — Нас боятся. Но я не слепа: постоянные нападения мелких домов, вечная угроза от Бэнр, слухи о тайных союзах Миззрим… Все это разрушает концентрацию, ослабляет преданность науке. Хурудиссомот поднял бровь, чуть склонив голову. — Готова ли ты предложить что-то иное? — спросил он. — Бросить вызов Бэнр? Отвернуться от Мензоберранзана? Кирий задержала надменный взгляд на его лице дольше обычного. — Нет, — холодно сказала она, не повышая голоса. — Но я хочу, чтобы мы начали хотя бы мыслить вне этих границ. Если бы мы смогли найти источник энергии за пределами города… что-то чистое, не обременённое политикой… Зиирит медленно кивнула, её пальцы погладили подлокотник кресла. — Ты думаешь так же, как и я, — сказала она. — Слишком много веков мы привязаны к этой паутине. Даже я вынуждена терять время на переговоры с Фэн Тлаббар, когда могла бы наблюдать за искажениями Плетения. Мы долго играли по правилам этого города, но больше не можем позволить интригам диктовать нам условия. Нужна новая стратегия, чтобы вернуть контроль над нашей судьбой. Хурудиссомот слегка улыбнулся, задумчиво говоря: — Отправить экспедиции в разные части Подземья. Изучать неизведанные пещеры, следовать за слухами о магических узлах, древних артефактах и источниках энергии. Но необходимо тщательно скрыть истинную цель, дабы сохранить преимущество. Кирий, подняв голову, уверенно произнесла: — Тайные экспедиции. Несколько групп, отправленных в разные части Подземья, каждая будет отдельной, без общих знаков и открытых сообщений. Мы не можем рисковать, позволяя Домам Миззрим и Бэнр узнать о наших планах: если соседи поймут, какие ресурсы мы ищем, они помешают или захотят завладеть ими первыми. Это время для осторожности и мудрости. На плечо Зиирит спустился на тонкой нити мохнатый паук. Поднимаясь с трона, Мать ответила: — Пусть будет так. Если нам удастся найти новый источник силы втайне от остальных, Дом сможет выйти из тени интриг и укрепить своё будущее. Тихий шелест тканей и шепот теней ответил согласием. Зарождалась новая глава в истории Дома Ксорларрин. *** Малаггар сидел на верхней галерее тренировочного зала, откинувшись спиной на стену. Из этой точки весь зал был как на ладони: шаги, удары, смена боевых позиций, успехи и ошибки. Он любил бывать здесь чаще, чем позволяли его обязанности. Место было шумным, полным запахов пота, стали, крови — но в этом и была его прелесть. Здесь, возможно, затачивались лезвия его будущей власти. Этим вечером Вестар и Сверрен сражались не друг против друга или других учеников, а против проекций, вызванных магией зала. Образы демонов с уродливыми рогатыми головами были вписаны в ткань пространства — изрыгали огонь, наносили удары конечностями, могли ранить когтями. Их было шестеро: два ученика и четыре проекции. Но Вестар и Сверрен двигались так, словно бой шел не с четверкой, а с единым противником — и у них был один ритм на двоих. Сверрен прошёл вперёд первым, блокируя поток пламени щитом, чуть наклоняя плечо влево — едва заметный жест, и Вестар уже скользнул под его рукой, прорезав иллюзорному демону горло коротким мечом. Разворот, шаг назад, и вот теперь уже Вестар вызывал удар на себя, мгновенно поднырнул под призрачную лапу, а Сверрен сменил позицию, ударил сверху вниз, разбив второй проекции голову. Малаггар видел, как Сверрен на мгновение задержал взгляд на Вестаре, когда тот в последний момент перехватил выпад со спины — уверенно, будто заранее знал, что он пойдёт оттуда. Они менялись местами без слов, общаясь короткими, ловкими жестами, и в этом была не просто выучка, а та интуиция, что зреет лишь в слаженных парах. Малаггар наблюдал, положив подбородок на кольцо с печатью Академии. Хорошо работают, даже слишком. Вестар стал сдержаннее, четче в движениях — дисциплина, которую он выковал за прошедшие годы, стала его новой броней. Сверрен теперь держался чуть свободнее, чуть злее — но перестал вестись на обманные приемы и финты противников. Наставник был прав в своих предположениях: связь между ними, вызревшая за время обучения, стала не просто телесным влечением. Тонкая, не видимая глазу нить связывала обоих — и была чувствительной к натяжению. Если потянуть за одного, другой отзовётся, и это можно использовать. Главное, тянуть не слишком резко, не вспугнуть, не дать понять, что эта нить может стать цепью на их ошейниках. *** Вестар шёл по коридору Академии не спеша, в том же темпе, в каком позволял себе думать. После тренировки тело вибрировало: мускулы подрагивали от нагрузки, в груди сохранялся ритм боя, дыхание всё ещё было чуть глубже, чем нужно. Запах пота, стали, пыльных камней — всё врезалось в память, как и каждое движение Сверрена. Он знал, куда тот двинется в следующую секунду, как наклонит голову, в какую сторону уйдёт в финальном развороте. Знал и чувствовал. Именно это и было опасно. Той ночью он позволил слишком большую роскошь им обоим. Слишком сильно открылся, слишком глубоко пустил в свои мысли, слишком отдался ощущениям. Больше он такой глупости не допустит — если Малаггар уловил связь между ними, значит, сможет уловить и кто-то ещё. Всё, что можно использовать против них, будет использовано: Вестар помнил, как Малаггар рассчитывал на эффект своих слов, когда говорил будто между прочим: "останься, Сверрен тоже останется". Вестар не имел права давать повода для этого. Он не избегал Сверрена — они все так же редко говорили, порой тренировались вместе, проходили задания. Просто больше не позволял себе лишнего — и не позволял никому понять, что именно лишним было. Он снова должен был стать тем, кем его вылепили: инструментом, маской, клинком. Даже если кожа всё ещё помнит горячие ладони, а губы иногда сами по себе вспоминают, как это — шептать его имя. Сверрен, кажется, догадался: ни о чем не спрашивал и не приходил сам — не навязывался. Это должно было делать все проще, но будто бы делало ещё сложнее. Прошли месяцы с тех пор, как Вестар решил, что не может больше поддаваться этой жажде. Не теперь, когда на нём столько взглядов. Более того, обращенные на него взоры следовало направить в другую сторону — и он выбрал Келнара Фей-Бранча, потому что это выглядело безопасно и убедительно. Он вспоминал ту пару проведенных с ним ночей бесстрастно, как еще одно выполненное задание: только расчет и усталость. Келнар был явно не готов к первому визиту Вестара, и вообразил, будто выиграл приз в некой игре. Улыбался самодовольно, с жадностью отвечал на ласки. Все было легко — Вестар знал, как дышать, как смотреть, как прикоснуться, чтобы другой уже не думал ни о чём, кроме него. Делал все правильно, и каждый раз, когда чужие пальцы пытались скользнуть к его бедру, к поясу, к животу, отвлекал, менял угол, не позволяя добраться до себя. Давал наслаждение и ничего не брал. Келнар не замечал этого, он был слишком занят тем, чтобы стонать, выгибаться, цепляться за простынь. Когда всё закончилось и Вестар молча встал, одеваясь, Келнар улыбался, расслабленно раскинувшись на подушках: — В следующий раз можешь не ждать до середины ночи. Потом Вестар долго сидел на своей постели, глядя в темноту, и думал, как далеко ещё придётся зайти, чтобы больше никому не позволить собой манипулировать — и чтоб никто не догадался, как сильно он на самом деле хочет остаться. А через пару дней снова пошел к Келнару, зная, что, если Малаггару не доложили о первом разе, то уж о повторяющихся действиях доложат наверняка. Вестар вынырнул из размышлений у двери своей спальни, заметив, что уже не один в коридоре. Один из молчаливых слуг Мили-Магтир, не поднимая взгляда, протянул ему записку и растворился в полумраке. Приди в нижнее святилище через час после окончания цикла Нарбондели. Без объяснений, только имя и указание — но то, что делал Малаггар, никогда не было случайным, и ни разу его приказы не призывали Вестара в часовню. До окончания цикла оставалось меньше часа, а, значит, нужно было подготовиться: он не мог позволить себе явиться в такое место сразу после дня боев и катания по полу тренировочного зала. Он взял чистую одежду и свернул в боковой коридор, ведущий к купальне. Над водой там всегда висел полумрак, влажный пар обволакивал кожу, как чужое дыхание. Вестар не ожидал, что там будет кто-то ещё — но Сверрен уже сидел в воде, спиной к входу, по грудь погружённый в тёплый бассейн, с раскинутыми по бортику руками. Волосы, распущенные и влажные, прилипали к коже. Он услышал шаги, но повернулся не сразу, только слегка повёл плечом, будто и так знал, кто вошел. Вестар молча подошёл ближе, остановился на краю, посмотрел вниз, на искажение в воде. Его отражение дергалось, будто не хотело собираться в цельный образ. — Ты уходишь куда-то? — спросил Сверрен негромко. — Новое задание от Малаггара? — Не задание. Приказ прийти в святилище через час, — ответил Вестар, подойдя к скамье, и принялся раздеваться. Сверрен не отводил взгляда. Смотрел без вызова, без любопытства, как на то, что видел уже много раз, и что ему не надоедало рассматривать. В глубине зрачков притаилось тщательно сдерживаемое, контролируемое желание. — Ты изменился, — сказал он после паузы. — Будто каждую секунду готов исчезнуть. Вестар вошёл в воду, сел напротив, склонив голову. — Просто стараюсь быть тем, кем должен. Это делает жизнь проще. Сверрен глухо, почти устало усмехнулся. — Простота не то, чем ты когда-либо был. Быть с тобой — как наступать на ловушку, зная, что она сработает, — он больше не улыбался, но голос звучал почти насмешливо. — Не больно, если знать, куда наступаешь. Или просто привыкаешь. Он замолчал, будто давая словам осесть. Вестар по-прежнему сидел с выпрямленной спиной и плечами чуть напряжённее, чем требовалось, потому что не мог заставить себя расслабиться. Он ополаскивал руки и плечи короткими, сосредоточенными движениями. — Привыкаешь, — повторил он вполголоса. — А потом делаешь глупости. Например, начинаешь надеяться, что ловушка вдруг перестанет захлопываться. Они помолчали, лишь звук капель со сводов нарушал тишину. Потом, не глядя прямо, Сверрен просто, будто бы это не имело значения, добавил: — Я не был ни с кем с тех пор, как ты перестал приходить. Не хочу вычищать из себя твой вкус чужими телами. Вестар провёл рукой по воде, глядя, как рябь уходит к стенке бассейна. — Я не просил тебя об этом. Сверрен еле заметно усмехнулся. — Ты ведь всё равно хотел знать. Они смотрели друг на друга слишком долго, чтобы это было случайностью. Вестар хотел отвернуться, но почему-то не сделал этого, а просто сидел и чувствовал, как в груди снова скапливается что-то горячее, неровное. Когда повисшая тишина начала становиться совсем невыносимой, он наконец отвёл взгляд. — Мне пора. Малаггар не любит, когда опаздывают. Вестар встал не оглядываясь, вышел из бассейна, вода стекала по телу, оставляя на полу следы, будто письмо, написанное на неведомом языке. Когда он проходил мимо, Сверрен задержал дыхание. Не потянулся к нему, не прикоснулся, только смотрел, как он одевался, а потом проводил взглядом до дверей. *** Когда Вестар ушёл, шаги его стихли в коридоре, и купальня снова погрузилась в тишину — мягкую, влажную, неподвижную — Сверрен не шевелился. Сидел всё так же, полуобернувшись в сторону выхода, будто тот оставил после себя нечто. Пустоту с очертаниями тела. Несколько месяцев назад между ними все было иначе: тренировки и сдержанные короткие разговоры в трапезной днем ночами сменялись яростью, страстью, напором. Сверрен вспомнил, как в последний раз держал Вестара в объятиях — горячего, дрожащего, разрешающего вести себя все глубже в наслаждение. Той ночью Вестар позволил ему больше, чем когда-либо, и, видимо, потом об этом пожалел. Решил вернуть контроль над собой и над их связью — после того, как Малаггар в разговорах, конфиденциальность которых он демонстрировал с особой тщательностью, упомянул каждого в беседе со вторым. Тогда Вестар разозлился, а потом стал собраннее, сдержаннее, сосредоточеннее. Больше не было ни одной ночи рядом, ни одного случайного касания, если не считать тренировок. Сверрен фыркнул, почти беззвучно, и провёл ладонью по лицу. Да, он понимал, почему Вестар отстранился — но это не отменяло пустоты, что наступала каждый раз, когда тот выходил за дверь. Он лежал в тёплой воде, прикрыв глаза, и не слышал ничего, кроме собственного дыхания и редких звуков с высоких каменных сводов. Мир снаружи казался далеким. Если Малаггар вызывает Вестара вечером, да ещё в святилище — значит, всё решено. Значит, Вестар, несмотря на все свои маски и паузы, всё же склоняется к тому, чтобы остаться, принять предложение грандмастера, а может, уже его принял. Что ж, это логично. Глупо было бы терять такой талант — и ещё глупее было бы ожидать, что Вестар захочет исчезнуть, уйдя обратно в Дом, где его вряд ли будут ценить по достоинству. Сверрен тихо выдохнул, открыл глаза. Потолок был темен, в свете фосфоресцирующих грибов тени расходились, как щупальца. Ему самому, по сути, было всё равно, вернуться в Дом или остаться. Он всегда мог встроиться в любую структуру, вся его жизнь была этим. А тут — всего лишь выбор между двумя системами, одной из которых управлял Малаггар. И, по правде говоря, Малаггар был прав, когда упомянул Вестара в своём предложении. Умно. Тонко. Сверрен знал, как такие вещи работают — как дергают за нужную нить и ждут, когда добыча запутается сама. — Ловушка, — повторил он себе, сдержанно усмехнувшись. — Ну что ж, видимо, мне это по вкусу. Потому что Сверрен уже чувствовал себя готовым заглотить эту наживку. Хотелось быть рядом с Вестаром, держаться ближе, и, если оставаться после выпуска в Мили-Магтир — то из-за него. Принять предложение Малаггара вместе. Вестар всегда держал себя в руках лучше, был холоднее, расчетливее, несмотря на маску легкомысленного гордеца — но Сверрен помнил, как он задыхался под ним тогда, как выгибался и цеплялся за плечи. Хотелось прижать его к стене прямо здесь, в купальне. Или снова прийти в его спальню ночью — раз он сам не идет. Взять или отдаться, увидеть, как меняется его лицо, услышать хрипотцу в голосе и протяжный низкий стон — но вместо этого приходилось учиться терпению. Пока их судьба не решена — любые желания могут превратиться в уязвимость. Но, если оба они останутся, Малаггар будет заинтересован в их лояльности — и тогда уже не будет для них угрозой. Сверрен провёл рукой по воде, глядя, как волны от ладони доходят до другого края бассейна и там угасают. Он всё ещё хотел. И всё ещё понимал, почему должен ждать. *** Когда Вестар вошёл в святилище, пауки, сидевшие на стенах, волной отхлынули от входа и попрятались в щелях. Дроу огляделся в недоумении — он никогда раньше не находился рядом с такими скоплениями священных животных, но предполагал, что они менее чувствительны к приближению. Здесь пахло воском, благовониями и магией. Каменные плиты пола были отполированы до блеска, алтарь Ллос возвышался в глубине зала, затянутый паутиной, свисающей с потолка. Он ожидал увидеть Малаггара, как было сказано, но вместо этого его встретила тень в плаще, повернувшаяся навстречу без единого звука. Олорена сняла капюшон. — Прошло много времени, — сказала она, изучающе глядя на него. — Подойди. Дай на тебя посмотреть. Вестар сдержанно подчинился. Остановился в паре шагов, выпрямился, не опуская взгляда, и только коротко склонил голову в знак почтения. — Госпожа. — Вестар, — проговорила Олорена, будто пробуя его имя на вкус, и голос её был всё так же мягок, как раньше. — Ты изменился. Я знала, что ты станешь красивее, но не ожидала, что настолько. Крепче, грудная клетка шире, плечи… Академия хорошо на тебе сказалась. Почти взрослый. — Благодарю за оценку, госпожа, — ровно ответил он. — Я не знал, что вы прибыли в Мили-Магтир. — Это и не было необходимо, — спокойно ответила она, подходя ближе. Её пальцы легко коснулись его подбородка, повели вверх — он позволил, сохраняя выражение покорной невозмутимости. Олорена пристально всматривалась в его лицо. — Новый шрам, — сказала она, касаясь тонкой отметины над левой бровью — давно зажившего следа от рассечения, полученного, когда Эртон столкнул его в бассейн в купальне. — Как ты его получил? — На тренировке, — ответил Вестар спокойно. — Небольшая ошибка. Олорена обошла его кругом, рассматривая. На затылке волосы были срезаны до кожи, виски открыты. Только длинный прямой хвост на темени оставался как напоминание о прежней прическе. — И волосы… — она чуть улыбнулась. — Теперь ты больше похож на воина, чем на ученика. Он ничего не ответил — ждал, что будет дальше говорить она. Сердце билось ровно, тело не выдавало ни малейшего колебания. — Это мило, — продолжила сестра, снова вставая перед ним. — Но я пришла по делу. Её пальцы скользнули по внутреннему краю плаща, и она вынула оттуда небольшой