Клеймо боли

Сорцере, башня магов, вздымалась к своду пещеры Араурилкаурак, где раскинулся Мензоберранзан, как осколок обсидиана. Когда Вестар впервые шагнул в ее залы, он сразу ощутил, как сильно отличалось пребывание здесь от привычных арен Мили-Магтир. Даже воздух был другим: пахло не потом и железом, а горячим камнем и озоном — запахами заклинаний. Стены были исписаны символами, пол выложен рунами. Резной потолок поддерживали арки, откуда свисали кристаллы-светильники. Всё вокруг говорило: это место принадлежит не телу, а разуму. Группа стала еще меньше. Из братьев Бэнр остался один Дуагир: Иззрина однажды сбросил со спины ездовой ящер, а пока он лежал оглушённый, зверь сожрал лицо и левую руку до локтя — тот истек кровью, не дождавшись помощи. Сарвин Ханцрин ошибся с дозировкой противоядия на алхимическом практикуме. Академия без сожаления отсеивала слабых. Студенты-маги последнего года стояли перед пришедшими на возвышении и встречали воинов так, словно к ним явились не товарищи по Академии, а прислуга. Один — высокий, со светло-серыми волосами, собранными в длинную косу — позволил себе улыбку, едва взглянув на вооружённых дроу. – Эти? – он нарочито небрежно обвёл рукой строй воинов. – Выглядят… предсказуемо. Вестар стоял с краю шеренги, привычно бесстрастный. Взгляд его безразлично скользил по символам на стенах, по лицам магов. Сорцере словно шептала: «Ты здесь гость, ты здесь лишний». Но Академия требовала пройти этот путь. Шесть месяцев из последнего года перед выпуском каждый из воинов должен был проучиться здесь: предугадывать заклинания, выживать в тумане иллюзий, терпеть насмешки, пока маги учились командовать, а воины — подчиняться. Позже к каждому из группы прикрепили наставника из числа студентов-магов, для которых этот год тоже был выпускным. Их холодные улыбки и небрежные движения выдавали такое презрение, будто сама магия давала им право распоряжаться чужой судьбой. Студенты Мили-Магтир были для них не союзниками, а расходным материалом — защитой от стрел и клинков, телами для переднего ряда. Наставником Вестара оказался Рилдар из Дома Симриввин, восемнадцатого в иерархии Мензоберранзана — тот самый, с длинной косой и надменным видом. Он будто наслаждался тем, что заполучил в ученики того, чей Дом был на тринадцать ступеней выше, пусть и всего на полгода. Положение осложнялось тем, что врожденная чувствительность к магии Подземья — фаэрзресс — у Вестара оказалась предельно низкой. …Полумрак лаборатории был ровным и холодным: магические светильники мерцали над длинным каменным столом, уставленным разнообразными предметами — кольцами, кинжалами, амулетами. Рилдар сидел в кресле, чуть откинувшись назад, с ленивой улыбкой на губах. Он крутил в пальцах перо для заметок — не писал, а просто играл, как будто и сам урок был для него развлечением. — Итак, — протянул он, — У дроу есть то, что не нужно вымаливать у жриц и не требует долгих лет учёбы в Сорцере. Три заклинания, способность к которым дана всем нам от рождения. Запоминай: Блуждающие огни, Фейское сияние, Тьма. Рилдар провёл ладонью в воздухе, и вокруг него вспыхнули четыре крошечных огонька, слетевшись к его пальцам. — Блуждающие огни. Приманка, отвлечение, подсветка в нужном месте. Они не жгут, не причиняют вреда, но на поле боя могут оказаться решающими. Видишь? — он направил их к потолку, и тени на камне дрогнули. — Попробуй. Вестар сосредоточился, сжал и разжал пальцы. В его ладони загорелось дрожащее свечение, слабое и неровное — и через мгновение погасло. Рилдар издевательски приподнял бровь: — Я, конечно, не ждал от тебя стабильного пламени с первой попытки, но получить настолько убогий результат… Что ж, продолжим. Огоньки исчезли, и наставник вытянул вперёд руку, произнеся несколько слов. С потолка рухнул столб мерцающего света, окрасивший пол бледным сиянием. Вестар подавил желание заслонить глаза ладонью. — Фейское сияние, — продолжал Симриввин. — Оно обнажает всё, что прячется во тьме или под чарами. Попробуй спрятаться от него — ты будешь светиться, как возле Нарбондели в середине ее суточного цикла. Это заклинание делает бесполезной магию маскировки. Запомни: против иллюзий и невидимости нет ничего проще и надёжнее. Вестар сделал шаг ближе, протянул ладонь в свечение и вздрогнул: кожа казалась бледной и блестящей, ногти сверкали, будто из серебра, скрыться в таких лучах было невозможно. — Теперь третье, — голос Рилдара стал ниже, почти торжественным. — То самое, что делает нас дроу. Новый жест – и зал поглотила непроглядная темнота, плотная, как бархат. Даже магический свет кристаллов на стенах исчез, будто их не существовало. — Тьма. Наше укрытие и наш кинжал. В ней зрение многих существ бессильно, тогда как мы видим сквозь неё. Вестар моргнул: его собственное инфракрасное зрение тоже упиралось в завесу, но он ощущал пространство иначе — напряжением, вибрацией магии. Медальон с гербом Миззрим на шее потяжелел. — Ты ещё не умеешь видеть в этой темноте, — усмехнулся наставник, — но научишься создавать и обходить ее, использовать для внезапности. Запомни: это не просто пустота. Она — оружие. Он щёлкнул пальцами, и мрак рассеялся, возвращая привычные очертания зала. — А теперь тренируйся. После твоей жалкой попытки с блуждающими огнями я не верю в то, что сегодня у тебя получится сотворить хотя бы клочок тьмы, но ты все равно должен попробовать. Терпения Рилдара, с которым он пытался объяснять принципы создания заклинаний, хватило на две попытки. Выносливости Вестара — еще на четыре, после которых на его ладонях перестали возникать даже крохотные вспышки. — Да есть в тебе кровь дроу или нет?! – выкрикнул наставник после очередной неудачи, так что эхо раскатилось по каменным стенам. Вестар не дрогнул. Он медленно выпрямился, взгляд его оставался спокойным, но в голос проскользнула сухая усмешка: — Если бы сила заклинаний измерялась родословной, мастер, — произнёс он негромко, — ты исчез бы при первом моём шаге в этот зал. Рилдар остолбенел, рот его дёрнулся в нервной ухмылке, глаза потемнели — обида и ярость боролись с осторожностью. Он сделал шаг ближе, словно хотел рассмотреть Вестара, как ядовитую тварь в банке. — Ах да… кровь Миззрим, — протянул он саркастично. — Курд Миззрим, старейший магистр Сорцере. Фарон Миззрим, мастер иллюзий, бывший наставник. Они имели право носить эту фамилию. А ты, раз не можешь вызвать даже простейшие огоньки, — он усмехнулся, — позор своего Дома. Вестар повел плечом. Перепалка была бессмысленной, но он не мог позволить себе оставить оскорбление без ответа. Он понизил голос и вкрадчиво произнёс: — Жалеешь, что их нет рядом? Говорят, во времена наставничества Фарона студенты Сорцере гибли чаще, чем сдавали экзамены, — уголок губ дрогнул в тщательно сыгранной насмешливой гримасе. — Думаю, ты никогда не встречался с ним воочию, раз дожил до выпускного года. Рилдар шумно выдохнул и резко щёлкнул пальцами. — Благородная кровь не спасёт тебя, если понапрасну прольется из-за твоей неспособности к магии, — процедил он. — Учись работать мозгами, а не гордостью. Повторяй каждое заклинание до тех пор, пока оно не станет для тебя естественным, как вдох и выдох. Вестар слегка склонил голову, принимая выпад. Симриввин развернулся к выходу, взмахнув полами мантии и быстрым шагом покинул лабораторию. В памяти всплыл насмешливо-назидательный голос Олорены: “Фарон был превосходным магом-иллюзионистом, а еще отличным призывателем демонов. Но насколько хорошо он был способен подчинять их, настолько же плохо умел контролировать себя. Он выбрал не ту сторону в борьбе за власть внутри Дома — имел глупость убить сестру, на которую Мать Ми’зри возлагала надежды. Говорят, от бедного братца впоследствии остался только палец… Запомни, Вестар: талант без послушания не значит ничего”. Имя старшего сына Матери Ми’зри в Доме произносили с издевкой, но вот что было странным — Курда Миззрим не упоминали вообще. Магистр Сорцере — член Дома в таком статусе должен быть поводом для гордости, но вместо этого Вестар впервые услышал сегодня это имя. Как бы ни хотелось видеть в наставнике только жадного до власти выскочку, в своей оценке магических способностей Вестара он оказался прав: попытки научиться простейшим заклинаниям заняли недели упорных занятий и изнурительных тренировок. Вестар привычно прятал мысли за маской холодного послушания, но внутри засела тревога, похожая на щепку под ногтем, крошечная, но неизбежно болезненная. Ллос продолжала игнорировать его воззвания — а теперь еще и слабые искры магии гаснут в ладонях, не успев загореться. — …Вот перед тобой десяток предметов. Некоторые зачарованы, некоторые нет. Задача проста: попробуй не взорваться, касаясь их. Рилдар указал рукой на вещи, разложенные на каменной столешнице. Вестар стоял напротив, спина прямая, взгляд сосредоточен. Он провел ладонью над столом, пытаясь уловить вибрацию или тепло, о которых говорили лекции — металл казался просто холодным. — Ну? — насмешка в голосе Рилдара была как щелчок плетью. — Ты уже должен был почувствовать. Даже крысы способны почуять яд в пище, а ты — нет? Вестар чуть прищурился, но молчал. Он тронул пальцем амулет в виде змеи: гладкий, блестящий. Магии он не ощущал. Рилдар щёлкнул пальцами — и амулет ожил, кольнул Вестара слабым, но болезненным разрядом. Тот рефлекторно отдёрнул руку. — Ха, прекрасно. Даже игрушка для ребёнка оказалась для тебя ловушкой. Я должен был предупредить о технике безопасности? Не лапай их сразу, сначала понаблюдай. Посмотри на узоры, на свет в камне. Но, конечно, для этого нужно видеть, а не бездумно хватать первую попавшуюся вещь. Он говорил как хозяин, забавляющийся над животным. Вестар поморщился: он и так сосредоточил все внимание на амулете, прежде чем коснуться его, но это ничего не дало. — Попробуем дальше. — Рилдар протянул бронзовое кольцо. — На этот раз активируй его. Просто сосредоточься. Ну же, приложи волю. Вестар сжал зубы, взял кольцо. Оно оставалось пустой безделушкой в его пальцах, игнорируя попытки. Он попробовал ещё раз, но ничего не изменилось. — Забавно, — протянул Рилдар. — Ты держишь артефакт, способный высвободить огненный шар, а в твоих руках он не более опасен, чем ложка для супа. Даже не представляю, каково это — быть настолько… незначительным. Он отобрал артефакт, шагнул ближе, и кольцо засияло у него на пальце. Сфера пламени вспыхнула в воздухе, разливая по стенам жар. Одним жестом маг погасил её и бросил кольцо обратно Вестару. — Видишь? Так выглядит сила. А ты? Ты даже понять не можешь, где она скрыта. Вестар опустил глаза на кольцо, его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы сжались крепче. Рилдар довольно усмехнулся — для него это была победа. — Я понял, — сказал он, усаживаясь в кресло, — ты настолько неспособен к магии, что тебя игнорируют даже вещи. А я-то