футляр. — Дом Миззрим посчитал, что ты доказал свою полезность и силу. А значит, теперь достоин знака. Олорена открыла футляр — внутри на бархате покоился медальон на длинной тёмной цепочке. Серебристый диск с выгравированным гербом Дома — очертания паука, застывшего в движении. Он казался лишённым объёма, но вглядываться в него было неуютно: возникало ощущение, будто кто-то следит, безмолвно и терпеливо. От медальона исходило едва уловимое ощущение дремлющей магии. — Он позволит тебе использовать левитацию и некоторые другие заклинания. Носи его, — мягко сказала она. — В отличие от… — её взгляд скользнул к его шее, — предыдущего. Вестар почувствовал, как внутри все сжалось — кулон в виде ключа она подарила ему в первый день своего наставничества. Подарок, который напоминал о ее власти, и который он не носил с середины первого года в Мили-Магтир. — Я… потерял его, — солгал он, слишком быстро, но без дрожи в голосе. Олорена долго смотрела на него, потом улыбнулась и закрыла футляр, протягивая ему. — Больше не имеет значения. Это был ключ, а теперь у тебя есть замок. Она вложила медальон ему в ладонь. Он взял футляр обеими руками, как полагается. — Благодарю, госпожа. — Надень его, — сказала она. — Пусть все видят, кто ты. Вестар послушно открыл футляр, достал медальон и надел. Казалось, амулет пульсирует в такт с чем-то внутри него. — Хорошо, — прошептала Олорена. — Теперь ты действительно принадлежишь Дому. Он не ответил, но впервые за весь разговор почувствовал себя в ловушке. *** Эртон затаился в полумраке колоннады, прислушиваясь к каждому шагу внутри святилища. Он протирал изваяние Ллос в одном из нижних коридоров, когда Вестар прошёл мимо него, не заметив, — как всегда уверенно, будто имел право входить туда, где другим дозволено лишь склонять головы. Дверь часовни тихо скрипнула, закрываясь, и за ним сомкнулась тишина. Эртон остался снаружи, потому что теперь уже не мог уйти, не выяснив, что здесь происходит. Стоял, ждал, считая удары сердца. Прошло совсем немного времени, и дверь снова отворилась. Из святилища вышла женщина. Невысокая, тонкая, грациозная, она шла без спешки, и каждый шаг изящных каблучков эхом отзывался в тишине. Она не просто покидала святилище — она владела пространством, даже не касаясь его. Покровительница? Мысль пришла внезапно, как искра. Вот почему Вестар успешен. Не просто так он держится особняком и занимает столько внимания Малаггара. Она. Кем бы она ни была — это она дала ему все. И силу, и уверенность. Эртон выждал пару мгновений и скользнул за ней, держась на расстоянии. Она сворачивала в один из боковых коридоров, откуда начинались комнаты, скрытые от глаз обычных учеников. Он шёл осторожно, но женщина все равно обернулась — медленно, плавно. Тени скользнули по её лицу, не пряча его, а лишь подчеркивая чёткие линии скул, губ, глаз. Она посмотрела прямо на него и — он понял — сразу узнала. Левый глаз Эртона был пуст. Кожа с неровными пятнами и рубцами напоминала о пожаре в алхимической лаборатории. Женщина смотрела молча, и Эртон почувствовал, будто его снова обожгло, но не пламенем, а этим взглядом, изучающим, холодным, как лезвие. — Эртон Тлаббар, — наконец произнесла она. — Ты шёл за мной от самой часовни. — Я хотел узнать, кто вы, — выдохнул он. — Та, кто даёт ему все. Собеседница чуть наклонила голову и подошла ближе, скользя в полумраке, как змея по камню. — Ты думаешь, у тебя есть право знать, кто отдаёт приказы? — её голос был ровным. — Или ты живёшь в мире, где кто-то даст тебе ответы из жалости к искалеченному мальчику? Эртон дернулся, но не отступил. — Вы, кажется, знаете меня, — тихо сказал он. — Я знаю, что ты пытался сломать ученика, в котором увидел угрозу, — она сделала короткую паузу. — И проиграл. Я знаю, что твой Дом не простил тебе этой слабости, и сейчас ты живешь по остаточному праву. Обезображенный, брошенный, списанный со счетов. Не в силах доказать, что ещё достоин места здесь. — Вы и правда многое знаете, — Эртон зло скривился. — Не представляю, зачем вам вся эта информация. Женщина улыбнулась самым уголком губ. Эртон внезапно увидел, как многое в ее мимике напоминает Вестара — или, скорее, наоборот, это Вестар был похож на свою… сестру? — Я умею распоряжаться любой информацией, которая ко мне попадает. И то, что я знаю о тебе, я говорю, чтобы ты понял, как мало у тебя осталось — и сколько ты мог бы снова получить. Он замер. — От вас? Она кивнула, будто бы безразлично. — Если захочешь, конечно. Я могу дать то, чего тебе уже давно не предлагали: статус, опору, выбор. Всё, что нужно взамен — это служить мне. У тебя даже не осталось Дома, чьи интересы ты мог бы поставить под удар таким союзом. — Что от меня потребуется? — То, что ты и так умеешь: наблюдать. Иногда действовать. У тебя есть зрение, слух, ненависть и отсутствие цепей. Этого пока достаточно. Эртон прищурился. — Я думал, вы покровительствуете ему. Женщина не отвела взгляда. — Он — мой проект. А ты можешь стать моим орудием. Это не одно и то же. Эртон ощутил, будто пол внезапно стал ровнее под ногами. Впервые за долгое время он встретил не презрение, а возможность. — А если я откажусь? — Тогда забудь об этом разговоре. Второй раз я не предложу, а других шансов у тебя не появится: ты не тот, кого прощают дважды. Подумай, Эртон-больше-не-Тлаббар. В Академии у всех своя роль, и хуже той, что есть у тебя сейчас, уже не будет. Женщина отвернулась и ушла — медленно, бесшумно, не оборачиваясь. Эртон остался стоять в темноте, ощущая, как затаённое раздражение внутри превращается во что-то другое. Он выбыл из игры несколько лет назад, но теперь ему давали шанс вернуться в нее — пусть и на чужих условиях. *** Утро началось с резкого, не терпящего промедления голоса жрицы Тзиннафейн. Она собрала учеников в трапезной еще до завтрака, столы были пусты, в зале не было никого из слуг. Этой ночью Вестар не сомкнул глаз ни на мгновение. Сразу после встречи с Олореной он ушел в пустой тренировочный зал, и там, в тишине, учился ощущать магию медальона, подчинять ее себе, заставлять отвечать даже не на приказы, а на намерение. Он падал, поднимался, снова падал, каждый раз заставляя себя встать, но понял, как заставить медальон поднять его в воздух — левитация была одним из первых заклинаний, которым учились юные дроу, получая инсигнию Дома. Он научился ощущать, как тени окутывают его, скрывая от посторонних глаз. Даже понял, что медальон может предупредить об опасности, вызывая ощущение тихого шороха внутри черепа. Но этого было мало. Всегда мало. Вестар шёл, не чувствуя под собой ног, лицо каменное, взгляд в пол. Остальные ученики двигались рядом, такие же напряжённые и молчаливые. Жрица вела их на нижние уровни Мили-Магтир, в то самое святилище, куда накануне Вестар входил один для встречи с Олореной. Зал часовни встретил их тишиной. Каменные пауки извивались в барельефах, будто шептали молитвы, не нуждающиеся в голосе. Живых пауков на этот раз он не увидел, будто они так и не показывались со вчерашнего вечера. Тзиннафейн остановилась в центре зала, велев ученикам рассредоточиться по кругу, снять рубашки и сесть на пол, скрестив ноги. — Вы достигли возраста, когда служение Ллос требует боли и тишины. Первый из ритуалов начнётся сейчас. Жрица начала произносить воззвание к Паучьей королеве, и певучие слова эхом отразились под потолком. По спине пополз липкий озноб, каждую секунду грозивший превратиться в страх, выказать который значило бы подписать себе приговор. С потолка на тонких нитях начали спускаться пауки: мелкие и крупные, гладкие и мохнатые, они заполонили пространство зала так, что стало почти невозможно не коснуться какого-то из них. Кто-то из учеников едва заметно ахнул, кто-то шумно втянул воздух сквозь зубы. Не шевельнулся никто, все знали, что это было бы фатальной ошибкой. Вестар ждал боли укусов, знал, что примет ее молча — и не дождался. Пауки проходили мимо. Он слышал легкий шорох по полу, по одежде и коже других студентов, но ни один даже не коснулся его, только один почти подошёл, остановился на миг и свернул в сторону. Вестар сидел, ошеломленный, растерянный, не понимая, чем грозит ему такое поведение священных созданий, что оно должно означать, но знал, что привлекать к этому внимание Тзиннафейн опасно. Ученики часто дышали, кто-то быстро подавил вскрик, кто-то стиснул зубы так сильно, что щелкнула челюсть. Когда всё закончилось, никто не выказал облегчения. Сидели так же молча, напряженные, чуть сгорбленные, и ждали, что будет дальше. — Вы ничтожны пред ликом Ллос, но даже к вам она проявила сегодня внимание. Помимо боли она требует верности — и вы дадите ей и то, и другое, или смерть покажется вам благословением. Это — только начало. Тзиннафейн царственно взмахнула рукавами мантии, расшитой паутинными узорами, и удалилась. Пауки исчезали, вползая в трещины на полу и стенах, как живое напоминание о том, что Ллос смотрит из тьмы тысячами глаз, плетет нити тысяч судеб тысячами крошечных лапок. Ученики медленно осмеливались шевельнуться, поднять взгляд, затем поменять позу или встать с пола. Вестар задержался чуть дольше, глядя на алтарь. Было ли произошедшее милостью или пренебрежением? А может, случайностью? Боль должна была стать даром, вниманием, напоминанием: Ллос здесь, и она смотрит на тебя. Оказаться невидимым для нее было страшнее, чем получить укусы. После ритуала группа вернулась в трапезную. Не слышалось разговоров, ни у кого не было аппетита, а после завтрака притихших студентов ждал еще один сюрприз. В зал вошел высокий сухощавый дроу с резким подбородком, одетый в темно-серую кожаную куртку с усиленными накладками на локтях и плечах, из-за его спины свисала плеть с крючками на концах. — Обращайтесь ко мне "наставник Рил’хаэн", — произнес он, обведя учеников взглядом. — Мне сказали, что здесь остались те из вас, у кого достаточно мозгов, чтобы не остаться без конечностей на первом же моем уроке. Их снова повели на нижние уровни крепости, но на этот раз вывели из коридоров, отделанных гладкими плитами, в естественные пещеры. Здесь было влажно, душно, кисловато пахло какими-то животными, а лишайник на стенах фосфоресцировал слабым зеленоватым светом, который давал больше теней, чем видимости. Студенты настороженно зашептались. — Тише, — бросил Рил’хаэн через плечо. — Встревожите раньше времени, и кому-то из вас сегодня откусят пальцы. Ученики переглянулись, разговоры стихли. Вестар молчал, идя в паре шагов за Сверреном, и видел темную шишку вздувшегося паучьего укуса у него на шее. Они вошли в широкую пещеру, низкую, с круглыми арками потолка, затянутыми паутиной. По обеим сторонам располагались загоны — высокие металлические решётки, за которыми в полумраке ворочались ящеры. Их было больше десятка: крупные, с широкими спинами, толстыми хвостами, тусклой чешуёй. Одни лежали, поджав лапы, другие бродили, цепляя когтями каменный пол. — Привыкайте к запаху, — сказал инструктор. — Он будет сопровождать вас до конца жизни, если вы не сдохнете раньше срока. Он остановился, давая ученикам время осмотреться. По тупоносым мордам рептилий невозможно было понять, воспринимают они учеников как угрозу или как еду. — Сегодня вы начнёте обучение верховой езде, — продолжил наставник. — Кто-то из вас наверняка уже знает, что эти твари предназначены для передвижения не только по земле, но и по вертикалям и потолкам — но этому вы будете учиться позже, а сегодня для начала просто не дайте себя сбросить. Ящеры станут продолжением вашей воли или вашим концом, если не справитесь. Они не станут слушаться, если вы не убедите их, что вы сильнее. Он прошёл вдоль загонов, останавливаясь у каждой решётки: — Им всё равно, кто вы, из какого Дома, насколько искусны в фехтовании или в метании кинжалов. Здесь решает только то, кто первый сломается — вы или они. Запомните: это не тренировочный бой, не дуэль, где вы можете проявить стиль. Здесь — или контроль, или падение. Начинаем. Металлические ворота загонов с лязгом открывались, ящеры двинулись вперёд, шевеля языками, чешуйчатыми гребнями на шеях, хвостами. Сверрен сделал шаг к своему зверю одним из первых, а Вестар с трудом подавил желание отпрянуть. Он был готов к чему угодно, кроме этого. Один за другим ученики Академии пробовали подниматься в седла, и в их движениях чувствовалась напряжённая решимость. Ящер Вестара — массивный зверь с плотно прижатыми к голове рогами и мордой, покрытой толстой чешуёй — наблюдал за ним с угрюмым спокойствием. Он подошёл ближе, обошёл существо, положил руку на седло, стараясь держаться уверенно. Сухая и прохладная спина ящера чуть вздымалась в такт дыханию — живая, чужая, непредсказуемая. Это не клинок и даже не магия, которую можно направить и контролировать. Это — нечто отдельное, с собственной волей, своими страхами, реакциями. Вестар не хотел зависеть ни от кого, и уж тем более не от твари, которая могла испугаться, укусить, сбросить… или просто не подчиниться. Он доверял себе, собственным мышцам, рефлексам и воле. Но не чужой силе под собой. Рядом мелькали фигуры других учеников: кто-то уже двигался по кругу, неуверенно, но все же держась в седле, кто-то еще только пытался забраться на спину агрессивно шипящего зверя, кто-то сел в седло и тут же спрыгнул обратно. Один из ящеров издал короткий звук и помотал головой, чешуя на шее матово блеснула. — Миззрим, — раздался голос наставника. — Ты что, ждёшь, пока он сам тебя на себя посадит? Вестар не ответил и чуть неловко, но все же с первого раза вскочил на спину твари. Седло скрипнуло — он вцепился в него так, будто оно могло спасти от падения, хотя и знал, что не спасёт. Колени сжались вокруг боков ящера, каждый шаг зверя казался толчком в спину, каждое движение — ударом в живот. Существо двигалось неровно, пружиняще, и тело отказывалось слушаться. Он успел проехать с десяток шагов, прежде чем ящер внезапно мотнул головой, и Вестар, не успев среагировать, свалился на бок, ударившись плечом о камень. Сверрен проехал мимо на своём ящере легко, бесшумно, словно делал это с детства. Один поворот бедра — и зверь слушался. Один тихий щелчок пальцами — и тот менял ритм шага. Сверрен не показывал восторга, но в его прямой посадке и лёгком наклоне головы была почти ленивая уверенность. Вестар поднялся, отряхнул пыль с локтя и вновь сел в седло, вновь сорвался, на этот раз покатившись по полу, ободрав щеку, а над головой клацнули зубы твари. Он поднялся на ноги и снова обошел ящера. Тот повернул голову и безразлично уставился на него немигающими глазами: ты слаб. Вестар знал, что магия медальона должна была помочь ему удерживаться в седле, но она не срабатывала, если всадник сам не верил в то, что достоин ездить. Вестар сел в седло в третий раз. Старался следить за ритмом шагов, двигаться вместе с тварью, не напрягаться слишком сильно, но тело всё равно противилось. Он не доверял ни ящеру, ни себе в этом седле, и, когда тот резко мотнул хвостом, снова соскользнул вниз. Удар спиной выбил воздух из лёгких. Он остался лежать на секунду дольше, чем надо было, взгляд уперся в потолок пещеры, туда, где ящеры когда-нибудь понесут их вверх ногами. Когда — если — он научится держаться. Сбоку послышались шаги, и голос наставника почти озвучил его мысли: — Запомни этот страх: он будет с тобой и тогда, когда ты поедешь по потолку. И, возможно, именно страх и убьёт тебя. Вестар поднялся, пот стекал по спине под туникой, руки начали подрагивать. Он сел в седло в четвёртый раз, почти не глядя на ящера. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, но Вестар больше не цеплялся, вместо этого пытаясь почувствовать, как перекатываются под ним мышцы зверя, как двигаются лапы, когда тот собирается повернуть. Тот сделал шаг, другой, фыркнул, помотал плоской башкой. Всё внутри кричало от страха, но Вестар сосредоточился не на том, чтобы перестать бояться — на том, чтобы не показать, насколько ему на самом деле страшно. Выровнял дыхание, убрал одну руку с седла, потом вторую, затем нашел взглядом Сверрена и постарался скопировать его посадку и движения в седле. Он продержался верхом около двух минут, прежде чем снова упасть, но теперь хотя бы смог сгруппироваться и скатиться со спины зверя контролируемо, не добавив себе новых ушибов. — По рассказам других наставников я думал, что от тебя можно ожидать большего, — процедил Рил’хаэн. — Посмотрю, как ты покажешь себя завтра. Вестар отвернулся: смотреть больше не хотелось ни на животных, ни на наставника, ни на Сверрена, легко и изящно спрыгивающего со своего зверя. Он знал: хуже этого у него ещё ничего не выходило. *** После месяцев нарастающего хаоса Чума Заклятий наконец начала отступать. Маги и чародеи вновь могли касаться Плетения, пользоваться свитками, артефактами, и они больше не взрывались у них в руках. Мензоберранзан, казалось, выдохнул, пытаясь укреплять защиты, восстанавливать хрупкую ткань магической реальности. И всё же Брак’тэл Ксорларрин не доверял этому затишью. Что-то в потоках энергии оставалось надломленным, спутанным, словно в глубинах Плетения продолжались возмущения, теперь не столь заметные, но оттого не менее опасные. Он направлялся в лабораторию Хурудиссомота, намереваясь обсудить всплески нестабильности, замечаемые им в течение нескольких дней. Старик в последнее время вел себя странно: говорил сам с собой, путал имена, однажды чуть не вызвал элементаля в собственной спальне — похоже, Чума Заклятий добралась и до его разума. Но это был всё ещё Хурудиссомот — патрон Дома, маг с тысячелетним опытом. Если кто и мог объяснить происходящее, то только он. Тяжёлые створки распахнулись без звука. Внутри царил знакомый полумрак, подсвеченный зелёными и алыми отсветами алхимических источников. Старик стоял к нему боком, возился с каким-то свитком, приговаривая что-то бессвязное. Брак’тэл осторожно окликнул его, но тот не обернулся, продолжая бормотать. Рука его шарила по столу, хватая невидимое. Внезапно Брак’тэл почувствовал, как воздух рядом дрогнул — щекочущая вибрация, магия в неестественном возбуждении. И тут он заметил: в складках жилета мага пульсировало светом нечто округлое. Слишком знакомое, обожгла догадка. Так светились… нет, не мог же старик положить в карман… Он сделал шаг вперёд, и в ту же секунду вспышка оборвала всё. Брак’тэл оказался прав: огонь взрывчатого фаербола из кармана Хурудиссомота вспух желто-белым шаром, рванул в стороны, разрывая пространство жаром и светом. Зиирит К’Ксорларрин, находившаяся этажом выше, почувствовала этот взрыв всей кожей. Волна дикого, неуправляемого колебания магии ударила в грудь, прошила позвонки, заставила сердце сбиться на миг. Матрона не сомневалась: это конец. Почти бегом спустившись по лестнице, она ворвалась в лабораторию и замерла в проеме. Стены были обуглены, на обломках стола мерцала раскаленная масса из расплавившегося стекла и алхимических составов, в воздухе еще не успели осесть хлопья пепла. Тело Хурудиссомота было искалечено, сожжено, но затухающая волна силы всё ещё исходила от него. В углу, под завалом рухнувших полок, лежал Брак’тэл. Он был жив, хоть и ранен — обожженный, в крови и пепле, полубессознательно стонущий. Зиирит была опытной чародейкой. Она знала, какой выплеск силы провоцируют предсмертные муки, тем более — мага такого уровня, как Хурудиссомот. Знала она также и то, как воспользоваться этой силой, направить ее в новую жизнь, зачать новое существо и сделать его сосудом для всего того, что Дом мог бы потерять со смертью своего патрона. Она медленно подошла, задержала взгляд на раненом сыне — нет, мужчине, маге, чья кровь тоже несла след величия Хурудиссомота. А главное — он был здесь, он был жив, а действовать нужно было очень быстро, ведь с каждым мигом отголоски силы таяли, уходя в небытие. Еще немного, и нить угаснет окончательно, и всё, что когда-то было Хурудиссомотом, исчезнет в прахе. Зиирит не могла позволить этому случиться. Не ради памяти Хурудиссомота — ради будущего Дома. …Брак’тэл не мог пошевелиться. Всё тело будто горело изнутри, обугленные участки кожи пульсировали болью, каждый вдох отзывался в груди толчками тошноты. Он слышал звуки, глухие, далёкие. Кто-то рядом с ним двигался, касался, что-то говорил. Он не понимал сон ли это, остатки кошмара или бред. Что-то в этих прикосновениях казалось ему странным — совершенно не тем, чего он мог бы ожидать здесь и сейчас — но даже понять, где и когда все это с ним происходит, был не в силах. Он вновь провалился в темноту. Очнулся он уже позже. Возможно, это произошло через час, а может быть, через день. Сперва было ощущение, будто тело заполнено свинцом, а разум дрейфовал в вязкой, мутной жиже, из которой не хотелось подниматься. Потом пришла боль, тупая, разлитая по всему телу, будто его долго избивали. Брак’тэл вдохнул — резко, хрипло, неуместно громко, ощутив запах гари и копоть в горле. Рванулся, пытаясь сесть, но мышцы не подчинились, только дёрнулось плечо и судорога пронзила бедро. Он лежал на боку, скрюченный, лицом на обугленном ковре, покрытом пеплом. Что-то стягивало кожу от виска к подбородку — засохшая кровь или пот, или, может быть, ожог… Неправильным было что-то еще. Брак’тэл чувствовал это кожей: внизу живота, в паху, на внутренней стороне бёдер пленкой ощущался тонкий слой полузасохших тягучих жидкостей. Веки отказывались подниматься, но он заставил себя. Он должен был посмотреть. Ремень был сорван, мантия задрана до груди, брюки — спущены до колен. На бедре темнели отпечатки сильных пальцев. Он застыл, колени судорожно, запоздало сжались. — Н-н… — вырвался из него сдавленный звук. Мысли спутались колючим комом: она была здесь. Пока он лежал, пока не мог даже говорить — она… Верховная Мать Зиирит. Обрывками приходили воспоминания: ее голос, движения, как она оттаскивала с него обломки шкафа, как ему показалось, что кошмар закончен, и его вытащат из лаборатории, в которой еще догорало тело одного из самых сильных магов Мензоберранзана… Потом он вспомнил дрожь, судороги и то, как его тело отвечало на касания Зиирит. Он помог ей, даже если не хотел этого. Даже если не знал, что с ним происходит. Брак’тэл застонал. Попытался сесть, но все еще не смог. Попытался дотянуться до Плетения, сотворить хоть какие-то чары, помочь себе хотя бы сменить положение — но ощутил только пустоту. Руки задрожали. Он чувствовал, как начинает трястись всем телом, от злости, от бессилия, от отвращения, которое не имело выхода. Даже рвота не шла — желудок был пуст. Сила ушла, всё ушло, и взамен осталось только это. — С-сука, — еле слышно выдохнул он, голос сорвался, скрипел, как у старика. Медленно, тяжело Брак’тэл снова закрыл глаза, скорчился еще сильнее, прижал колени к груди, как ребёнок. Как жертва. Как старший сын Дома, чей статус не защитил его от возможности быть унизительно и мерзко использованным. Он не знал, кого ненавидит больше: Мать Зиирит или себя, за то, что его тело подчинилось ей. *** Вестар раньше не думал, что с ним что-то настолько не так. До недавнего времени у него даже не было для этого повода. Он привык принимать большую часть того, что происходило с ним, как должное: тренировки, боль, дисциплина, ритуалы, страх — всё это было частью жизни, нормой. Он учился правильно убивать, правильно молиться, правильно принимать удары. Он запоминал литании, знал, кому и когда кланяться, и верил, что если будет достаточно старательным, то займёт своё место. Не высокое, но устойчивое. Достойное. Такое, которое позволено мужчине в служении богине. Но тогда, сидя в часовне под градом сыплющихся с потолка пауков, ожидая и не получая боли укусов, он ощущал только тревогу и смятение. Вестар стал наблюдать, присматриваться к остальным ученикам: было ли подобное с кем-то еще? Как они вели себя, как реагировали? Круг Яда был не единственным из новых ритуалов, в которых им надлежало теперь участвовать. Через неделю каждый из них должен был пройти Камеру Тишины: особую келью, где страхи молодых мужчин оборачивались галлюцинациями, шепотом бесчисленных голосов, и, если того желала Ллос, пыткой. Оттуда выходили ошеломленными, испуганными, растерянными. Вестар же не ощутил ничего, кроме пресловутой тишины, и она была не таинственной, не зловещей, а просто пустой. Он постарался сделать так, чтоб никто не заметил, вышел сосредоточенным и таким же молчаливым, как и всегда, но тревога начала сменяться липким страхом. Он и раньше не чувствовал ничего: в ритуалах Дома, в молитвах домашних жриц — но разве он должен был чувствовать? Разве кто-то из других мужчин чувствовал? Он всегда считал, что внимание богини только для жриц. Для избранных, для тех, кто выше него по самому праву рождения. А мужчины, даже высокородные, должны просто служить. Быть смиренными. Подчиняться. Спустя еще месяц был ритуал Паутины Забвения. Всё было просто: на листке бумаги студенты записывали признания в собственной ничтожности пред лицом Паучьей королевы, недостойные мысли, сомнения. Затем требовалось надрезать палец, окропить пергамент кровью и опустить его в пламя ритуальной жаровни. Вестар видел, как записки других учеников вспыхивали пурпурным огнем, как жар обдавал их лица. Когда подошла его очередь, бросил свою, и она затлела, как обычная влажная бумага, испуская горьковатый серый дым. Он вдохнул его, как и полагалось, но не ощутил очищения — только вонь, сажу и горечь. Сначала он подумал, что это ошибка, что он сделал что-то не так. Может быть, неправильно произнёс слова, или перепутал их порядок. Но нет, он знал, как это делается, и память его не подводила. Вестар смотрел на других и понимал, что они ощущают то, чего нет у него. Он попытался сделать всё заново. Снова написал, глубже надрезал кожу. Результат остался прежним. Просто… огонь не принимал его кровь. После ритуала Вестар остался в святилище, дождался, пока все уйдут, и долго смотрел на изображение Ллос, высеченное в стене. Ждал хоть чего-то — ощущения, внимания, даже злобы или наказания. Не пришло ничего. Вестар не знал, почему, и это сводило его с ума. Он пытался вспомнить: что он сделал не так? Когда она могла отвернуться от него и по какой причине? Может, когда-то он был слишком слаб, недостаточно предан, недостаточно жесток? Не молился с нужной яростью, не клялся с нужной искренностью? Вестар вглядывался в собственную душу, как в темную воду, и не находил там ничего, что могло бы объяснить молчание богини. Он искал изъян в себе, как опухоль: аккуратно, жестоко, беспощадно. Вырезал сомнения, прижигал слабости, стал молиться чаще и дольше. Говорил с Паучьей королевой в уме, когда не мог вслух — ночью, во сне, во время тренировок. Повторял литании, вытравленные в памяти, как алхимические формулы: слово за словом, шаг за шагом. И, несмотря на все это, так и не слышал Ее ответа. Наставники отнеслись к переменам в Вестаре с одобрением: он стал усерднее, подчинённее, тише. С почти навязчивой точностью начал демонстрировать все то, что ожидалось от молодого дроу, а перемены к покорности редко воспринимаются как тревожный знак. Тзиннафейн не осталась в стороне: наблюдала за ним, несколько раз вызывала на разговоры, пытаясь вызнать причины изменений — он каждый раз находил слова, чтобы жрица осталась довольна. Вестар разрывался между стремлением стать лучше, добиться хоть какого-то ответа от богини и попытками не дать зародиться подозрениям, что с ним что-то не так. Если Малаггар узнает — он отзовет свое приглашение остаться в Академии после выпуска. Если же узнает Тзиннафейн — его уничтожат. *** Сверрен наблюдал за Вестаром со стороны, как за чужим, хотя знал его слишком хорошо, чтобы обманываться. Он видел, как тот изменился. Будто кто-то взял прежнего Вестара — ироничного, язвительного, упрямого — и с каждым днем вырезал и вырезал из него всё ненужное, оставляя только форму. Сверрен знал, когда это началось. С того самого вечера, когда Малаггар ни с того, ни с сего приказал Вестару прийти в святилище на какой-то разговор, после которого тот не сказал ни слова — даже ему. И с ритуала, прошедшего последующим утром, после которого Вестар не ел почти сутки. Сверрен догадался: Вестар принял предложение Малаггара. Догадка должна была его, казалось, успокоить — это значило, что после выпуска они уже не будут зависеть от Домов, от сестер, от чужих прихотей. Но при этом он почти перестал узнавать Вестара. Сам Сверрен все так же выполнял поручения по работе с младшими курсами, следил за дисциплиной, регулярно получал одобрительные замечания от грандмастера, и, наконец, сообщил ему, что согласен остаться. Будущее было спланировано: Малаггар пообещал покровительство и место в Академии, и для них обоих это было лучшим из возможного. Всё шло правильно. Всё должно было устроиться. Но, глядя на Вестара, Сверрен начинал сомневаться: а устроится ли? Или все эти надежды стоят для него слишком дорого? *** Зиирит К’Ксорларрин принимала визит делегации союзного Дома в высоком зале, серые стены которого покрывала паутина тонкой рунической вязи. Сама матрона восседала в комфортном кресле, что должно было показать ее благосклонность к визави — желай она подчеркнуть свое превосходство, принимала бы их сидя на троне. Шёлковое платье тёмного синего цвета подчёркивало растущий живот, акцентируя внимание на том, что скоро мощь Дома Ксорларрин прирастет еще одним его членом. — Мы признательны за приглашение, матрона Зиирит, — первой заговорила сидящая на бархатном пуфе Таллара Миззрим, чуть склонив голову. Её голос был ровным, с оттенком гордости, но не дерзости. — Дом Миззрим готов обсудить пути возобновления взаимодействия в сфере магических исследований. С учётом последних возмущений в магических потоках на южных рубежах… — …и с учётом ваших интересов в укреплении контроля над тоннелями с нестабильным Плетением, — мягко добавила Олорена, расположившаяся на вышитых подушках, как подобало младшей сестре. — Наши жрицы и маги готовы предоставить всё необходимое для обмена данными. Конечно, только с вашего одобрения, Мать Зиирит. Вежливость её была безукоризненной, и всё же в голосе, в мягком нажиме на некоторые слова чувствовалось: она слушает не только речь, но и паузы. Наверняка знает больше, чем показывает. Олорена Миззрим была самой младшей, но самой опасной из трех ныне живущих дочерей Матери Ми’зри. Зиирит позволила себе кивок. — Ваша готовность учтена. Разумеется, меня интересует не только обмен теорией — мне нужно подтверждение, что ваши ритуалисты справятся с задачами, касающимися плетения сквозных магических структур. Таллара кивнула. — Разумеется. Мы не станем утверждать, будто каждый маг нашего Дома способен работать с искажениями Плетения вслепую… — она выдержала небольшую паузу. — Но те, кого мы направим, уже не раз демонстрировали, что умеют видеть слабые места в узоре паутины. Она говорила спокойно, почти дружелюбно, но в интонациях читалось: вы сомневаетесь, и мы это слышим. Но вы нуждаетесь — и мы это знаем. Олорена чуть улыбнулась. — Ни один союз не может строиться только на уверениях, но и диктовать условия — роскошь, которую могут позволить себе только те, кто не пережил потерь. Или те, кто не пострадал после столкновения с искажённым Плетением… Вот оно: лицо младшей Миззрим было безупречно почтительным, но интонации ясно говорили о том, что информация о произошедшем в лаборатории Хурудиссомота четыре месяца назад, оказалась известна и за пределами Дома Ксорларрин. — Ты наблюдательна, Олорена из Дома Миззрим. Это хорошо, что ты умеешь слушать, но ещё важнее — уметь ждать. Потери бывают разными — иногда то, что кажется утратой, освобождает место для иного. Ненадолго повисла тишина. Олорена слегка склонилась, будто признавая силу сказанного. — Слова, достойные памяти. И, безусловно, действия, достойные уважения, — сказала она. — Вот почему мы продолжаем быть заинтересованы в сотрудничестве с кем-то столь… дальновидным, как вы, Матрона. В нынешнем положении вы выглядите уверенной в укреплении своей власти, будто носите будущее. Зиирит ответила не сразу. Пальцы её легко скользнули по ткани платья на колене: — Ты права, Олорена. Я уверена — в себе, в ребенке, в своих планах. Это и дает мне… роскошь выставлять условия. На этих словах она позволила себе лёгкий, почти торжествующий вдох. Мягким и вкрадчивым голосом ей ответила Таллара: — Возможно… вы уже нашли способ заглянуть за покров и уверены, что родите дочь? — Было бы крайне жаль, если это мальчик, — продолжила Олорена. — У вас уже есть два сына, и рождение третьего сделает всю вашу уверенность лишь прелюдией к ритуалу жертвоприношения. Впрочем, как вы справедливо заметили, иногда то, что кажется утратой, открывает дорогу. Особенно, если кто-то внезапно… уступает своё место. Зиирит не изменилась в лице: она давно умела не выдавать ни страха, ни сомнений. Но глубоко внутри что-то всё-таки дрогнуло — не от слов, а от их точности. Она действительно знала почти наверняка: родится сын. Не просто ребёнок, которого можно было бы возложить на алтарь, а сосуд для силы, что угасала в умирающем Хурудиссомоте, когда Брак’тэл, раненый, сломленный, но живой, оказался единственным, кто мог дать ей зачать плод в нужную минуту. Пока Таллара и Олорена обменивались взглядами, матрона позволила себе несколько секунд размышлений. Она смотрела перед собой, и видела не лица собеседниц, а Брак’тэла — высокого, красивого, сейчас осунувшегося, упрямо отрицающего собственную слабость. Его сила после взрыва в лаборатории истончилась, как паутина под каплями воды. И видела Сверрена — выносливого, честолюбивого, готового принимать приказы и не задавать