надеялся, что ты хотя бы с этим справишься. Курд Миззрим был мастером-хранителем артефактов, чьи творения до сих пор считаются эталоном — а ты, оказывается, пустышка, несмотря на общую с ним фамилию. Что ж, может, однажды ты научишься хотя бы отличать зачарованные предметы от обычных, чтобы не получать травмы из-за собственной тупости. Вот это и будет твоим единственным вкладом в бой рядом с магами. Вестар молча вернул кольцо на ткань, его движения были медленны и аккуратны. Симриввин снова пытается уязвить его именем предка, ожидая реакции? Может быть, из него получится вытянуть больше информации? Если он действительно что-то знает, конечно. — Курд был непревзойдённым, это верно. И всё же… — Вестар сделал издевательскую паузу, — где он теперь? Возможно, талант к магии — еще не все, что требуется для успеха? Он даже не знал, жив ли мастер артефактов до сих пор, но блеф строился на простой догадке: будь Курд поводом для гордости Дома, это имя было бы известно ему с детства. — Осведомлённость тебе не к лицу, Миззрим, — процедил Рилдар, делая вид, что всё ещё владеет ситуацией. — Будь осторожнее с тем, что говоришь. Наставник резко откинулся на спинку кресла, словно решил, что разговор окончен, и принял позу беззаботного превосходства. Было понятно: он не знает, что сказать в ответ, и решил, что Вестару известно больше, чем ему самому. Что ж, значит, искать информацию придется в другом месте. Когда урок завершился и дверь за Симриввином закрылась, Вестар остался в тишине. Лаборатория была пуста, и эта пустота отзывалась в нём самом. Последние месяцы он жил в молчании: изматывал себя тренировками до судорог, ел только для того, чтобы не упасть, спал урывками, и в этом истощении находил единственное утешение. Каждый удар, каждый шаг, каждая бессонная ночь были способом выжечь всё, что могло дрогнуть внутри: чем сильнее жгла боль, тем глуше становилось то, чего он не хотел помнить. Он думал, что опустошил себя до конца: ни мыслей, ни желаний, только усталость и холод. И потому он сам удивился, когда понял, что в разговоре с Рилдаром допустил лишнее. Блеф не ради защиты, не из необходимости, а потому, что чужое имя на миг шевельнуло в нём любопытство. Слабый, почти случайный отклик. Искра на пепелище. Звук в той тишине, где он привык слышать только собственное дыхание. Вестар провёл пальцами по кольцу, всё ещё лежавшему на столе, и на миг замер. Интерес был опасен — он делал его живым. Живое может помнить. Живое может страдать. Дроу с минуту постоял неподвижно. Он позволил мыслям отзвучать, как звону клинка о щит, и только тогда снова взял в руки кулон в форме змейки. Вестар внимательно рассматривал гладкий металл, узор чешуек, крошечный изумрудный глаз — ничто не отличало его от простого украшения. Он закрыл глаза и представил, как артефакт ожил, когда щёлкнул Рилдар, сосредоточился на этом ощущении — короткая искра, спящая в металле. Попытался вытянуть её сам. Ничего не произошло. Вестар вспомнил, как пытался научиться пользоваться медальоном с гербом Дома: сначала не мог добиться даже крохотного отклика, но спустя множество попыток подчинил его себе. Это значило, что хотя бы крохи магии у него есть. Значило, что он способен научиться и здесь. На двенадцатой попытке изумрудный глаз амулета блеснул, но тут же погас. На двадцать третьей металл коротко дрогнул, и слабый разряд пробежал по ладони. Вестар крепче сжал пальцы, повторил приказ снова. Никакого эффекта. И снова. Кулон больше не отвечал. *** Письмо пришло из Лускана, через три руки и с двумя магическими помехами, затрудняющими его отслеживание. Строчки, выведенные легким, почти небрежным почерком, читались так, будто несли в себе ироничную улыбку: Прекрасная госпожа, Возможность нашего сотрудничества — честь для меня. Признаюсь, я с удовольствием обсудил бы детали при личной беседе — но увы, в ближайшие месяцы обстоятельства держат меня вдали от Мензоберранзана. Сети Брэган Д’Эрт ныне раскинуты шире, чем когда-либо, и обязанности зовут меня под иные своды и в иные города. В моё отсутствие всеми делами Брэган Д’Эрт в Подземье занимается мой ближайший партнёр и соратник. Его знание нитей паутины, что связывают Великие Дома, и его умение слышать то, что не произносится вслух, достойны вашего уважения. Если вы решите продолжить игру, начатую в своём письме, доверьтесь его рукам так, словно это мои собственные. Я же, когда вернусь, непременно поблагодарю вас лично — и, быть может, мы обсудим тонкие искусства ближе, чем позволяет бумага. Олорена откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. “Слышать то, что не произносится вслух”… Это мог быть умелый разведчик, способный извлекать информацию из намеков и полутонов. Или опытный дипломат, которому достаточно одного взгляда, чтобы понять тайные мотивы. Может быть, мастер допросов, умеющий читать правду по недомолвкам и дрожи ресниц. Кем бы он ни был, этот “партнёр”, придётся встретиться с ним: говорить одно, подразумевать другое, а показывать третье. Вопрос не в том, что именно он сумеет понять, а в том, что она позволит ему услышать. И всё же — что-то в интонации Джарлаксла, в его легком, полушутливом письме, намекало на большее. Он редко разбрасывался словами впустую. Олорена поднялась и прошлась по залу, тонкие ткани платья скользили по полу. Из зеркала на неё смотрело собственное лицо: безупречно спокойное, красивое и холодное. Это письмо стало тем, чего она ждала — и чего ждала от нее Матрона. Она собиралась использовать этот союз как неофициальный мост между Домами Миззрим и Бэнр, до сих пор связанными только формальной иерархией. Мать Ми’зри подняла взгляд от тяжелой книги в кожаном переплете, когда Олорена с поклоном вошла в ее покои. — Ты вернулась с ответом? — голос Матери был спокойным, но в нём слышалась привычная сталь. Олорена протянула свиток. — Письмо от Джарлаксла. Он принял мои слова благосклонно, но сообщил, что в ближайшее время будет отсутствовать в Мензоберранзане. Делами Брэган Д’Эрт в Подземье управляет его партнёр. Ми’зри прищурилась. — Имя? — Не названо, — ответила Олорена ровно. — Только намёк: “тот, кто слышит больше, чем произносится”. — Намёки Джарлаксла — карты в его руках. Ты понимаешь, кого он имел в виду? — Догадываюсь, — осторожно произнесла Олорена. — Но не тороплюсь с выводами. В любом случае, он подчёркивает: этому партнёру можно доверять так же, как ему самому. Ми’зри усмехнулась, обнажив острые зубы. — А Джарлакслу ты доверяешь? — Ровно настолько, насколько нужно, — Олорена скопировала усмешку. — Он держит в руках слишком много нитей, чтобы их игнорировать. Лучше стать частью его сети и дергать за нужные концы, чем оказаться мухой, запутавшейся в чужой паутине. Мать захлопнула книгу и чуть наклонилась вперёд. — Запомни, младшая: Джарлаксл всегда играет только в свою игру. Даже когда кажется, что он играет в твою. Олорена кивнула. — Я понимаю. Но в этом есть и выгода. Его партнёр будет проверять меня — я же узнаю, как работает их связка. И тогда мы сможем использовать её в целях Дома. Ми’зри медленно провела пальцем по краю обложки, словно разрезая невидимую ткань. — Хорошо. Продолжай. Пусть Джарлаксл думает, что ведёт он. В конце концов, паутина принадлежит не ему, а Ллос. *** Зал для совместных тренировок был устроен как амфитеатр: на верхних галереях наблюдатели и наставники, внизу — широкая площадка, размеченная руническими кругами. Студенты выпускного года стояли на ее секторах, поделившись на двойки маг плюс воин, и ожидали жеребьевки. — Если не можешь играть роль щита, то хотя бы не мешайся, — лениво бросил Вестару Рилдар, поигрывая перстнем. Против них вышла пара: худощавый низкорослый маг, чье имя Вестару не было известно, и Истэйл Нурбоннис, вооружённый глефой. Вестар знал Истэйла как меткого стрелка, и древковое оружие в его руках оказалось сюрпризом. Противники сразу пошли в связке: Истэйл удерживал дистанцию, а маг бил короткими заклинаниями — Кислотными стрелами и Опаляющим лучом. Вестар пытался прикрывать фланг, но Рилдар раз за разом смещался не туда, куда нужно: он гнался за удобным моментом для заклинаний и выскакивал из-под прикрытия. Вестар шагнул вперёд, чтобы попытаться выбить глефу, и в этот же миг Рилдар поднял руку для Волшебной стрелы. Их движения столкнулись, вспышка света ослепила обоих, удар древком под колени сбил Вестара с равновесия, а маг-противник закрепил победу Облаком тумана. — Я же сказал тебе не лезть, — процедил Рилдар. Вестар не ответил: он смотрел. Следующие пары бились каждая в своем стиле, кто-то более слаженно, кто-то, как они с Симриввином, хаотично, двигаясь вразнобой и мешая друг другу — его же интересовали закономерности. Маги всегда готовили заклинание заранее — в каждом жесте, даже кажущемся случайном, была доля предвестия. Если уловить этот миг, можно понять, что последует дальше. Заметить, в какой момент пальцы мага чуть дрожат, когда он формирует Огненный снаряд; каким цветом переливается воздух перед тем, как рассыпаться Цветными брызгами; как звучит чуть более долгий вдох перед инкантацией Отвратительного смеха. Вестар складывал эти выводы в памяти так же, как когда-то заучивал приёмы клинка: один за другим, пока не выстраивался порядок. Они проиграли еще два боя, в которых Вестар даже не ставил себе цели победить, только тянул время, чтобы дать себе больше возможностей для наблюдения. Рилдар раздражался все сильнее, презрительно бурча, что при отсутствии Вестара без труда побеждал бы противников одного за другим. В следующий раз против них вышел маг школы Превращения и воин с топором — Дуагир Бэнр. Рилдар, не дожидаясь, начал с Волшебной стрелы. Дуагир ушёл вбок, прикрытый Щитом, и стрелы рассеялись, не причинив ему вреда. Маг противников усмехнулся: он рассчитывал пересидеть Рилдара в обороне, пока тот не выдохнется. Дуагир начал теснить Вестара быстрой связкой ударов. Вестар дал ему поверить в преимущество, отступил на полшага, выжидая. И услышал: Рилдар щелкнул пальцами, готовя заклинание. Вестар резко увёл врага в нужный сектор, сменив траекторию и заставив того последовать за собой, и Луч холода, посланный Рилдаром, почти заставил Дуагира выпустить оружие. Это был первый успех их двойки — не потому, что маг точно рассчитал направление, а потому что воин поставил цель под заклинание. Вестар вспомнил тренировки в Мили-Магтир, где всё строилось на согласованности — щит и клинок, манёвр и давление. В парном бою побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет читать шаг напарника. Рилдар напарником быть не хотел, но знание его повадок можно было обратить на пользу. Вестар начал срезать углы сектора ломаными линиями движений, шаг-выпад-уход, каждый раз заставляя мага соперников создавать Щит заново, пока не вымотал его. Он двигался так быстро и резко, что тот не успевал вовремя перекрывать траектории. Рилдар