вопросов. Готового умереть, если будет нужно Дому. Или возглавить армию Дома, если Зиирит прикажет. Если Брак’тэл больше не способен держать Плетение в руках… тогда его участь решена. Я не позволю, чтобы его неудача перечеркнула жизнь ребенка, чей дар сможет привести Дом Ксорларрин к величию. Она чуть приподняла подбородок — без резкости, но с той холодной грацией, которая умела гасить неуместные разговоры. Взгляд её скользнул по Олорене, а затем вновь вернулся к Талларе. — Всё возможно, — сказала она мягко. — Но сейчас важнее иное. Тон остался ровным, но в нём прозвучало напоминание о том, кто здесь задаёт рамки беседы. — Дом Миззрим всегда был искусен в распознавании нестабильных потоков. Мне нужно понимать, насколько далеко вы готовы пойти в исследовании их природы и насколько ваши намерения действительно связаны с интересами Дома Ксорларрин, а не только с моей… текущей позицией. Я не склонна приносить дары вслепую. Разговор вернулся в деловое русло. *** Зиирит спустилась в Браэрин, трущобы Мензоберранзана, глубокой ночью, когда его улицы кипели отвратительной жизнью всех видов и вариантов. Запах плесени и крови вплетался в воздух, прятался в подворотнях, цеплялся за одежду. Сюда редко спускались жрицы из Великих Домов — разве что по делам, о которых потом не говорили. Зиирит шла в одиночестве, закутанная в пивафви — зачарованный плащ скрывал ее в тенях от излишне любопытных глаз. С собой у нее были только кинжал под полой и маленький амулет, скрывающий черты лица носителя. Её шаги были почти бесшумны. Дворы, где она проходила, давно перестали быть частью вертикали иерархии. Здесь жило всё, что не имело на это права: изгнанные, калеки, безродные, преступники — все те, кто выжил там, где лучше было умереть. Один из них ждал её. Дверь лавки оказалась низкой, узкой, вырезанной в отсыревшей стене и почти соскочившей с ржавых петель. Зиирит не постучала — просто вошла. Прорицатель сидел на коленях за низким потрескавшимся столом, согбенный, с мутными слепыми глазами, в выцветшем балахоне, провонявшем палёной шерстью. Она протянула ему тонкий флакон, залитый воском. Он взял его с осторожностью и ловкостью того, кто редко держит что-то ценное, протянул руку к щербатой чаше с торчащим из дна осколком драконьей кости и вылил жидкость туда. Капли крови Зиирит легли на дно, сворачиваясь в завихрения, как будто растопленный воск лили в воду. Прорицатель начал напевать заклинания, выводя пальцами в воздухе линии, оседающие на бортах чаши темными узорами. Кровь в чаше застыла, как полированное зеркало. Он простер над ней руку и надолго замолчал. — Ты носишь мальчика, — произнёс он наконец. — Ошибки быть не может. Старик не мог видеть Зиирит, и всё же она почувствовала, как он напрягся. — Ты уверен? — мягко переспросила она. Теперь он поднял на нее слепые глаза. — Да. Кинжал вошёл в его горло почти беззвучно. Прорицатель всхлипнул, попытался заговорить, но кровь заполнила рот. Он упал, задевая чашу, та перевернулась, оставляя густой след на полу. Зиирит вытерла лезвие о его одежду, вернула кинжал в ножны и вышла так же тихо, как пришла. *** Прошло несколько недель с тех пор, как Вестар впервые сел в седло. Он уже мог удержаться на спине ящера, вести его по команде, даже начал чувствовать движение зверя под собой. Но уверенности так и не было: каждый раз, когда ящер ускорял шаг или резко поворачивал, внутри всё сжималось, будто тело помнило первые падения, и ждало новых. Когда после утренних ритуалов Тзиннафейн собрала их группу в нижних коридорах Академии, ученики тревожно гадали, что им предстоит на этот раз. Она никогда не тратила время на то, что не имело значения. Жрица прошла вдоль шеренги, заглянув в лицо каждому, а затем отвернулась, жестом приказав следовать за собой. У выхода в тоннели их ждали ящеры — тихо шипели, шевелили хвостами. Вестар ловко, но неохотно забрался на своего. Рядом вскочил в седло Сверрен. Он бросил в сторону Вестара короткий молчаливый взгляд и больше не смотрел на него, но легкость его движений странным образом успокаивала. Во главе с Тзиннафейн нестройный отряд двинулся в путь. Тоннели, по которым они шли, явно использовались очень редко. Воздух здесь был влажным, затхлым, иногда под лапами ящеров раздавался хруст, и не всегда было понятно, кость это или просто камень. Тени всадников будто жили своей жизнью, ползая по покрытым плесенью стенам. Когда тоннель сузился, Тзиннафейн подняла руку. — Спешиться, — приказала она. — Ящеры останутся здесь. Стражники, ждавшие в тени арки, шагнули вперёд и взяли поводья. Их лица были скрыты, но запах яда от брони и арбалетных болтов говорил сам за себя: эти стражи не были частью обычного караула. Ученики сбились в кучку, многие украдкой переглядывались. Вестар осторожно спешился и сразу встал прямо, не давая себе права на посторонние мысли или страхи. Жрица повернулась к ним, и её голос, как всегда, был ровен и холоден: — Вы увидите то, что редко показывают на этой стадии обучения, но я решила, что это необходимо. Понимание того, что может с вами произойти, поможет вам прожить чуть дольше. Она повела их в сторону узкого прохода, почти щели, в которую пришлось протискиваться боком. Камень был склизким, под ногами — серая грязь и остатки отбросов. Запах стал резким, едким. Вестар пытался вдыхать через рот, но это помогало слабо — миазмы въедались в одежду, в кожу, глаза начали слезиться. Перед самым выходом из прохода Тзиннафейн остановилась, подняла руки и окутала всю группу чарами иллюзии. Силуэты учеников размылись, замерцали. — Шагайте тихо, — сказала она. — И не разбредайтесь, иначе чары спадут, и тогда я больше не отвечаю за вашу безопасность. По одному они протиснулись сквозь щель в скале и вышли на край обрыва. Вестар застыл. Пещера раскинулась под ними, огромная, как плато К’елларц’орль, на котором располагались резиденции правящих Домов Мензоберранзана. Стены, выщербленные временем, отражали зеленоватое свечение. На дне, в самой низине, виднелась лужа медленно пузырящейся жидкости — кислотное озеро, от которого поднимался едкий пар, и с каждым вдохом в горле оставался горький налёт. Повсюду валялись останки: иссушенные, изломанные конечности, треснутые черепа, разбросанные рёбра. Иногда попадались тела, еще облеченные разлагающейся плотью. Некоторые были ещё в броне, другие в изорванных или гниющих одеждах. Паутинный кокон, висящий на каменном выступе, шевельнулся — внутри кто-то ещё был жив. Паутина тянулась по стенам, как занавесь над алтарём. Среди всего этого было заметно неспешное шевеление — между грудами тухлятины и мусора бродило несколько гротескных чудовищ. Верхняя их часть принадлежала мужчинам-дроу, некогда, возможно, красивым — теперь же тела были исковерканы, уродливо раздуты, покрыты хитиновыми наростами. Но страшнее всего было видеть то, что ниже пояса торс дроу заканчивался, и начиналось огромное паучье тело — восемь длинных лап, толстый брюшной сегмент, щетинистые суставы. Они бродили без цели, медленно, будто во сне. Один негромко бормотал, другой поднял с земли кость, укусил ее, мотнул головой, будто услышал что-то внутри своей головы. Жалкие, несчастные чудовища, лишенные облика, разума и смысла, но не получившие даже права умереть. Тихий голос Тзиннафейн зазвучал отчётливо, как удар хлыста в тишине. — Это мужчины, разочаровавшие своих Матерей. Те, кто провалил Испытание Ллос. Те, кто пытался сопротивляться, был слишком слаб, недостоин. Драуки — мерзость пред лицом Паучьей королевы. Она оставила их на муки, чтобы все видели, во что превращается презренный. Кто-то из учеников судорожно втянул воздух и почти беззвучно шепнул: — О, Богиня… — Молчи, — прошипел другой. — Они услышат. Третий отступил на шаг, ботинок соскользнул, и вниз покатилось несколько камешков. Существа внизу разом подняли головы и ученики замерли, как статуи. — Не двигаться, — приказала наставница. Вестар смотрел вниз и не чувствовал пальцев — так сильно он сжал кулаки. Если кто-то узнает, если Тзиннафейн посмотрит чуть внимательнее, увидит, что Ллос не отвечает ему… Итог будет таким. Он будет бродить среди этих тварей, обнаженный, искалеченный, безумный. Один драук ткнулся в паутину и стал вырывать из неё что-то — не то еду, не то остатки одежды. Два других сцепились за полусгнившую ногу, судя по размерам, гоблина. — Помните, — добавила жрица, когда драуки вернулись к своим занятиям, — ваш враг не боль и не смерть. Худшее, что вы можете позволить себе — бесполезность. Бесполезного ждёт вот это. Сарвин Ханцрин нервно сглотнул. Братья Бэнр коротко зашептались. — Это не угроза, — сказала Тзиннафейн. — Это обещание. Она развернулась. — Мы уходим. Не задерживаться и не оборачиваться. Ученики послушно двинулись обратно, ныряя один за другим в узкий тоннель. Сразу стало тесно и темно, но никто не произнёс ни слова. Вестар шёл последним и с каждым шагом все отчетливее чувствовал: если хочет выжить — никто и никогда не должен узнать, чего он боится. *** Олорена любила расставлять фигуры на доске. Несколько дней назад она пошла на встречу, посвященную возобновлению совместной работы Домов Миззрим и Ксорларрин после того, как последний потерял разом двух своих самых сильных магов, а ушла, оставив матрону Зиирит с мыслью, что кого-то из ее старших сыновей, возможно, придётся устранить. Зиирит была умна, но предсказуема: если дать ей направление, она пойдёт в нём с гордо поднятым подбородком, уверенная, что это её собственный путь. Теперь оставалось только убедить её, что Брак’тэл — плохой выбор. Точнее, позволить ей убедиться в этом самой. Встреча в роще гигантских грибов, окружающих плато К’елларц’орль, должна была выглядеть случайной. Почти. И Брак’тэл не разочаровал — появился, как Олорена и ожидала, холодный, сдержанный, но с тем самым напряжением в плечах, которое она так хорошо умела читать. Он заметил её, и брови его едва заметно дернулись. — Олорена из Дома Миззрим, — сказал он негромко. — Какая неожиданная встреча. — Для меня тоже, Брак’тэл, — ответила она с едва заметной улыбкой. — Мы оба умеем выбирать время и место. Он хмуро смерил ее взглядом: оценивал. Подозревал. Не доверял. Хорошо. — Я слышала, — сказала Олорена негромко, — что магия больше не подчиняется тебе, как раньше. Глупо верить слухам, конечно. Особенно, если не хочешь знать правду. Брак’тэл промолчал. — Но, если бы это было правдой… — продолжила она, делая шаг ближе, — у меня бы возник вопрос: что ценит матрона Зиирит больше — сына, уже потерявшего часть силы… или сына, чья сила еще не известна? Он резко вдохнул носом, но лицо его оставалось каменным. — Осторожнее, Олорена. Ты не в своём Доме. — Но и не в твоём, Брак’тэл. Мы с тобой сейчас на той зыбкой границе, где у власти нет имени, только возможности. Он смотрел на неё, напряжённый, будто уже слышал в её голосе ловушку, но не мог найти. — И что ты предлагаешь? — произнёс он наконец. — Сделку. Я заинтересована в том, чтобы ты остался жив. Ты, безусловно, заинтересован в том же — а значит, мы можем прийти к выгодному соглашению. Он прищурился. — Если я откажусь? Олорена пожала плечами. — Тогда ты, вероятно, умрёшь. А я — ничего не потеряю. — Говори. Но будь уверена: если ты послана проверить мою лояльность, я не скажу ничего, что могло бы навредить Дому. Она мягко вскинула брови: — Проверка? О, нет. Разве я похожа на ту, кто действует по чужим приказам? Я лишь наблюдаю. И, когда игра того стоит, — предлагаю. …Когда текущий цикл свечения Нарбондели завершился, все фигуры для этой партии уже стояли на своих местах. *** Коридор, ведущий к кабинету грандмастера Мили-Магтир, сегодня был на редкость пустынным. И Вестар, и Сверрен бывали у Малаггара не раз, но еще никогда — вместе. Когда посыльный передал приказ, они уже догадались, что их вызвали не ради отчета по текущей учебе. И всё равно ничего хорошего от этой встречи Вестар не ожидал. Малаггар ждал их за столом, перебирая документы. — Садитесь, — сказал он без приветствия. Они не сели, лишь замерли у входа, прикрыв за собой дверь. — Жрица Тзиннафейн сегодня водила вас в особую пещеру, — начал грандмастер ровным тоном. — Вы видели достаточно, чтобы понять, насколько отвратительной может стать судьба неудачника. Это хорошо. Он замолчал на миг, ожидая реакции. Реакции не последовало. — Один из коконов, — продолжил он, — содержал ещё живую жертву. Она не выживет — яд уже давно в её крови. Но мне нужно, чтобы вы кое-что принесли с ее тела. Вестар не шелохнулся, но внутри всё рухнуло. Он только утром поклялся себе не возвращаться туда никогда. Он помнил запах в пещере, драуков, бродящих среди мусора, их бормотание. И теперь его посылали назад. — Что именно нужно принести? — спросил Сверрен. В его голосе не было ни намёка на страх. — Инсигнию Дома: медальон или брошь, — уточнил Малаггар. — Дом, которому принадлежала жертва, не должен быть известен прежде, чем мы этого захотим. А значит — вы пойдёте туда. Вы поняли? — Да, грандмастер, — ответил Сверрен. Вестар кивнул — собственному голосу он все еще не доверял. — Путь по верхним тоннелям отслеживается патрулями, — продолжил Малаггар, — поэтому вы пройдёте снизу, через старые шахты. Здесь, — он развернул карту. — Вот этот поворот обрушен, но вы проскользнёте по уступу. Вот здесь — стража. — Нам запрещено покидать крепость одним до церемонии выпуска, — тихо сказал Вестар, прежде чем успел остановить себя. Голос не дрогнул — это было важно. Малаггар едва заметно улыбнулся. — Тогда не покидайте. Просто… не попадитесь. Сверрен слегка повернул голову, как будто оценивая шутку. — А если попадёмся? — Тогда лучше погибните там. Ступайте. Только за дверью, в тихом и пустом коридоре, они позволили себе с тревогой посмотреть друг на друга. …Пыль скрадывала звуки их шагов. Сверрен шёл первым, его движения были чёткими и размеренными даже здесь, где камень осыпался с потолка, а воздух всё гуще насыщался тошнотворным запахом кислотного озера. Вестар держался чуть позади, шёл молча, бесшумно, но ему казалось, будто сердце грохочет так, что его слышит даже Малаггар, сидящий в своем кабинете. Они взяли в загонах одного ящера на двоих — это было идеей Сверрена, конечно же, знающего, как сложно дается Вестару верховая езда — а теперь оставили зверя там, где свод тоннеля начал угрожающе оползать вниз, почти касаясь его чешуйчатой спины. Сверрен коротко коснулся медальона, вложив в шепот приказ: ждать. Тварь прижалась к полу и затаилась, словно поняла — путь дальше не для неё. Тоннель сузился настолько, что идти стало невозможно: сначала пришлось пригнуться, потом ползти, выбирая, куда поставить руку, чтобы не зацепить обломки. Где-то рядом капала вода. Нельзя было шуметь. И нельзя было быть слабым. Они добрались до края. Дыра впереди была неровной, как прогрызенная. Сверрен осторожно выглянул первым, затем отклонился и дал знак. Вестар тоже заглянул. Отверстие хода, по которому они пришли, располагалось значительно ниже той площадки, с которой группа смотрела на драуков сегодня утром. Прямо под дырой слышался рваный бессвязный лепет, не то молитва, не то шёпот боли. Драук шёл медленно, как будто каждый шаг давался ему усилием исковерканных магией мышц. Спину его покрывали наросты, кожа была как обожженная кислотой, то светло-серая, то чёрная, с пятнами крови. Он еще не видел наблюдателей. Вестар замер. К горлу подступила тошнота — не от вони, не от страха даже, а все от того же осознания: однажды он может стать этим. Через мгновение он почувствовал, как Сверрен сжал его запястье. Их взгляды встретились. Сверрен не сказал ни слова — они оба знали и то, зачем пришли, и что не могут отступить. Вестар осмотрел пещеру еще раз, ужас уступил место сосредоточенности. Он помнил, где висел нужный кокон — свисал на толстой паутинной нити с каменного уступа ближе к дальней части пещеры. Показал Сверрену в ту сторону, потом — на языке жестов — пояснил: я залезу и срежу инсигнию с тела. Тот нахмурился: слишком высоко, слишком открыто. Опасно. Вестар ответил прямым, цепким взглядом — он уже знал, что сумеет. Главное было не попасться. Сверрен пошарил рукой по полу, поднял небольшой осколок руды — неровный, с острыми гранями. Он посмотрел на Вестара, а затем бросил камень с неожиданной для своей силы точностью. Камень ударил по стене с противоположной стороны, вызвав громкий стук и осыпь мелкой крошки. Драук вздрогнул, поднял голову. Шевельнулись мохнатые конечности. Чудовище неторопливо развернулось и поползло туда, где грохнуло. Вестар коснулся медальона, окутав себя тенями, протиснулся сквозь дыру, сгруппировался в воздухе и почти беззвучно коснулся неровного пола. За ним последовал Сверрен, глухо стукнув каблуком, но тут же опустившись на колено. Перед ними раскинулась та самая пещера, куда утром их привела Тзиннафейн. Но теперь здесь не