недовольно шипел, но всё же уложился в нужный темп: поймал момент и сбил мага с ног Громовой волной, когда Вестар вынудил воина сместиться под неудачным углом. Дуагир оступился, отвлекшись, Вестар подсек его ногу и вогнал клинок в руны рядом с шеей. Рилдар фыркнул, будто именно его заклинание решило исход. — Видишь, даже ты можешь быть полезным, если слушаешься, — с ухмылкой сказал он, отряхивая полы мантии. Вестар опустил клинок, взгляд его был ровным и спокойным. Он не стал спорить. Внутри он знал: это был его бой. Он встроил Рилдара в свой темп и превратил хаос в систему. Он умел сражаться вдвоем. Умел. Он вдруг понял, что сделал: позволил себе вспомнить, что значило драться вместе с союзником. Там, где шаги совпадали без слов, где чужая спина была щитом, а чужое плечо — опорой. Он запретил себе эти воспоминания, выжег их тренировками и бессонницей. Но сейчас, в бою, они вернулись — не как память, а как навык, вплавленный в тело. Горечь была в том, что он чувствовал — это работает. Он всё ещё умеет. И именно это он ненавидел сильнее всего. Вестар заставил себя сосредоточиться на настоящем — на гладком дереве скамьи для отдыха, холодном камне под спиной, на равнодушном голосе инструктора, перекрикивающего шум следующего боя, где двойка, в которой сражался Келнар Фей-Бранч, проигрывала двойке Истэйла Нурбонниса. Больше нет и не будет той слаженной работы в паре, навыки которой тело помнило так хорошо. Есть только он, клинок и пространство боя, которое нужно контролировать. *** Жилые комнаты оставались все теми же — аскетичные клетушки в жилом корпусе Академии. Вестар сидел за столом, склонившись над свитком, когда тихий скрип двери выдал незваного гостя. Он почти не удивился, когда в проёме появился Келнар Фей-Бранч: самодовольная улыбка, слишком свободный шаг для того, кто явился без приглашения. — Ты всегда не запираешься? — голос звучал лениво, будто он пришёл развлечься. — Или просто ждёшь, пока кто-то войдет? Вестар медленно, будто рассеянно поднял взгляд. — Мне некого ждать. Келнар сделал еще один шаг, понизил голос, будто доверительно: — Ты не обязан делать вид, что тебе никто не нужен. Я снова могу согреть твою постель — теперь, когда ты один. Вестар встал, подошёл к двери и положил ладонь на створку. Движение было спокойным, но не оставляло выбора: дальше Келнара не пустят. — Я всегда был один. — Я и так долго ждал, — не отставал тот, в голосе зазвенела язвительность. — Думал, ты наконец забудешь Ксорларрина. Или хотя бы устанешь страдать по нему. Вестар чуть склонил голову, и голос его прозвучал так же ровно, как раньше: — В нашей группе нет студента из Дома Ксорларрин. Я не знаю такого. И лёгким нажимом руки он прикрыл дверь, оставив Келнара за порогом. Концентрация была утеряна, свиток “Магической руки”, что Вестар изучал до этого, сегодня активировать уже точно не вышло бы. Тело просило отдыха, и Вестар решил подчиниться — лечь спать вместо привычного ухода на тренировку после отбоя. Позволить себе эту редкую уступку. Он уснул быстро, будто провалился в темноту. Сначала услышал звук дыхания: прерывистого, хриплого, срывающегося на стон. Потом ощутил на руках тяжесть судорожно изломанного тела, почувствовал пальцы, хватающиеся за его одежду в поисках опоры. Вестар вцеплялся все крепче, удерживая, зная, что отпустить нельзя. Последним пришел запах. Горячий, резкий, металлически-горький, он накрыл с головой, затопил ужасом осознания — и наконец заставил проснуться. Вестар вынырнул из сна будто из-под воды. Грудь болела, дыхание было тяжёлым, ладони влажными. Руки с трудом получилось разогнуть. Он сел на край ложа и хрипло сказал в тишину: — В нашей группе нет студента из Дома Ксорларрин. Спать было больше нельзя. Вестар поднялся и направился в тренировочный зал: пусть позже, чем обычно, но этой ночью снова нужно измотать себя, чтобы заглушить проклятую память. *** Эртон уже несколько месяцев жил в новой роли. Из слуги, которого можно было послать за водой или заставить чистить оружие до скрежета, он превратился в ассистента тренеров. Сперва Малаггар едва не вышвырнул его из кабинета, когда он принёс поддельные письма Зиирит, написанные Олореной. Гнев мастера был страшен: сорванные планы, провалившаяся комбинация, "предательство" доверенного ученика. Эртон тогда думал, что конец близок — грандмастер бушевал так, что казалось, он сорвет злость на младшем брате. Но, выслушав, Малаггар не только сдержал руку — он оценил дерзость и решимость. Наградил Эртона за то, что тот помог разоблачить шпиона в стенах Академии. Повышение стало неожиданным: должность не сулила власти, но избавила от грязной работы, вернула достоинство и подарила главное — безопасность. Почти неприкосновенность. Он снова чувствовал за спиной тень Малаггара — и этого хватало, чтобы держать других на расстоянии. Эртон быстро понял, как этим пользоваться. Теперь он мог держаться чуть выше учеников, позволять себе тонкую насмешку, влиять на результаты спаррингов и не скрывать презрительного взгляда на тех, кто раньше считал его ничтожеством. Его больше нельзя было толкнуть плечом, проходя мимо, или унизительно отправить по мелким поручениям. Он получил право присутствовать на чужих тренировках и быстро наверстывал знания, упущенные в то время, что вынужден был чистить грязь за другими. В глубине души он надеялся, что Олорена тоже отметит его вклад, но её письмо оказалось холодным: "Ты получил обещанное — перестал быть слугой. Жди следующих распоряжений". Сухая констатация и ожидание — ни похвалы, ни новой награды. Эртон принял это как часть игры. Его участие ударило по Сверрену, а не по Вестару, и это оставляло привкус разочарования. Он хотел видеть, как ломается Миззрим, как срывается его холодная маска. Но тот вел себя как ни в чем не бывало, ни словом, ни взглядом не давая понять, что случившееся хоть как-то повлияло на него — а недавно выпускную группу и вовсе перевели в Сорцере, где следить за ним стало почти невозможно. Что ж, Олорена приказала ждать, и Эртон умел ждать. Он верил: следующий её ход даст ему шанс причинить Вестару настоящую боль. Ночи оставались его временем — тренировочные залы после отбоя принадлежали ему одному. Повязка на обоих глазах, бесконечные удары в пустоту, шаги по кругу — он учился драться вслепую, пока слух и осязание не становились вторым зрением. Ни один другой ученик не появлялся здесь в эти часы, и именно в этой пустоте Эртон чувствовал себя сильнее всего. Поэтому, возвращаясь после тренировки к себе, он замер, услышав шаги в соседнем коридоре. Тихие, осторожные, слишком знакомые. Вестар. Эртон даже не сразу поверил глазам: тот, кого он жаждал увидеть униженным и покинутым, бродил ночью так же, как он сам. С сутулой усталостью в плечах и задумчивой сосредоточенностью во взгляде. Внутри дрогнула смесь раздражения и интереса. Эртон привык быть один в этой тьме, и появление Миззрима ощущалось как вызов. Он отступил в тень и, не раздумывая, пошёл следом. Шаг за шагом, мягко, неслышно, позволяя ночи скрывать его. Игра начиналась снова. Вестар двигался неспешно, будто не боялся быть услышанным. Эртон отмечал каждую деталь: плечи напряжены, ладони сжаты в кулаки, взгляд устремлён вперёд. Всё это выглядело странным: если бы Миззрим шёл на тайную встречу, он шагал бы быстрее. Если бы крался — искал бы тени. Но он просто шёл, сосредоточенно, будто ведомый одной мыслью. Они добрались до узкого перехода, ведущего к залам для индивидуальных тренировок. Эртон знал это место: пустые каменные комнаты, куда приходили те, кто хотел работать без свидетелей. Ночью они всегда пустовали. Никто, кроме него, не тратил драгоценные часы отдыха на то, чтобы калечить себя упражнениями, и потому вид того, как Вестар толкнул дверь и вошёл внутрь, заставил Эртона прищуриться. Он осторожно подкрался ближе и скользнул в проём двери, ведущей в соседний отсек. Зал был пуст. Вестар выбрал себе оружие, разулся, встал босыми ногами на плиту и застыл — так неподвижно, что казался статуей. Потом сделал шаг, и клинок зазвенел. Меч резал воздух вокруг манекена едва ли не быстрее, чем можно было уследить глазами — перекаты, падения, резкие рывки — каждое движение имело смысл, и вместе с тем в них чувствовалась странная безысходность. Колени гулко ударялись о камень, ладони скользили от пота, но Вестар не останавливался. Когда меч выскользнул у него из рук и со звоном ударился о плиту, Эртон ожидал бы от себя вспышки раздражения — Миззрим же остался стоять, глядя в камень под ногами, пока не успокоилось дыхание. Потом поднял оружие и начал всё сначала. Эртон не сразу понял, что именно его зацепило в этой тренировке. Он привык к боли — делал её союзником, ковал себя во тьме, учился слушать каждое движение, будучи ослепленным. Но в том, что делал Вестар, не было союзничества: словно он хотел не стать сильнее, а сжечь себя дотла. Исправлял каждую ошибку с таким холодным упрямством, что в этом слышалась ярость, обращённая внутрь. Миззрим, которого все видели спокойным, непроницаемым, здесь бился с собой, как с врагом. Будто искал границу, за которой усталость ломает, а не укрепляет. Эртон смотрел и не мог отвести взгляда. Может быть, устранение Ксорларрина всё же попало в цель? Он был рядом с ним слишком часто, слишком близко. Всё выглядело так, будто Миззрим пытается заглушить вину. Но за что? Ксорларрин пал из-за собственных ошибок и чужих игр, Вестар же, насколько Эртон знал, даже не имел возможности повлиять на исход. И всё же он тренировался так, будто пытался искупить что-то. Это озадачивало: вина без причины — странная вещь. Но странность могла обернуться слабостью, нужно было только понять, где именно в этой истории Миззрим нашёл повод обвинять самого себя. Или он все еще надеется впечатлить Малаггара? Показать более высокие результаты, доказать, что достоин доверия, несмотря на близость к предателю? Тогда его надежды тщетны, грандмастер вряд ли второй раз сделает ставку на план, который уже провалился. Если только сам Малаггар не догадался, что письма на самом деле были не от Зиирит… А может, всё проще, и Вестар играет роль. Его молчание — маска, его тренировки — спектакль, но для кого? Вдруг он хочет, чтобы кто-то это увидел? Эртон перебирал версии одну за другой, и ни одна не складывалась до конца, но при этом все они могли быть правдой одновременно. За воодушевлением пришло разочарование: в Сорцере возможности следить за Вестаром почти нет. Редкие встречи на совместных практиках дают слишком мало. Одна случайная ночь, увиденная украдкой, — слишком отрывочный кусок картины. Он задержался ещё на несколько минут, наблюдая, как Вестар вновь и вновь поднимает клинок, будто предыдущие провалы не существовали вовсе. Ритм движений сбивался, снова восстанавливался — и всё это было похоже на петлю, в которую Миззрим сам себя загнал. Постепенно