было наставников, группы, иллюзии безопасности. Только они двое, запах гнили и перестук чудовищных паучьих лап по камню. Вестар первым начал движение — присел, пригнулся, почти припал к земле — и стал бесшумно перемещаться от одной груды костей к другой. Сверрен шёл чуть в стороне, ближе к скалам, изредка останавливаясь, чтобы подобрать камень, сухую кость или осколок панциря. Коконы висели на выступе, метрах в четырёх над полом, надежно прикрепленные к камню толстыми белыми нитями. Вестар увидел их, когда выбрался из-за груд костей и чуть приподнялся, сверившись с памятью. Он начал подниматься. Пальцы ловко находили выступы. Камень был влажным, местами скользким от плесени, но Вестар уже не чувствовал страха — только сосредоточенность. Он взбирался по подобным стенам множество раз, пусть это и было всего лишь в рамках тренировок. Внизу Сверрен переместился, занял позицию чуть правее — ближе к тому месту, где драук мог выйти на открытое пространство. Он поднял руку, прицелился и снова что-то швырнул. Кость ударила по обломку ржавой брони, отозвавшись резким металлическим щелчком. Вестар застыл, но звука было достаточно: один из драуков шевельнулся внизу и зашипел, отворачиваясь от стены, по которой он лез. Выбравшись на узкий, едва заметный выступ, Вестар затаился, позволяя мышцам привыкнуть к неустойчивости под ногами. Внизу раздавались шорохи, хруст, мягкое постукивание — Сверрен продолжал свою игру, перебрасывая обломки, как в тренировочной тактике: звук — уход — новый звук — перемещение. Вестар вытянул левую руку, достал кинжал, отчаянно надеясь, что не ошибся, и это действительно тот кокон, шевеление которого он запомнил сегодня утром. Рядом висело еще несколько паутинных свертков, бесформенных, будто усохших — или будто то, что в них находилось, высосали, оставив только оболочки. В паутине же этого кокона блестела влага, и чем ближе Вестар подбирался, тем сильнее чувствовал запах — прелость, железо и что-то сладковато-гнилое. Отвратительное. Он вонзил острие в плотные, тугие нити. Кокон поддался с легким сопротивлением, белые слои начали расходиться, и оттуда капнуло — кровь и еще что-то тягучее, мутное, серовато-жёлтое, с пузырями. Капли упали на пальцы, и Вестар едва не выругался, подавив желание с отвращением затрясти рукой. Он продолжил, осторожно, быстро. Кончиками пальцев отыскал на груди обреченного полумертвеца металлическую брошь. Срезал ее вместе с клочком одежды, сунул в карман, и тут тело коротко, спастически дернулось. Паутина на уровне лица разошлась — и Вестар увидел. То, что раньше было лицом, теперь напоминало гниющий плод: перекошенное, обрюзгшее, покрытое чёрными прожилками от действия яда. Один глаз закатился — пустой, молочный, без зрачка. Рот приоткрыт, как будто пытался что-то сказать, и в нём виднелась паутина. Вестар замер, но пальцы от ужаса ослабли. Кинжал выпал — он услышал, как тот звякнул о камень внизу, отскакивая, и в следующий миг его ноги соскользнули с уступа. Падение было коротким, но болезненным, теневой покров спал. Он не вскрикнул, но звук от упавшего кинжала выдал его и так. Вестар вскочил, едва переведя дыхание, и кинулся к стене, туда, где в темноте зияла дыра, через которую они пробрались в эту пещеру. Сверрен выпрямился во весь рост, отвлекая внимание драуков на себя. Они кинулись в его сторону, один застыл в замешательстве, не понимая, какую из жертв преследовать. Сверрен отбил несколько выпадов паучьих лап и когтистых рук и побежал за Вестаром, слегка прихрамывая, с запястья у него свисала порванная кожаная обмотка. Он сражался на бегу, не останавливаясь — выкручивал корпус, уходил в сторону, и по земле скользили отражения от лезвия то ли кинжала, то ли обломка меча. За ним неровной походкой скакал один из драуков с топориком в руке. Он преследовал дроу быстрее, чем казалось возможным. — Скорее, — выдохнул Вестар у стены. Сверрен рванул к нему, драук был уже почти рядом. Вестар, не дожидаясь, кинулся вперёд, чтобы подсадить его, схватил за пояс и в этот момент напоролся на лезвие: Сверрен как раз взмахнул кинжалом назад, отбиваясь. Клинок скользнул по лицу Вестара, вертикально рассек губы справа. Боль полоснула неожиданно, жарко, но он ничего не сказал — лишь втянул воздух сквозь зубы и подсадил Сверрена наверх, вложив в это движение всё, что у него оставалось. Сверрен, не тратя ни секунды, зацепился пальцами за край дыры, подтянулся, исчез в темноте и тут же выглянул обратно, протягивая вниз руку. Вестар вскочил, оттолкнулся от стены и схватился за ладонь Сверрена. Камень под ногами предательски осыпался, сапог соскользнул, и он повис, сжав зубы. Сверрен напрягся, потянул, и Вестар взмыл вверх, локтями задевая каменные края. Боль вспыхнула в боку, но он втащил себя внутрь, прямо в темноту тоннеля. Позади раздалось злобное шипение: драуки столпились внизу у стены. Их лица были перекошены, глаза сверкали, а когтистые руки скребли по камню. Один вскинул топор и с яростным рыком ударил по стене под дырой, но камень выдержал. — Не пролезут, — сказал Сверрен тихо, всё ещё лежа рядом, переводя дыхание. Кровь капала с подбородка Вестара, оставляя алые следы на сером камне. Он провёл пальцами по лицу, посмотрел на них, хмыкнул сквозь сжатые зубы. Шипение продолжалось. Потом — медленно, неохотно — начало стихать. Отдышавшись, они двинулись обратно к тому месту, где ящер — Вестар надеялся! — все еще ждал их. Сверрен шёл впереди, но двигался уже не так ровно, как обычно — чуть пошатывался, иногда опирался на стену. Вестар заметил это сразу. — Держи, — он достал флакон с обезболивающим зельем и маленький фиал стимулятора, протянул оба. Сверрен посмотрел на них, молча взял. Вестар и не ожидал, что тот расскажет, насколько серьёзно ранен. Его молчание было в какой-то степени ответом: значит, не так уж легко. Когда они добрались до площадки, где лежал ожидающий их ящер, Вестар снова поймал этот короткий, но красноречивый момент: как Сверрен сделал шаг к зверю и едва заметно вздрогнул, пытаясь что-то скрыть. Ящер зашипел, дернул головой, когда Вестар подошёл первым, не намереваясь слушаться, но Вестар все же сумел оседлать его, усмирив с помощью медальона. — Садись вторым, — сказал он Сверрену тихо, не спрашивая. Тот задержался на секунду, будто хотел что-то возразить, но не стал. Просто кивнул и забрался за его спину. Путь обратно оказался проще, чем Вестар предполагал. Он вел ящера почти инстинктивно, чувствуя, как нужно сместить вес, когда повернуть — знал, что Сверрен держится на стимуляторе и упрямстве, а значит, времени у них было не так много. Они вернулись в Академию без происшествий — миновали патрули, оставили ящера в загоне и направились в купальню. Сверрен держался на ногах, шел почти в обычном темпе, но, когда они дошли, опустился на скамью так резко, будто силы покинули его в одно мгновение. Вестар подошёл ближе, осторожно расстегнул пряжки и снял с него покрытый грязью доспешный жилет. — Руки, — коротко сказал он. Сверрен молча поднял. Вестар начал стягивать с него одежду — кожа тоже была в грязи, а еще в ссадинах и кровоподтёках. Он отбросил остатки ткани в сторону. Сверрен остался сидеть со сгорбленной спиной и опущенными плечами. — Вставай, — велел Вестар. — Иди в воду. — Я только что разучился ходить. — Я научу снова. Он обхватил его под руку, приподнял, дал опереться на себя. Тело Сверрена было тяжёлым от усталости, горячим и липким от крови. Вода в бассейне встретила их теплом и тишиной. Вестар помог Сверрену войти, поддерживая за талию, пока тот осторожно опускался по ступеням. Когда вода сомкнулась у него под грудью, он выдохнул с облегчением и оперся руками о бортик. Вестар остался рядом. — Ты сейчас и сам похож на поле боя, — заметил он. — Это не моя кровь, — сказал Сверрен, глядя на багровые потеки, расплывающиеся в воде. Он взял руку Вестара и положил её себе на бок под ребрами, поверх тугого, болезненного отека. — Моя вот. Вестар почувствовал жар и пульсацию под пальцами — рана располагалась очень удачно, не задевая жизненно важных органов, но уже успела начать воспаляться. Он медленно стирал со Сверрена кровь, проводя ладонями по коже. Осторожно промывал порезы и ссадины, там, где распухло и саднило от ушибов, надавливал чуть сильнее, аккуратно разминая. Он мыл его неторопливо, тщательно, как будто пытаясь исправить всё, что с ним сделал бой. Сверрен дышал все ровнее. Вестар развернул его к себе лицом, ополоснул грудь и руки. — Всё, — сказал он наконец. — Ты больше не похож на поле боя. Только на дроу, который умудрился выжить. — И на дроу, который не может сам себя вымыть? — Именно. — Я бы пошёл с кем-нибудь другим, — иронично хмыкнул Сверрен, — но все остальные еще хуже тебя. — Угу. Я твой лучший плохой вариант. Когда Вестар поднял глаза, Сверрен пристально смотрел на него. Взгляд задержался на губах, будто он впервые заметил порез, пересекающий их. — Ты позволил себя ранить, идиот. Да еще и мне. — Подумать только — от кого я это слышу, — насмешливо бросил Вестар, демонстративно оглядев травмы Сверрена. Сверрен вздохнул — устало, почти сердито, — и протянул руку, взяв Вестара за подбородок. Большим пальцем провёл по коже. На пальце осталась капля свежей крови, и, прежде чем Вестар успел что-то сказать, Сверрен потянулся вперёд и приник к губам, будто сцеловывая боль. Вестар чуть дрогнул, но не отстранился. Сверрен притянул его ближе, ладонями обхватив за шею и плечо. Вестар попытался сказать что-то — про то, что Сверрен ранен, что сейчас не время — но тот только зарычал: — Давай. Пока зелья действуют. Пока я ещё чувствую, что жив. Руки Сверрена требовательно скользнули вниз, по спине. Вестар обнял его, чувствуя, как напряжено тело под пальцами, осторожно развернул к бортику, дал опереться руками. Сверрен будто позволил себе немного осесть назад, прижимаясь бедрами. Вестар наклонился, касаясь губами его влажной кожи. Ему тоже было это нужно — потому что он больше не знал, как ещё заставить себя поверить в то, что они оба живы. Пальцы продолжили путь вниз, Сверрен опустил голову, уткнувшись лбом в согнутый локоть. — Если ты не остановишься… — Я не собирался. — Вестар обхватил его крепче. Сначала двигался осторожно, упреждая боль, боясь задеть рану, пока Сверрен не сжал его бедро так крепко, что ногти впились в кожу. Вестар начал толкаться сильнее, вжимая его в камень. Слова закончились, и в этом странном безмолвии не было ни страсти, ни ярости — только усталая, вымотанная близость. В спальню Сверрен шёл все еще сам, но Вестар не отставал, готовый подхватить его в любой момент. — Ложись, — приказал он, когда дверь в комнату закрылась. — Сам справлюсь, — буркнул Сверрен и тут же тихо выругался, потянув бок. — Что-то никогда не меняется, — прокомментировал Вестар, подошёл, подтолкнул его за плечи, осторожно уложил на кровать и занялся ранами. Когда все было закончено, он сел рядом, посмотрел на Сверрена, чьё лицо сейчас было бледным, а челюсть напряжённой, и медленно потянулся к нему. Ладонь легла на живот, легко касаясь там, где ниже повязки кожа была горячей. Пальцы скользнули вверх по ребрам, по боку, без нажима. — Это тоже медицинская помощь? — хмыкнул Сверрен. — Конечно. У тебя напряжённые мышцы, а я просто борюсь с их упрямством. Вестар склонился ближе, провёл тыльной стороной пальцев по шее, по ключице. Сверрен не пошевелился, только прикрыл глаза. Вестар гладил дальше: плечи, грудную клетку, словно напоминал телу, что все закончилось, и теперь можно позволить себе расслабиться. Что смерть осталась далеко в пещере, провонявшей кислотой и падалью. — Если меня когда-нибудь убьют — пусть это будешь ты, — внезапно произнес Сверрен, не открывая глаз. Вестар так опешил, что не сразу придумал ответ. — Как мило. Это тебя наше первое задание так впечатлило? — Просто не хочу, чтобы моей смертью разжился кто-нибудь жалкий. Или отвратительный. Если уж сдохну — пусть хотя бы от того, кто чего-то стоит. Вестар на миг замер. Потом легонько ткнул Сверрена в грудь: — А я, знаешь, предпочёл бы не погибать вовсе. — Амбициозно. — Ну кто-то же должен пережить всех и посмотреть, как Мензо грызет сам себя. Почему не я? Сверрен открыл глаза, скосил взгляд на Вестара. — Потому что на тебя тоже кто-нибудь положит глаз. Дом Миззрим не из тех, кого оставляют в покое. — Пусть кладут — умрут с пустой глазницей. Оба хмыкнули. Сверрен осторожно повернулся на бок, лицом к Вестару. Сказал уже тише: — Но, если серьёзно… лучше уж ты, чем кто-нибудь из этих. Он махнул рукой в сторону стены, за которой была вся Академия. Или даже весь Мензоберранзан. Вестар помолчал. — Ты ведь понимаешь, если до этого дойдёт… я не спрошу разрешения. — Конечно, нет. Потому ты мне и нравишься. — Спи, трагический герой. Иначе твое желание может исполниться уже завтра. Вестар остался рядом еще ненадолго — водил пальцами по открытым участкам кожи, грел ладонями. Уходить после того, как он сам нарушил собой же установленную дистанцию, не хотелось. Когда он поднялся, Сверрен и правда уже почти спал. — Завтра ты меня снова бесишь, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я рассчитываю на это, — отозвался Вестар и вышел за дверь. Он вернулся в спальню, занялся своими ранами — совсем не такими, как у Сверрена, их было меньше, сами раны были легче, Сверрен взял на себя всю атаку, давая ему время забрать брошь и бежать. Потом сел на кровать и снова провёл ладонью по губам — пальцы слиплись от запёкшейся крови. Вестар был уверен, что все можно вытравить из себя, если достаточно упорно над этим работать. Но то, как буднично Сверрен сказал, что хотел бы умереть от его руки, как зло впивался в губы, как расслаблялся под его пальцами, сломало все его тщательно выстроенные границы. Теперь он сидел на кровати и не знал, что ему делать дальше. Промытая от слизи инсигния лежала на его столе. Он так и не посмотрел, герб какого Дома был на ней. *** Сверрен проснулся в тишине и первые мгновения лежал, не двигаясь. Он не помнил, когда уснул, но совершенно не чувствовал себя отдохнувшим. Прошедшая ночь казалась нереальной: узкие ходы, пещера с кучами разлагающихся трупов, бой с драуками, возвращение в Академию — и в ту близость с Вестаром, которой тот не позволял месяцами. Будто это не он уходил раз за разом в чужие задания и чужие руки. Сверрен откинул покрывало и сел. Мышцы ныли, порезы саднило, но всё это было неважно. Он потянулся за рубашкой и заметил свиток, лежащий на столе. Этого письма не было здесь вчера вечером. Он медлил, прежде чем разломать сургуч с гербом Дома Ксорларрин. Писала Мать Зиирит или кто-то из старших сестер: только у них было право оставлять эту печать. Мне известно, что Малаггар что-то затевает внутри Мили-Магтир. Это может быть частью более обширных планов Дома Тлаббар. Мне нужно, чтобы ты вошел к нему в доверие и выяснил, что именно он планирует. Сверрен долго смотрел на витиеватые строчки. Он уже дал Малаггару согласие остаться. Уже решился, уже выбрал, а теперь должен был либо начать шпионить для своей Матери, перечеркнув возможную карьеру, либо предать свой Дом ради чужого покровителя. Он аккуратно свернул свиток, словно это могло стереть его смысл, и спрятал его в сундук с личными вещами. Решил ничего не предпринимать, пока не разберется, как безопаснее выбраться из этой паутины. Утро было окончательно испорчено: тень лёгкого дыхания за спиной и воспоминания о теплых прикосновениях Вестара больше не грели. Теперь ему было по-настоящему холодно. Когда он и Вестар вошли в кабинет Малаггара после утренней тренировки, тот уже знал, что задание выполнено — но, естественно, ждал отчета и доказательства. Вестар молча положил на его стол брошь, и Малаггар взял ее двумя пальцами, рассматривая. — Удивительно, как хорошо вы двое работаете вместе. Сверрен заметил, как Вестар чуть поморщился при этих словах. — У вас есть несколько дней до следующего задания, — продолжил грандмастер. — Используйте их с умом. Свободны. *** Брак’тэл распечатал конверт, как вскрывал трупы во времена своего обучения в Сорцере — с осторожностью, брезгливым вниманием и уверенностью, что внутри будет что-то, что придётся запомнить. Получателю этого письма может оказаться интересно узнать о том, что второй сын Дома Ксорларрин отсутствовал на территории Академии Мили-Магтир в течение минувшей ночи. Кроме того, в это же время в загонах не хватало одного из ездовых ящеров. Возможно, Сверрен Ксорларрин решил, что его положение требует новых союзов. Сверрен не был дураком и никогда не позволял себе вольностей без причины. И, если сказанное в письме правда — а Брак’тэл чувствовал, что это может быть правдой — значит, Сверрену есть, что скрывать. Значит, Олорена начала свою игру. Он не побежит к Матроне с этим письмом: она выслушает, поднимет бровь и спросит, почему