стало ясно: ничего нового Эртон этой ночью больше не увидит. Вестар гнал себя дальше в ту же самую стену, и, похоже, намеревался стоять перед ней, пока тело не откажет. Наблюдатель тихо отступил в коридор и скользнул прочь, оставив тренировочный зал за спиной. В своей комнате он сел на край ложа, прислушиваясь к гулу в мышцах. Мысль о том, чтобы сразу написать Олорене, возникла сама собой: ей, пожалуй, понравилось бы узнать, что её бывший ученик ночами изводит себя в пустых залах. Но чем больше Эртон обдумывал, тем яснее понимал — поспешность может стоить ему слишком дорого. Нужно собрать больше сведений. Узнать, делает ли Вестар это каждую ночь или только иногда — почему они не встретились в этих коридорах раньше? Понять, что именно гонит его в пустоту. И лишь тогда решить, как подать это Олорене так, чтобы Эртону досталась награда, а Миззрим остался бы без щита. Дроу усмехнулся в темноте. Он всегда знал: ночь хранит секреты. И теперь один из них принадлежал ему. *** Эртон быстро понял: действовать напрямую против Вестара слишком рискованно. Миззрим не давал поводов для обвинений, держался тихо, а молчание его лишь укрепляло образ прекрасно вымуштрованного студента. Потому Эртон решил зайти через других. Он все же нашёл способ присутствовать на занятиях в Сорцере — формально помогая, неформально наблюдая. Был терпелив и внимателен, исполнителен и успешно делал вид, что крайне полезен наставникам. Так он увидел Рилдара Симриввина. Умного, тщеславного, уверенного в себе до грани высокомерия. Наставник Вестара был остер на язык, любил унижать тех, кто слабее в магии, и одновременно жаждал признания среди ровесников. Для него Вестар был удобной целью — первый Миззрим, оказавшийся не в Сорцере, а в Мили-Магтир, и явно не блиставший способностями. Рилдар находил удовольствие в поддевках: то высмеивал медленное чтение свитков, то язвил над неуклюжими попытками отличить зачарованный клинок от обычного. Эртон наблюдал со стороны, чувствуя удовлетворение: удары достигали цели, Вестар оставался в позиции обороняющегося, а его слабость оказывалась все более очевидной для окружающих. Симриввин казался идеальным инструментом. Нужно было лишь подкинуть правильные слова, намекнуть, где нажать, где пробить. Эртон сделал первый шаг осторожно: похвалил Рилдара за язвительность, поддакнул, когда тот в сердцах назвал Вестара пустышкой. Это сработало: Симриввин расправил плечи, его усмешки стали ещё едче, он получал удовольствие от того, что его издёвки находят отклик. Хорошо. Ты будешь давить сильнее, а я посмотрю, где он треснет. Эртон подталкивал Рилдара исподволь, намёками, взглядом, фразой, брошенной в нужный момент. — Любопытно, как Миззрим старается выглядеть уверенным, пока путается в инкантациях. — Всем давно понятно — он не из тех, кто способен добиться большего. — Он упрям, правда. Это делает его даже… забавным. Первое время это казалось удачей — наконец-то тот, кого он ненавидел, ощутил на себе чужое презрение. Но чем дольше Эртон наблюдал, тем яснее становилось: насмешки не ломают Вестара. Он не сопротивлялся яростно, не оправдывался, не терял лица — он молча работал, искал способы обойти свои слабости, учился видеть возможности там, где другие не замечали. Нужно было искать новые методы. На общие тренировки Эртона теперь допускали почти без вопросов — он научился быть незаметным, стоять в тени, будто там и должен находиться. В зале кипела привычная суматоха: клинки, заклинания, вспышки, короткие выкрики мастеров. Эртон наблюдал из-за колонны, как Рилдар снова выводит Вестара на тонкую грань между раздражением и молчаливой покорностью — едкие реплики, короткие замечания, комментарии, вызывающие смех окружающих. Он почти чувствовал удовлетворение — всё шло как нужно. Но взгляд внезапно зацепился за другое: на соседнем секторе стоял Келнар Фей-Бранч. Его движения были резкими, удары злыми, и в каждом чувствовалось напряжение, не свойственное ему прежде. Эртон следил за ним краем глаза и заметил, что каждый раз, когда Вестар попадал в поле его зрения, Фей-Бранч будто каменел: плечи приподнимались, пальцы чуть сильнее сжимали рукоять клинка. Что это было? Не зависть — Келнар никогда не стремился к признанию. Не страх — обычно он не боялся даже тех, кто был выше по статусу. Это было раздражение. Обида. Тщательно сдерживаемая злость. Вот это уже интересно. Эртон не знал, что именно произошло между ними, но видел, что Вестар отвечает Келнару тем же ледяным безразличием, каким обычно гасит насмешки Рилдара. Только теперь это безразличие будто становилось щитом. Миззрим умеет раздражать даже тех, кто вроде бы не должен замечать его. Эртон отметил этот взгляд, короткое движение, скованность в плечах Фей-Бранча. Ему не нужны были слова. Если злость уже существует, значит, ею можно воспользоваться. Хорошо. Пусть пока Симриввин продолжает. А я узнаю, что случилось между Миззримом и Фей-Бранчем, — и тогда у меня будет ещё один способ надавить. Он отвёл взгляд, стараясь, чтобы никто не заметил интереса, но внутри зажглось воодушевление: если даже те, кто раньше держался с Вестаром ровно, теперь смотрят на него с раздражением, значит, он наконец начинает терять опору. Несколько дней Эртон наблюдал издалека, не вмешиваясь. Вестар, как обычно, оставался безупречно холоден, будто Келнара вовсе не существует — а тот будто бы изо всех сил старался это равнодушие не замечать, но глаза выдавали