Брак’тэл так стремится убрать младшего брата. Стоит поторопиться с действиями, и удар отразится обратно. Но, если принести ей доказательства измены, сказать, что служил, защищал Дом от предателя — вот тогда Сверрен исчезнет, а Брак’тэл останется в живых. Второе письмо пришло через пару недель. Почерк был тем же, подписи все так же не было. После очередного визита в кабинет грандмастера Мили-Магтир Сверрен Ксорларрин спустился в тоннели под Академией и не возвращался оттуда несколько часов. Среди наставников ходят слухи, что он работает персонально на Малаггара Тлаббар, выполняя для него личные поручения. Брак’тэл положил этот пергамент в тайник к предыдущему. Этого все еще было недостаточно для того, чтоб донести на Сверрена Матери. Он подождет третьего шага: шаги до края лучше считать точно. *** Сверрен вошёл в спальню медленно, будто до сих пор прислушиваясь к шорохам за спиной. Мышцы отзывались болью при каждом движении. От плотного, сладковатого запаха слизи, покрывавшей чешую тварей, заполонивших тоннели под Академией, воротило желудок даже после того, как он вытер всё, что мог, влажной тканью у входа. Он с трудом разогнул спину, стянул запачканную куртку и бросил на пол, подавив желание плюнуть в ее сторону. Зачисткой тоннелей вообще не должны были заниматься ученики, но Малаггар, разумеется, считал иначе, когда дело касалось тех, кого он планировал оставить в своем личном отряде. И, разумеется, отправил его одного, проверить, на что он способен в одиночном бою, когда рядом нет партнёра. Грандмастера, разумеется, интересовало — когда рядом нет Вестара. И Сверрен, разумеется, справился. Он не сразу заметил свиток. Тот лежал на столе, аккуратный, нетронутый, с такой же, как на предыдущем, печатью в виде герба Дома Ксорларрин. Сверрен замер, глядя на него, вскрыл. Прочёл один раз, потом второй. Ты слишком медлишь с выполнением приказа. Предоставь мне отчёт о действиях Малаггара и его намерениях. Подтверди свою верность, или я сочту, что ты сделал выбор не в пользу Дома. Сверрен медленно опустился в кресло. По спине стекал пот, виски пульсировали от усталости. Когда он соглашался на предложение Малаггара, он надеялся, что Мать узнает об этом уже после церемонии выпуска, когда он сможет хотя бы формально высказать собственное мнение. Или что Малаггар уладит вопрос с его Домом сам. Что грандмастеру Мили-Магтир достанет сил и умений скрыть свои планы от Великих Домов до поры. Он слишком поспешил, решив, что сможет играть в эту игру уже сейчас. О чем он вообще думал, когда принимал это решение? О карьерной лестнице, о возможности вырваться, стать чем-то большим, чем пешка Дома. О Вестаре — что, если тот тоже останется, они хоть на время смогут быть на одной стороне. Но Дом требовал подтверждений. Сверрен отодвинул всё со стола, разложил пергамент, достал чернила. Малаггар наблюдает за распределением выпускников. Интересуется теми, кто готов остаться в Академии после обучения. Подбирает потенциальных агентов. Задания даёт выборочно, использует для них нестандартные маршруты. Не обсуждает цели с другими преподавателями… Сверрен остановился, посмотрел на написанное и понял, что не может и не хочет продолжать. Он аккуратно свернул лист, вложил в кожаную обложку и спрятал в сундук у стены. Это будет подстраховкой. Если тянуть время больше не выйдет, и придётся доказывать верность Дому — тогда он покажет, что писал отчет, просто не успел его отправить. Если нет — бумагу никогда не поздно сжечь. На мгновение возникла мысль: может быть, стоит сказать Вестару? Хотя бы намекнуть. Сверрен тут же отбросил эти размышления: после того, как он первым предложил Вестару остаться, сказав, что хочет этого тоже, Вестар точно решит, что он двойной агент. Он устало откинулся в кресле, провёл рукой по лицу. То, что раньше выглядело как путь к хотя бы относительной свободе, теперь затягивалось вокруг шеи и запястий, как петли. Даже то, что после того, первого, задания Вестар, кажется, решил, что замыкаться в себе и продолжать отталкивать Сверрена бессмысленно, сейчас все только усложняло. Они снова приходили друг к другу ночами, все будто бы стало как раньше — вот только несколько листов пергамента в сундуке с личными вещами могли разом все перечеркнуть. Теперь Малаггар придумывал им поручения раз в несколько недель: вызывал их то вместе, то по отдельности, всегда без предупреждения. Сверрен даже не знал, все ли задания были реальными, или часть была инсценирована для проверки способностей молодых агентов. Пока что и он, и Вестар справлялись. …Грандмастер не стал подниматься из-за стола, когда они вошли, только откинулся в кресле, сцепив пальцы на груди, и чуть склонил голову набок, оглядывая обоих. За его спиной колыхалось фиолетовое пламя в чаше, отбрасывая тени на карты и свитки, разложенные на длинном столе. На переднем плане лежала схема туннелей и отметки торгового маршрута. — Дом Аграх Дирр, — произнёс Малаггар, и в голосе появилась едва заметная насмешка. — Маленький, подчиненный Дому Бэнр, но все еще очень амбициозный. Их резиденция разрушена, они перебрались на новое место, но, видимо, кое-что все же осталось. По слухам, среди уцелевшего имущества обнаружен некий артефакт достаточной силы, чтобы Дом начал думать о возвращении независимости. Сверрен слушал Малаггара, не отрывая взгляда от тонких пальцев, перебирающих бумаги. Слова о цели задания он уловил сразу, но внимание зацепилось не за магическую ценность предмета, а за подтекст. Дом Аграх Дирр враждовал и с Фэн Тлаббар, и с Ксорларрин еще до того, как попал в зависимое положение, а Миззрим и вовсе получил свое место в Совете благодаря его падению. История этого Дома была замарана предательством всего Мензоберранзана. Пока только наличие могущественного покровителя спасало Аграх Дирр от обострения конфликтов — если они выберутся из-под влияния Бэнр, последствия могут быть куда серьезнее, чем просто повышение их статуса. Если уцелевшие Дирр действительно сумели сохранить реликвию, которая может помочь им выйти из-под контроля, это означало, что она представляет опасность не только для Первого Дома, но и для тех, кто сейчас строит свою власть в его тени. Для Фэн Тлаббар, Ксорларрин, Миззрим — всех, кому удобен ослабленный и зависимый Аграх Дирр, исчезновение артефакта будет тихой победой. Мать Зиирит тоже не потерпела бы их возвращения к прежней силе. А значит, это задание может не только облегчить напряжение в отношениях с ней, но и отвести от Сверрена подозрения. Малаггар продолжал: — Артефакт будут перевозить в обход города, маскируя под обычный груз. Караван будет выглядеть как торговый. Завтра он сделает остановку у рудничной станции, на границе нижнего обвального сектора. Почва там нестабильна, патрулей почти нет, но сам караван под охраной. Вестар, ты проникаешь внутрь и выносишь артефакт. Сверрен, — отвлекаешь стражу и обеспечиваешь отход. Не оставляйте следов. Караван должен двинуться дальше, не сразу поняв, что что-то не так. Ошибка может стоить не только провала, но и дипломатического конфликта. Он провёл пальцем по карте, отмечая два разных пути: — Возвращаться будете по отдельности. Вестар — по юго-западной штольне, она ведёт в обход через тоннели старого кольца. Длиннее, но безопаснее. Сверрен — по центральному тоннелю, через заброшенную насосную станцию, она всё ещё проходима. Если одного поймают, второй не должен быть рядом: я хочу, чтоб хотя бы один из вас вернулся. Сверрен запомнил все: каждый поворот, каждую отметку. Он кивнул, не задавая вопросов. Внутри же, под этой сдержанностью, бурлило напряжение: это задание было его шансом. Его действия принесут пользу и Дому Ксорларрин, и Малаггару. Если всё пойдет так, как задумано, Зиирит останется довольна. Он взглянул на Вестара — тот слушал Малаггара спокойно, с привычной невозмутимостью, холодной сосредоточенностью. Они молча вышли из кабинета. Вестар бросил острый взгляд на Сверрена. — Ты сегодня странный. Как будто напряжен сильнее, чем обычно. Сверрен повел плечами, пытаясь сделать осанку непринужденнее. — Просто устал. — Угу. Сверрен отвёл взгляд. Он знал, что Вестар заметит, конечно. Он с первого года обучения читал его, как раскрытую книгу. Сверрен уже почти решил рассказать ему все, просто не мог сделать этого сейчас. Он скажет, когда вернутся. Когда задание будет завершено, и всё станет яснее. *** Зиирит сидела в мягком домашнем кресле, скользя взглядом по строкам свежего донесения. Печать была сломана аккуратно, как всегда, когда письмо открывали её руки, но слова внутри оставляли мало места для сомнений. Караван Дома Аграх Дирр перевозил ценность — не просто груз, а артефакт, который в их руках мог обернуться угрозой. — Мы не можем позволить Аграх Дирр снова получить независимость, — произнесла она, поднимая взгляд на Кирий и Брак’тэла, стоявших перед ней. — Артефакт следует перехватить. Брак’тэл чуть подался вперёд, глаза загорелись. — Я поведу отряд, Мать, — в его голосе звучала готовность, но за ней проступала жажда доказать собственную значимость. После утери части магической силы мальчик явно осознал, как уменьшилась его ценность в глазах Зиирит. — Я смогу добыть его для Дома. Кирий приподняла бровь, будто удивлённая этой поспешной инициативой. — Ты поведёшь… — повторила она, а потом неожиданно обратилась к Зиирит. — Позвольте ему, Мать. Нечасто можно увидеть такое рвение принести пользу. Она снова обернулась к Брак’тэлу: — Но ты оставишь мне свой медальон с гербом. Если тебя поймают или убьют, он не должен попасть в чужие руки. Мы не дадим врагам повода обвинить Ксорларрин. Зиирит кивнула. Брак’тэл чуть усмехнулся. — Я владею магией, сестра. Я справлюсь и без медальона. Он снял цепочку с шеи и положил инсигнию в ладонь Кирий. Её пальцы сомкнулись на нём так, будто она уже решила, кому и когда этот символ власти достанется. — Я начну подготовку немедленно, — сказал Брак’тэл, поклонился Зиирит и вышел из покоев. Кирий осталась стоять у кресла, глядя на медальон в своей руке. — Мы в любом случае в выигрыше, Мать, — сказала она. — Если он добудет артефакт, это будет успехом Дома. Если же погибнет… это тоже принесёт нам пользу. Зиирит позволила себе тонкую улыбку. В словах дочери не было ни капли преувеличения. *** До рудничной станции они добирались, почти не разговаривая. Маршрут требовал сосредоточенности — тоннель, по которому они двигались, обрушивался с краёв, в одном месте обнаружилось гнездо мелких хищных тварей. Сверрен шёл впереди. Он проверял каждый поворот, прислушивался к отзвукам. Он не мог провалить это задание. Не сейчас, когда Зиирит наблюдает, пусть и издалека. Он чувствовал её взгляд, будто нож в спине. Вестар шёл следом тихо, как тень. Когда-то Сверрен раздражался от этого, теперь — полагался на него. Не оборачиваясь, знал, что тот на месте, что он выполнит свою задачу безупречно. Когда впереди показался костер, они остановились. Трещина в старой перегородке дала Сверрену нужный обзор. Караван уже стоял: три повозки, запряженные рогатыми ящерами. По периметру стояла охрана. Наёмники: несколько багберов, кучка гоблинов, еще двоих было не различить — загораживала повозка. Один дроу с эмблемой Аграх Дирр был скорее всего командиром. Сверрен молча наблюдал за передвижениями охраны, выстраивая в голове схему маршрутов и слепых зон. Вестар чуть наклонился к нему и тихо сказал: — Груз должен быть в середине каравана. В первой и третьей повозках наверняка всякий хлам для отвлечения внимания. Сверрен кивнул. — Пойдёшь через боковую штольню, обогнёшь станцию и выйдешь с противоположной стороны. Дождись, пока я отвлеку внимание, тогда заходи. Если что-то пойдёт не так — уходи сразу. — Забавно, — Вестар едва заметно усмехнулся, — ты начал раздавать приказы. — Просто не хочу, чтобы ты умер раньше меня, — бросил Сверрен, не отрывая взгляда от командира охраны. — Это нарушит структуру нашей иерархии. — Ммм, у нас есть иерархия? — иронично хмыкнул Вестар, не оставляя сомнений в том, что покажет свое видение их иерархии в одну из ближайших ночей. Потом развернулся и скользнул прочь, растворяясь в темноте бокового тоннеля. Сверрен стер с лица намек на заинтригованную улыбку в надежде, что Вестар не успел ее заметить. Он поднялся и двинулся в обход, выбирая маршрут, который позволил бы подкрасться к лагерному очагу сбоку, внимательно оценивая расстояния и позиции. Сверрен понимал: главное не спровоцировать панику, а произвести ровно столько шума, чтобы двое-трое охранников переключились на него, оставив проход для Вестара. Пара багберов уже спорила о пайке, один из гоблинов чистил клинок, глядя в сторону. Сверрен решил применить ту же тактику, что помогла им в пещере с драуками: чуть подбросить искры в нужный момент, пошуметь там, где шум невозможен, и охрана снимется с позиций, открывая путь к повозке с артефактом. Он начал отсчёт про себя, прикидывая, сколько времени Вестару нужно, чтобы обогнуть станцию. Каждая секунда казалась дольше, чем должна быть. Несколько камешков, брошенных в сторону лагеря, привлекли внимание охраны, двое багберов рванули туда, оставляя фургоны менее защищенными. Сверрен подкрался чуть ближе к костру на случай, если Вестару потребуется вооруженное прикрытие. Он притаился в тени за грудой старых ящиков, но в этот момент из глубины одного из тоннелей, ведущих в сторону города, вырвалась короткая вспышка. Заклинание громовой волны разметало его неустойчивое укрытие, отбросив Сверрена почти к центру стоянки и сбив с ног нескольких охранников каравана. Пользуясь всеобщим замешательством, из темноты появился небольшой отряд дроу без опознавательных знаков, решительно и молча бросившийся на всех, кто находился в лагере. Тоннель вокруг рудничной станции взорвался хаосом. Упавший Сверрен вскочил сразу в боевую стойку и начал отступать в противоположную от повозок сторону, надеясь, что еще не поздно выиграть немного времени для Вестара. Отражая удары гоблинов и багберов, он едва уклонился от еще пары боевых заклинаний, резко сократил дистанцию между собой и магом и сбил того с ног ловкой подсечкой. Уже занеся клинок, чтобы добить его, Сверрен вдруг увидел лицо противника — и старшего сына Дома Ксорларрин встретить здесь он никак не ожидал. Брови Брак’тэла взметнулись в лёгком удивлении, но это выражение на его лице быстро сменила мрачная улыбка, будто какая-то его догадка наконец подтвердилась. — Вот ты где, — негромко произнёс он. Голос был ледяным и торжествующим. Сверрен ошеломлённо моргнул, пытаясь осознать происходящее сквозь шум боя вокруг. Крики, звон стали, визг рогатых ящеров и треск разрываемых тентов смешивались в гулкую какофонию. — Я действую в интересах Матери Зиирит, — выдохнул он, надеясь, что брат поймёт. На губах Брак’тэла заиграла кривая ухмылка. — В интересах Матери… забавно, что она про это ничего не знает. Прежде чем Сверрен успел ответить, он призвал квазита — мелкого демона, который мгновенно прыгнул на плечи Сверрена. Существо принялось наносить длинными когтями болезненные удары по лицу и шее воина, целясь в глаза. Жар и боль вспыхнули мгновенно, кровь потекла за шиворот. Сверрен отшатнулся, но тут же ощутил, как в бок врезался багбер, выбив воздух из лёгких. От удара другого противника — дроу из отряда Брак’тэла — он успел увернуться, и клинок того неопасно рассёк ему кожу на плече. Сражение кипело вокруг: охрана каравана яростно билась с нападавшими, одна из повозок завалилась набок, осыпав землю мешками. Сверрен сбросил квазита с плеч, перерезал ему горло, тут же пнув багбера в колено и развернув клинок, чтобы перехватить выпад дроу. Он понимал: теперь противников было слишком много, выкрасть артефакт незаметно уже не выйдет, и хорошо, если у Вестара вообще получится сделать это при таком количестве желающих. Кровь из царапин от когтей заливала глаза. Улучив момент, когда противники на миг заслонили друг другу обзор, Сверрен нырнул в пролом в полу, падая в тёмный тоннель уровнем ниже и бросился вперёд, уходя в сторону насосной станции. Тоннели вели вниз, запах пыли и плесени бил в нос. Сверрен бежал, стараясь держать дыхание ровным, но каждый шаг отдавался в свежих ранах. Где-то за спиной доносились звуки: быстрые шаги, приглушённые голоса. Его преследовали. Он ускорился, перехватывая клинок поудобнее. Бой сейчас и здесь был невыгоден: каждая секунда могла помочь Вестару закончить задание — поэтому Сверрен сворачивал с одного ответвления на другое, скользил по влажному камню, перескакивал через обломки, уводя погоню дальше от каравана. Шаги за спиной становились тише — преследователи теряли его в лабиринте. Когда он нырнул в узкий проход, уходящий под углом вниз, шум позади почти исчез. Через пару минут он выбрался в зал заброшенной насосной станции. Высокие своды, ржавые каркасы механизмов, сухие каналы для воды — всё тонуло в полутьме. Здесь наконец можно было передохнуть… или хотя бы замедлиться. Сверрен быстро двинулся к противоположному выходу, но не успел сделать и десяти шагов, как над головой раздался глухой рокот. В следующую секунду потолок впереди рухнул, камни и обломки механизмов обрушились в проход, поднимая тучу пыли. Взрывной толчок швырнул Сверрена на бок, ударив о металлическую опору. В ушах зазвенело, на миг всё погасло. Когда он пришёл в себя, воздух был густым от пыли, а пути вперед уже не было — только нагромождение камня и перекрученных балок. Сверрен повернулся к входу, готовый встретить преследователей, но тоннель позади пустовал. Проход был заблокирован глухой стеной из оплавленного камня, ещё источающей жар. Он замер, сжав рукоять кинжала. В груди холодком отозвалась догадка: это сделал Брак’тэл. Загнал в ловушку, запер здесь, оставив умирать. Сверрен с трудом поднялся. Раны отзывались жгучей болью при каждом движении, а голова гудела после удара и падения. Он оперся спиной о холодную стену насосной станции, пытаясь собраться с мыслями и чувствуя, как накатывает усталость. Глубоко вздохнул, ощутив, что воздух в заваленное помещение всё же поступает — значит, смерть под руинами от удушья ему уже не грозила. Слегка неуверенно ступая по раскрошившемуся камню и обломкам старого оборудования, Сверрен начал осматривать то, что осталось от станции. Отодвинув несколько прогнивших бочек, он обнаружил погнутую трубу, из которой капала мутноватая тёплая вода, собираясь в небольшую лужицу. Сверрен опустил руку, набрал воду в ладонь и осторожно приложил её к лицу, пытаясь промыть кровоточащие следы от когтей квазита. Это приносило короткое облегчение, но жжение очень быстро возвращалось. Он погрузил лицо в ладони, позволяя воде стекать по коже, потом приступил к царапинам на шее. Теплая вода стекала за шиворот, как до этого кровь. Сверрен вытер пальцами несколько капель за воротником… Нет. Цепочка с медальоном Дома, которую он всегда носил на шее, исчезла. Сердце сжалось от тревоги. Если охрана каравана найдет её — всем станет ясно, что нападение совершил дроу из Дома Ксорларрин. Потеряв инсигнию, Сверрен либо раскрыл себя, либо навел подозрения на Дом, и неизвестно, какой из этих вариантов хуже. Он взглянул на мутную лужу воды, затем посмотрел вокруг, пытаясь представить, где мог потерять медальон. Слабо теплилась надежда, что цепочка могла порваться при падении или в тоннелях, пока дроу убегал от преследователей, а не была сорвана квазитом в бою, но узнать этого не было никакой возможности. Сверрен достал из поясной сумки флакон лечебного зелья и аккуратно выпил его. В голове слегка прояснилось. Он откинул голову назад, закрывая глаза. Тело требовало отдыха — усталость и травмы сказывались всё сильнее. Сначала нужно было хоть немного восстановиться, потом — думать, искать выход. *** Каменные своды тоннеля впереди постепенно светлели, сквозь щели пробивался тусклый свет, исходящий от крепости Академии. Вестар шагал спокойно и размеренно, давно убедившись, что погони нет. Ноги ныли от перехода по старым шахтам, несколько порезов на предплечьях затянулись при помощи маленького флакона лечебного зелья, но в руках он крепко держал небольшой деревянный футляр, обитый по углам металлом. Память упрямо возвращала его к бою у каравана. Клубы дыма, рев ящеров, выкрики, смешавшиеся с лязгом стали. В повозку, куда Вестар пробрался, попал чей-то огненный шар, и ткань за его спиной полыхнула. Среди грузов он заметил чужака — низкорослого, в незнакомых доспехах, копавшегося в груде мешков. Их взгляды встретились на мгновение, драка была быстрой и молчаливой: несколько шагов, резкий выпад, подсечка, и противник рухнул на ящики, заливая их кровью. Вестар вытолкнул его прямо в огонь и быстро продолжил обыск. Магические печати, наложенные на нужный сундук, он уже видел ранее, его учила вскрывать такие Олорена. Дроу расправился с ними раньше, чем пламя подобралось к нему на опасное расстояние, забрал футляр и ушел в сторону старых штолен, как было запланировано, пользуясь суматохой. Каждый шаг в заброшенных тоннелях отзывался гулко, будто предвещая обвал. Иногда Вестару казалось, будто он различает голоса и металлический лязг, но каждый раз звуки затихали, стоило к ним прислушаться. Теперь он был здесь, почти у входа в крепость. Сочтет ли Малаггар задание выполненным, если они добыли артефакт, но сделать все незаметно не вышло из-за новых обстоятельств? И удалось ли выбраться Сверрену, который, по расчетам Вестара, как раз оказался в гуще схватки? По изначальному плану Сверрен сейчас уже должен был быть в Академии, но теперь задержать его могло что угодно. Узнать, смог ли он благополучно добраться назад, можно было только одним способом — Вестар обогнул большой сталагмит и направился к секретным коридорам Мили-Магтир. *** Каменные стены покоев давили тишиной, но в голове Брак’тэла всё ещё стоял звон. Змеиные укусы пульсировали болью, каждая рана словно дышала собственным жаром. Брак’тэл лежал на кровати в своих покоях, голый, багровые следы от плети пересекали все тело. Служанка осторожно обрабатывала их густой мазью, но даже лёгкое прикосновение вызывало сжатые до скрипа зубы. Яд медленно сдавал позиции под действием антидота. В памяти всё ещё стояла сцена, разыгравшаяся несколько часов назад. Мать Зиирит слушала его отчёт, неподвижная и молчаливая, пока он с поклоном выкладывал на стол медальон, сорванный когтями его квазита, и письма о периодических уходах Сверрена из Академии. Потом её пальцы потянулись к рукояти змееголовой плети. — Ты скрывал от меня это, Брак’тэл? — её голос был тихим, но в нём уже сквозила сталь. — Мой сын уходит в обход моей воли, и ты не сказал мне ни слова? Он открыл рот, чтобы оправдаться, но не успел. Письма о том, что Сверрен покидал Академию, были у него давно. Но без весомого доказательства? Без чего-то, что нельзя оспорить? Нет. Она бы взбесилась точно так же. — Ты позволил ему… безнаказанно… — голос Матери дрожал от ярости. Брак’тэл выпрямился, но не успел сделать и шага, прежде чем она опустила занесенную плеть, и с жутким свистом в воздухе три змеиных головы рванулись к нему. Первый удар обжёг плечо, второй разорвал кожу на груди, третий впился в бок. Головы змей на концах извивались и кусали, впрыскивая яд, жар мгновенно разливался по телу, обжигал изнутри. — Ты допустил, чтобы артефакт ушёл в чужие руки! — Четвёртый удар обрушился с такой силой, что он рухнул на колени. — И позволил брату опозорить Дом Ксорларрин! — Пятый, шестой, седьмой… каждый раз змеи вонзали зубы глубже, кожа лопалась. Казалось, Мать не остановится никогда. Каждая её фраза была приговором, каждый удар — подписью под ним. Когда наконец плеть замерла, он лежал на холодном камне зала, в поту, с дыханием, сбившимся в рваные хриплые вдохи. Противоядие жгло кожу, и Брак’тэл невольно зашипел, но боль становилась все более терпимой. Да, он не добыл артефакт Аграх Дирр. Да, Зиирит изорвала его тело плетью, и каждое движение будет напоминать об этом ещё недели. Но он добыл кое-что ценнее — обвинение, от которого брат не отмоется. Брак’тэл прищурился, глядя в каменную стену, и позволил себе тонкую тень улыбки. Пусть раны заживают медленно, пусть каждый вдох отдаётся болью в рёбрах — всё это ничто по сравнению с тем, что теперь ждёт Сверрена. *** Олорена перевернула страницу донесения, пригубила вино из простого, но изящного кубка, чувствуя под пальцами прохладу металла. И Малаггар, и Зиирит отреагировали на подброшенную ею информацию о перевозке артефакта самым логичным образом. Стычка у каравана тоже прошла ровно так, как она рассчитывала: Сверрен и Брак’тэл встретились, обменялись ударами и взглядами, каждый успел увидеть ровно то, что должен был. Теперь у Брак’тэла вдобавок к письмам, которые отправлял ему следивший за Сверреном Эртон, есть то, что он сочтёт неопровержимыми уликами, а у Сверрена — лишь сомнения и пустые тоннели впереди. Ловушка в насосной станции сработала безупречно. Шпионы Олорены заблокировали входы, оставив Сверрена живым, но отрезанным от пути в Академию. Его возвращение нужно было задержать, пока Брак’тэл несёт свои находки Зиирит, а Эртон готовит Малаггару сюрприз с приказами “из Дома” для Сверрена, которые на самом деле писала Олорена, запечатывая свитки перстнем со сменными гербами. Все сходилось: Малаггар получит доказательства против Сверрена из двух источников, не связанных между собой. Зиирит решит, что раскрыла предателя своими силами. Конечно, риски в разработанном ею плане имелись. Если бы Сверрен и Брак’тэл не встретились, пришлось бы искать другой повод для удара. Если Малаггар отправил бы кого-то другого, план мог замедлиться, но не сорваться: артефакт всё равно ушел бы из рук Дирр. Ловушки с обвалом были подстроены в нескольких тоннелях, ведущих к стоянке каравана, но сработала, как и было задумано, только одна, там, где заметили убегающего Сверрена. И всё же оставалась тонкая, неприятная нить беспокойства: Вестар. Если он, почуяв неладное, решит отправиться искать напарника, то может подставиться сам. А этого Олорена не могла допустить — не сейчас, когда он ей нужен чистым от любых подозрений и формально непричастным к проблеме Сверрена. Она рассчитывала, что Малаггар остановит его — не рискнёт потерять сразу двух агентов на одном задании. Этот расчёт был её лучшей страховкой: Малаггар станет тем самым барьером, который удержит Вестара на месте. Олорена допила вино, поставила кубок и откинулась в кресле. Только одно было неприемлемо — позволить, чтобы хоть тень её участия легла на происходящее. Это была бы не победа, а глупая ошибка, а ошибок она не прощала даже себе. *** Больше суток прошло с того момента, как Вестар вернулся в Академию. Футляр с артефактом он уже сдал Малаггару, отчитался, формально задание выполнил, но Сверрена всё ещё не было. И вестей о нём тоже. Вестар обошёл всю крепость, начиная со спальни Сверрена. Заперто. Пусто. Лазарет — ничего. Нижние уровни — гулкие коридоры, которыми они выбирались из Мили-Магтир, уходя на задания — только капли воды изредка падали с потолка в лужи. В конце концов терпение лопнуло. Он снова поднялся в кабинет Малаггара, дождался, пока его впустят, и коротко изложил просьбу: — Мастер, позвольте мне пройти по его маршруту. Если его что-то задержало… Малаггар не дал даже договорить. — Нет, — голос был холоден. — Не для того я планировал вам разные пути отхода, чтобы один идиот сгинул, а я бы потерял обоих. Забудь. Дверь закрылась, и Вестар остался в коридоре с кипящей в груди злостью. На исходе второго дня он уже решил, что выйдет, несмотря на запрет. Пусть потом разберутся. Спустился в нижние коридоры, стараясь не привлекать лишних взглядов… и там, за одним из поворотов, увидел силуэт. — Сверрен?.. — шепотом спросил он. Тот поднял голову. Лицо было покрыто полосами засохшей крови, местами кожа разодрана до мяса. Белки глаз покраснели так, что почти не отличались от цвета радужки, взгляд тяжело, устало блеснул. Одежда местами порвана в клочья, покрыта пылью, даже сапоги разбиты. Шаги были медленными, будто каждый требовал усилия. Вестар подошёл ближе, и напряжение в груди слегка ослабло. — Живой, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вот дьявол, ты в таком виде до жилого уровня не дойдёшь. Пошли. — Сначала… — Сверрен тяжело перевёл дыхание. — Сначала я приведу себя в порядок. Потом отчитаюсь Малаггару. Потом всё расскажу. — Ладно, — ответил Вестар. — Только держись за мной. И, если кто-то попадётся на пути — молчи. Они шли быстро, Вестар всё время двигался чуть впереди, следя за коридорами, чтобы никто случайно не увидел напарника в таком состоянии. В купальне Сверрен, не теряя времени, сбросил изодранную одежду и медленно погрузился в горячую воду, сдерживая гримасу, когда жар коснулся царапин. Пар размывал очертания его фигуры. Вестар сел на скамью, прислонившись спиной к стене, но взгляд его невольно задержался на шее Сверрена. Он чуть наклонился вперёд. — Где твой медальон? Сверрен замер, будто этот вопрос ударил по больному. Пальцы машинально коснулись шеи, но нащупали только влажную кожу. Лицо его потемнело, взгляд ушёл в сторону. — Потерял… или сорвали, — глухо ответил он. — Может быть, в тоннелях. Может… раньше. Вестар прикусил губу. Он слишком хорошо понимал, что значит, если медальон найдут не те руки. И слишком ясно видел, что сейчас это бесполезно обсуждать — Сверрен и так едва держался на ногах. — Моешься, лечишься, — твёрдо сказал он. — Потом идешь к Малаггару. А уже потом мы подумаем, что можем с этим сделать. Сверрен кивнул, и пар от горячей воды на мгновение скрыл его усталое лицо, но Вестар видел — впереди у них проблемы куда большие, чем хотелось бы признавать. …Горячая вода смыла грязь и кровь, а лечебное зелье окончательно затянуло раны, но усталость осталась, тяжёлая, липкая, обволакивающая. Шаги по коридору к кабинету Малаггара отдавались гулом в висках, каждый поворот давался Сверрену с усилием. Он ожидал выговора, но не был готов к тому, что, едва переступив порог, услышит яростный рёв: — Я возлагал на тебя надежды! Планировал для тебя будущее! — голос Малаггара звенел от напряжения, слова летели, как удары. — А ты согласился только для того, чтобы и дальше стелиться перед своей Матерью! Ошеломленный, Сверрен открыл рот, чтобы возразить, но Малаггар не дал и слова вставить: — Ты не агент, ты шут! — слова летели, как удары плетью. — Думал, сможешь вести двойную игру? Ты слишком глуп для этого! Тебя раскрыл даже я! А Зиирит… — он зло усмехнулся, — Зиирит видит тебя насквозь. Сверрен застыл, растерянность перехватила дыхание. "О чём он говорит?.." — пронеслось в голове. Он попытался подобрать слова, но Малаггар ударил кулаком по столу. — Молчать! Мне не нужны твои оправдания, подонок! В следующее мгновение в лицо Сверрену полетела связка пергаментов. Листы рассыпались на пол. Он машинально поднял их. Первые несколько узнал сразу: это были письма, что он получал в последние недели. Затем — его собственный недописанный отчёт для Матери, составленный в тайне, на крайний случай. А вот последний лист… он никогда раньше не видел его. Строчки плыли, но смысл врезался в сознание ледяным клинком: письмо Малаггару от Зиирит, в котором она обвиняет Сверрена в предательстве Дома Ксорларрин и требует его казни. В груди разлился холод, горло сжалось. Он чувствовал, что бледнеет, но молчал. Оправдываться было бессмысленно — по глазам Малаггара он понял, что тот уже вынес приговор. Грандмастер, почти нависая над ним, продолжал: — Ты не только сам подставился, ты ещё и поставил под удар весь мой проект! — он ткнул пальцем в Сверрена. — Из-за тебя реализация моей идеи с агентами Академии теперь под вопросом! Ты оказался балластом, Сверрен. Балластом, который я не намерен терпеть. Он выхватил письма из рук Сверрена и швырнул их в огонь жаровни. Пергамент закрутился в пламени, чернея и рассыпаясь пеплом. Тишина наступила внезапно, а в этой тишине Малаггар заговорил ровно, почти спокойно, и от этого становилось только хуже: — Радовать Зиирит публичной казнью я не намерен. Но и оставить тебя в живых не могу тоже. Он повернулся к сейфу, откинул тяжёлую крышку и достал небольшой кинжал в плотных тёмных ножнах. Положил его на стол между собой и Сверреном. — У тебя есть эта ночь, — сказал он тихо, но так, что в груди похолодело. — Сделай это сам. Большего я для тебя сделать не могу. Сверрен стоял, не сводя взгляда с клинка. В голове шумело — не от злости, не от страха, а от усталости, которая вдруг стала бездонной. Ещё несколько часов назад он только выбрался из-под завала, а теперь… теперь ему предстояло убить себя собственными руками. Коридоры до собственной спальни он прошёл, словно во сне. Замок щёлкнул, открываясь, дверь тихо затворилась за спиной. Сверрен опустился на край кровати, кинжал в руках оказался неожиданно тяжёлым. Металл ножен был холоден, пальцы скользили по тиснёному узору. Он положил оружие на колени, уставился на него. В голове гулко отозвались слова Малаггара: "Балласт. Предатель. Подонок". Сверрен встал, ножны соскользнули, стукнув об пол. Он кружил по комнате словно зверь в клетке, пытаясь осознать все произошедшее. Письма Матери, засада у каравана, Брак’тэл, неизвестно как оказавшийся там… Медальон попал к нему, это несомненно. Но почему Мать поверила в предательство, если уже знала о его действиях в Академии? Неужели промедление с отправкой отчета теперь будет стоить ему жизни? Сверрен вспомнил, как надеялся, что это задание поможет ему все прояснить. И как он обещал себе, что все расскажет Вестару, когда они вернутся. Глупец. Нужно было посоветоваться с ним сразу, после первого письма, возможно, тогда еще был шанс как-то выкрутиться… Теперь же оставалось только попытаться объяснить ему уже произошедшее. Вестар был единственным, чьё мнение всё ещё значило хоть что-то. Сверрен не хотел оставлять Малаггару право рассказывать все Вестару так, как грандмастер посчитает нужным. Плечи начали подрагивать, дроу сорвал с кровати покрывало и завернулся в него. Он хотел пойти к Вестару, поговорить с ним, но никак не мог заставить себя выйти из комнаты. Сам не зная почему, Сверрен опустился прямо на пол и прислонился боком к стене. В комнате царила тишина, прерываемая лишь его дыханием, мысли путались, но одна истина вставала перед ним холодным и обречённым осознанием: Вестар придёт, не дождавшись его, но будет уже слишком поздно. …Вестар сидел за столом, рассеянно перебирая карты и учебные заметки, но мысли снова и снова возвращались к одному: Сверрен должен был появиться. Он ждал его с момента, как тот ушёл к Малаггару, надеясь, что после отчёта он наконец расскажет, что случилось с ним в тоннелях. Время шло, свет Нарбондели за окном окончательно погас, а коридор оставался пуст. Вестар начал раздражённо постукивать пальцами по столу, когда вдруг услышал глухой звук шагов, твердых, но медленных. Они приближались, прошли мимо… и на две двери дальше его собственной щёлкнул замок. Сверрен. Вестар замер, ожидая, что через пару минут тот всё-таки придёт, но в коридоре снова воцарилась тишина. — Ладно… — пробормотал он себе под нос, отодвигая стул. Вестар не постучал. Просто открыл дверь и вошёл — бесшумно, как всегда. Сверрен сидел на полу у стены, в покрывале, с растрёпанными волосами и голым торсом. Рядом с ним валялся незнакомый кинжал. Взгляд Сверрена поднялся, затуманенный, но полный узнавания. — Ты пришёл, — хрипло сказал он, слабо усмехнувшись. — Думал, ты предпочтёшь не смотреть. — Что? — слегка опешил Вестар. — На что я не должен смотреть? — Да смотри, если хочешь, — невпопад ответил Сверрен. — Вряд ли тебе понравится то, что ты увидишь. Вестар запер за собой дверь и подошёл. Сверрен поднял голову, взглянув на него снизу вверх, и скривился. — Последняя ночь. Хотел бы я сказать, что заслужил лучшую… — он запнулся, в груди скрипнул тяжёлый вдох. — Но, честно, Вестар… Я думал, ты придёшь позже. Когда я буду уже мертв. Вестар опустился рядом, их колени почти соприкоснулись. Он посмотрел на кинжал, лежащий на полу, как на ядовитую змею. — Поздно что-то менять, — шепнул Сверрен, глядя в пол. — Мне дали возможность. Сам. Последний подарок. Как милосердно, правда? Вестар двинул ногой, отбрасывая кинжал подальше. — Да объясни мне наконец, что происходит? — тревожно спросил он, пытаясь посмотреть в глаза Сверрена. Сверрен долго молчал, словно решая, стоит ли вообще начинать. Потом медленно провёл рукой по лицу, как будто пытаясь стереть усталость, и хрипло заговорил: — Я… встретил Брак’тэла. Он вел тот отряд, что напал на караван, кроме нас. И как будто бы он знал, где я буду… или ждал. Его квазит сорвал с меня медальон. Цепь порвал… а я даже не сразу понял. Думал, это все просто совпадение. А он… он даже не пытался убить меня в бою, наоборот, дал мне скрыться. Он горько усмехнулся, но улыбка быстро сползла. — Он отнес медальон Матери Зиирит… и сказал, что я работаю против Дома Ксорларрин. — Сверрен сглотнул, но упрямо продолжал: — И она поверила. Написала Малаггару. Потребовала моей казни. Вестар нахмурился, пытаясь собрать в голове всю картину. — И он… согласился на это? — тихо спросил он. Сверрен опять усмехнулся, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Орал так, что стены дрожали. Сказал, что я подвёл его, что двойного агента из меня не вышло, что я… идиот, и вот в этом он, конечно, прав. А потом… — Сверрен перевёл взгляд на кинжал, лежавший поодаль. — Сказал, что готов не радовать Мать Зиирит моей публичной казнью, и дал мне возможность закончить все самому. До утра. Вестар опустил глаза, задумался, затем резко выпрямился. — Мы уйдём, — сказал он твёрдо. — Вместе. Прямо сегодня ночью. Если пойдём по техническим тоннелям, есть шанс успеть покинуть город, и у нас даже будет небольшая фора. Мы хорошо умеем работать вместе, а наемники нужны не только в Мензоберранзане. Малаггар еще пожалеет о своем решении. Сверрен поднял взгляд — усталый, но цепкий — и покачал головой. — Побег будет признанием вины. А даже если нет, ты все равно не понимаешь, Вестар… — он чуть наклонился вперёд, голос стал тише, почти шёпотом. — По крови Зиирит может найти любого члена Дома, где бы он ни был. И у нее есть образцы от каждого на подобный случай. Вестар сжал кулаки. — И что? Пусть ищет, мы всё равно… — Нет, — перебил Сверрен. — Если мы уйдем, она найдёт нас. Тогда я все равно умру, но только и ты тоже. Или мы оба станем драуками. Он отвернулся, словно разговор уже был окончен. — Я умру в любом случае, но так хотя бы умру один. Не спорь. Оставь мне хотя бы это решение. Сверрен замолчал и едва слышно выдохнул. Вестар понял, что он все уже решил, но вдруг внезапно понял и то, насколько ему страшно. Этот страх сквозил в каждом движении: в том, как скованно Сверрен сидел, как опустил ресницы, будто готовился встретить удар. Вестар подвинулся ближе, коснулся пальцами его лица, чувствуя под кожей неровную дрожь. Он ждал, что Сверрен оттолкнёт его из упрямства, но тот лишь посмотрел пристально, рвано втянул воздух и сам подался вперёд: порывисто, резко, будто падал. Их губы столкнулись не как поцелуй, а как удар. Влажный, грубый, зубы стукнулись, губы распухли почти сразу — от натиска, от взаимной жажды. Вестар ощутил вкус крови — то ли своей, то ли Сверрена — и этот вкус только распалил его. Пальцы впились в плечи, сползли к шее, потянули ближе, не давая отстраниться. Сверрен отвечал с такой силой, будто пытался вдавить его в себя, стереть границы тел. Их дыхание сбилось, стало рваным, горячим, спутанным. Пальцы впились в затылок, ногти царапнули кожу, и Вестар ответил тем же: глубже, жёстче, крепче, будто он силой мог удержать его здесь, в этой ночи, и не дать уйти туда, где он не сможет его достать. — Не жалей меня, — выдохнул Сверрен. — Я и не собирался. Пальцы Вестара скользнули вниз по лопаткам, оставляя полосы, царапая так бесконтрольно, как он не рвал кожу Сверрена никогда. Но больше не существовало "никогда": сегодня был их последний раз. Сверрен повалил его на спину, оседлал, вдавил в пол, и в этом движении не было власти, только отчаянное, срывающееся желание. Ладони скользили по рёбрам, по животу. Вестар вжимался в него, оставляя засосы, укусы, темные пятна. — Смотри на меня, — прошептал он. Сверрен взглянул в его глаза, посмотрел в упор. Они двигались вместе, в такт, вразнобой, со злостью и страстью. Крик застрял в горле Сверрена. Он прикусил губу до крови, выгнулся, вцепился в Вестара. Они трахались, будто дрались: порывисто, рвано, яростно. Катались по полу, сбивая покрывало, не разбирая, кто кого тянет, кто кого держит. Колени подгибались, спины стучали о плиты пола, плечи скользили по холодному камню. Вестар слышал, как Сверрен срывается на тихий, неровный звук — не то стон, не то сдавленный крик, в котором глухо звучало: запомни меня таким. Вестар сжимал его в объятиях так, будто мог вырвать у судьбы хотя бы эту ночь, хотя бы ещё одно мгновение. Он ловил каждый звук, каждую дрожь, чувствовал, как Сверрен под ним становится всё более нетерпеливым, но не от желания, а от страха. Сверрен жадно тянулся к нему, будто пытался впитать, вобрать в себя, запомнить телом. Их дыхания сливались в хриплые, гортанные звуки, бёдра дрожали. Всё рушилось, размывалось, оставляя их вместе в этом хаосе. К кульминации они пришли не как к освобождению — как к обрыву. Вестар зажал рот Сверрена ладонью, чтобы тот не сорвался в крик. Сверрен выгнулся под ним судорожным рывком, Вестар задержал последнее движение глубоко, сильно. Он и сам дрожал, бледный, потный, с кровью, капающей из снова лопнувшего шрама на губах. Они не разомкнулись сразу. У обоих подрагивали руки, у обоих сводило ноги, у обоих горели расцарапанные спины. В этот момент даже боль казалась знакомой, надёжной, чем-то живым, что связывает их крепче. Тишина, наступившая после бурного порыва, была тяжелой и гнетущей. Вестар чувствовал, как грудь Сверрена поднимается и опускается, слышал, как сердце колотится в темпе его собственного, но слова, которые могли бы стать утешением хоть для одного из них, так и не находили путь наружу. В горле стоял привкус железа и чего-то слишком горького, чтобы быть просто кровью. Сверрен поднялся первым, неуверенно взял кинжал. — Отвернись. Не хочу, чтобы ты видел. Севший рядом Вестар медленно качнул головой. Сверрен вздохнул. — Ладно. Только не пытайся меня останавливать. Он поднял оружие. Его рука чуть дрогнула, но всё же он вонзил кинжал себе в шею — отчаянно, резко, с хрипом. Вестар видел, как Сверрен прижимает ладонь туда, где должен был остаться резаный след, но под пальцами почти не было крови. Яд, оказавшийся на кинжале, начал действовать мгновенно, ускоряя свертывание, заживляя плоть и распространяясь по кровотоку. — Ах… х-хха… — Сверрен осел на пол, глаза расширились. Первые минуты были почти тихими. Сверрен тяжело дышал, наклонившись вперёд. Его ладони упёрлись в пол, грудная клетка ходила ходуном. Вестар молча наблюдал: дыхание сбивалось, становилось всё громче, сиплее, с хрипами. Потом Сверрена вырвало, тёмная слизь с прожилками алого хлынула изо рта. Он с трудом успел отвернуться, встав на четвереньки. Пальцы начинали дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей от запястий вверх. Тело резко выгнулось в судороге, будто позвоночник ломало изнутри. Сверрен вскрикнул, коротко, дико, как животное, повалился набок, запрокинув голову. Руки рванулись к горлу. Вестар перехватил их, обнял его, удерживая, прижал к себе, заставил лечь. — Тише. Я здесь. Сверрен дышал прерывисто, с трудом, глотая воздух между конвульсиями. Его кожа стала ледяной и влажной. Глаза беспомощно метались, губы что-то шептали, а пальцы, дрожа, пытались найти опору на теле Вестара. Дыхание стало поверхностным, грудь вздымалась часто, без ритма, он хватал воздух, но не насыщался им. Внезапно судороги отступили, и Сверрен обмяк. — Это… долго, — выдохнул он. — Я думал… Малаггар даст умереть быстро, раз позволил сделать это самому… Вестар погладил его по лбу, затем провёл рукой по виску, щеке. — Думаю, он лгал. Пообещал то, чего давать не собирался. Сверрен с трудом сфокусировал взгляд на его лице. — Почему ты все еще здесь? — Потому что ты здесь. Сверрен слабо усмехнулся. Потом снова выгнулся: пришла еще одна судорога. И ещё. Он захныкал — настоящим, хриплым, унизительным звуком — не от боли, а от ужаса, что она не прекращается. Из носа тонкой полоской пошла кровь, зрачки расширились почти до полного исчезновения радужки. Он попытался встать, но не смог, ослабевшие руки подгибались. Его снова вырвало, потом захлестнул кашель, он бился в руках Вестара, как в стальных путах. Казалось, он пытался выдохнуть яд вместе с воздухом. Вестар почти не шевелился. Он был рядом, подложив ладонь под затылок, чтобы Сверрен не бился об пол. Периодически вытирал кровь с губ, придерживал запястья, гладил по волосам, когда спазмы чуть отпускали. Когда Сверрен пытался дотянуться до глаз — выцарапать, разорвать, избавиться от ужаса внутри, — Вестар мягко, но твердо сдерживал руки, не позволяя ему травмировать себя сильнее. Так прошло время. Много времени. Судороги возвращались волнами. Сверрен прижимался к Вестару всем телом — неосознанно, из страха. Уткнулся лбом в грудь, укусил сквозь одежду, будто бы это могло вернуть ему себя. — Не хочу… не так… — всхлипнул он бессильно. — Это позор… — Это смерть, — отозвался Вестар, осторожно обнимая его. — Её не выбирают. Еще после нескольких конвульсий Сверрен затих. Вестар снова гладил его холодеющее лицо, дрожащие пальцы. Говорил ему в ухо что-то спокойное, едва касаясь кожи дыханием. Тело Сверрена расслабилось — не от облегчения, а потому что нервы начали отмирать. Он лежал недвижно, лишь глаза метались под веками, как во сне. Затем он открыл глаза, начал шептать что-то бессвязное — обрывки приказов, имена, фразы. Он перестал видеть: зрачки не реагировали, веки моргали без координации. Он ещё слышал, судя по реакции на голос Вестара, но уже не воспринимал смысла. Последняя фаза наступила незаметно. Движения стали слабыми, дыхание всё чаще пропадало, будто организм забывал, что должен жить. Вестар сел, уложив его голову себе на колени. Пальцы Сверрена дрожали всё слабее, он уже не говорил, только выдыхал еле слышные шорохи. Веки начали закрываться, глаза закатываться. Дыхание остановилось на секунду, потом снова вернулось, судорожное, болезненное. — Не бойся, — тихо сказал Вестар. — Это конец. Сверрен едва шевельнул губами. Через мгновение он выдохнул в последний раз. Его грудь больше не поднялась. Тепло ещё оставалось, но жизнь из тела уже ушла. Вестар вышел из спальни и медленно, беззвучно закрыл дверь за собой. В коридоре было пусто и тихо. Он шёл ровно, не торопясь. Ни один мускул на лице не дрогнул. На нём была чужая кровь — тонкие полоски на шее, под ногтями, в сгибе локтя. Пот, смешанный с потом другого тела, запах Сверрена ещё держался на ладонях, пальцах, губах. Одежда была в пятнах, местами рваной. Он спустился в купальню. Внутри было темно, дроу зажёг слабый кристалл света. Никто не должен был прийти сюда в это время. Никто не должен был его увидеть. Вестар сбросил одежду и отопнул ее в угол, не собираясь больше к ней прикасаться. Зашёл в воду сразу, целиком, не давая себе времени привыкнуть к температуре. Он сел на плиту у стены, в воде по плечи, и начал тереть кожу. Сначала шею, потом ключицы. Потом грудь, руки, локти, ногти. С силой, с отчаянной тщательностью, до покраснений. Кровь уходила. Запах — нет. Вестар взял жёсткую щётку с полки и снова начал с плеч. Короткие, хлёсткие движения сдирали верхний слой кожи до сукровицы. Все тело уже горело, но запах оставался. Вспышки — губы, царапины, дрожащие вдохи, судорога, взгляд, который не должен был стать последним — проносились, как молния перед глазами. Он замер. Щетка в руке дрожала. Когда он вышел из купальни, кожа была темной от ссадин, плечи кровоточили. Волосы были мокрыми, спутанными. Одежду он не взял, остался в полотенце, туго затянутом на бёдрах. Он шёл медленно, беззвучно — через пустые залы, по узкому коридору, мимо дверей, где спали те, кто ещё будет жить. Вестар дошёл до своей комнаты, задвинул засов и сел на край постели. Полотенце чуть сползло, капли с волос стекали по спине, оставляя тёмные пятна на ткани. Он провёл ладонью по лицу, будто проверяя, не осталось ли на нем следов. Пальцы были холодными. Лицо — неподвижным. Выдохнул ровно, глубоко. Он знал, что с этого момента эмоции — роскошь, которую он больше себе не позволит. Слабость — то, что делает клинок бесполезным. Лезвие, на котором есть зазубрина, ломается в самый неподходящий момент. Его растили не для того, чтобы он спотыкался о прошлое. Не для того, чтоб он помнил лица. Память — ржавчина. Она сначала проступает тонким незаметным налётом, но потом проедает все глубже. Он должен снимать её до блеска, до холодного сияния стали. У клинка нет прошлого. Есть только цель и момент, когда он входит в цель. Идеальный клинок не помнит, что он резал. Не хранит тепло ладони, что держала его. Ни одно имя не должно задерживаться на языке. Ни один взгляд — врезаться в сознание. Вестар лег, не закрывая глаз, и теперь в голове было пусто. Пустота — это правильное состояние. Она не режет, не жжёт. В ней нет ни боли, ни воспоминаний. Он стал просыпаться в те часы, когда раньше ходил в спальню на две двери дальше своей по коридору. Бесшумно вставал, одевался, шел в пустой тренировочный зал. Ночь была теперь не временем для близости. Она стала временем для выжигания. Вестар больше не думал: не видел, не вспоминал, не ощущал пустого пространства рядом. Он просто тренировался каждую ночь. Часами. Пока не начинала кружиться голова, пока дыхание не становилось горячим и вязким. Иногда — пока не рвало желчью или пока не мутнело зрение. Он опускался на колени, ложился спиной на холодный пол, остывал. А потом возвращался в комнату, падал на постель и засыпал, как труп. Днём никто не замечал перемен: Вестар все так же вставал вовремя, был точен в отработках. Молчалив, сдержан, эффективен. Мышцы стали плотнее, выносливость выше. Ни одного лишнего жеста. Ни единого вздоха. Лучше, чем был. И никто не знал, что теперь он бил манекены с той же силой, с какой когда-то держал судорожно сведенные руки бьющегося в агонии тела. Никто не слышал, как стучали его кулаки в пустом зале в то же время, в которое раньше он шептал, прижимаясь к чьей-то щеке: Я здесь. До конца. Теперь были только удары. И только тишина в ответ.