злость, сдерживаемую до белых костяшек пальцев. Каждый раз, когда Вестар оказывался поблизости, в Фей-Бранче будто что-то замыкалось: движения становились резче, шаги короче, удары чуть сильнее, чем требовалось. И всё это без слов. Ни один не обращался к другому, будто между ними пролегла невидимая черта. Эртон знал: за такими границами почти всегда скрывается прошлое, в котором кто-то кому-то должен. Или сделал то, чего другой не простил. Он выждал пару дней, прежде чем заговорить: в оружейной, где Фей-Бранч приводил в порядок клинок после отработки, Эртон будто случайно остановился рядом. — Давненько не видел, чтобы ты так злился, — заметил он, прислоняясь к стойке. — Похоже, Миззрим чем-то тебя зацепил. Келнар ничего не ответил, продолжая полировать металл до зеркального блеска. Эртон выдержал паузу, потом добавил небрежно: — Знаешь, думаю, он изменился после исчезновения Ксорларрина. Стал вести себя ещё высокомернее, чем прежде. Фей-Бранч не поднял головы. — Ты это заметил? — Такое трудно не заметить. Словно пытается показать, что ему все равно, а сам отмеряет вздохи, чтобы не сказать лишнего. Келнар коротко усмехнулся. — Он всегда был таким. — Да? — Эртон изобразил удивление. — Похоже, ты неплохо его знаешь. Он бросил фразу будто между делом, но внимательно следил за лицом Келнара. И, видимо, не ошибся. — Знал, — голос Фей-Бранча стал глухим. — Наверное. Примерно до того же времени, как Ксорларрин пропал. Эртон уловил показное пренебрежение в его тоне. Нужно было додавить на больное, дождаться, пока Келнар сам расскажет, что их связывает — или разделяет. — А теперь? — А теперь не хочу. Эртон смотрел на него и понимал, что попал в цель. Он не знал подробностей, но чувствовал правильный ток в воздухе: обида, замешанная на унижении. — Раньше он был… живее, что ли, — продолжил он. — А теперь то ли закрылся, то ли начал считать всех ниже себя. Келнар хмыкнул. — Я не думаю, что кто-то вроде него вообще способен на что-то живое. На этом разговор оборвался. Фей-Бранч вытер клинок, убрал его в стойку и ушёл, не оглянувшись. Эртон остался один и усмехнулся. Келнар подтвердил его догадки: смерть Ксорларрина действительно изменила Вестара. И причина обиды Фей-Бранча, похоже, крылась где-то рядом — в молчании и холодности Миззрима, закрывшегося теперь даже от тех, с кем когда-то ладил. Он понял, что теперь достаточно будет нескольких мимолётных фраз, поселить в Келнаре уверенность, что Вестар смеется над ним, чтобы тот начал злиться все сильнее. При должном старании Фей-Бранч спровоцирует Миззрима на открытый конфликт. А если при этом подставится сам — туда ему и дорога. После разговора в оружейной Эртон не спешил действовать. На следующей неделе у него было несколько возможностей: общие тренировки, смены дежурств, короткие разговоры в трапезной. Келнар, как и прежде, держался отстранённо, но каждый раз, когда кто-то упоминал Миззрима, в его лице что-то менялось — мельчайшая тень раздражения, секундная пауза, сжатая челюсть. Эртон замечал эти мелочи с удовольствием охотника, уловившего след. Однажды во время разбора спаррингов он обронил почти небрежно: — Говорят, Миззрим теперь тренируется в Сорцере больше всех. Решил компенсировать слабую магию упертостью или нашел другой повод бывать там почаще? Рядом кто-то фыркнул, кто-то усмехнулся. Келнар ничего не сказал, но взгляд, брошенный им в сторону молча сидящего Вестара, был красноречивее слов. Эртон сделал вид, что не заметил, а на следующий день повторил то же самое, но в другой форме: — Видели, как Миззрим держится на последних боях? Симриввин почти перестал над ним издеваться. Ему просто надоело, или он наконец нашёл в нём что-то полезное?.. На этот раз Келнар отозвался: — Полезное? Ну, может быть. Руками Миззрим умеет работать лучше, чем мозгами. Несколько учеников рядом прыснули, кто-то усмехнулся. Келнар добавил, будто равнодушно, но слишком тихо, чтобы это было безразличием: — Миззрим знает, как оставаться на плаву. Всегда находил, к кому примкнуть. Эртон коротко кивнул, скрывая довольство. Он наконец услышал не просто раздражение — ревность, перемешанную со стыдом. То, что было нужно. Тренировка продолжилась после короткого перерыва. На правах ассистента мастеров Эртон поставил двойки Симриввина с Миззримом и Фей-Бранча с его магом в соседние сектора. Их линии движения пересеклись, когда Вестар отступил на шаг назад. Келнар не остановился, не изменил траекторию — замах его клинка прошёл слишком близко, плашмя задев плечо Вестара. — Смотри, куда лезешь, — бросил он коротко. Вестар даже не обернулся. Только ответил спокойно, не повышая голоса: — Я стою там, где мне приказали. На миг воздух стал плотнее. Келнар хотел сказать что-то ещё, но Вестар уже переключился на отработку следующей связки, будто разговор не стоил его внимания. Эртон, глядя на это, не удержался от улыбки. Проводя жеребьевку на последующие спарринги, он будто бы случайно сделал так, что теперь эти двое должны были биться друг против друга. Фей-Бранч подозрительно глянул на Эртона, но он притворился, будто не заметил, всецело увлекшись разметкой площадки. В поведении Миззрима, конечно же, ничего не поменялось. Коротко прозвучал сигнал к началу боя. Вестар двинулся первым, стремительно, с точностью, словно расчерчивал воздух линиями. Келнар ответил серией ударов, и в тот миг, когда их клинки встретились, по звуку можно было понять: этот бой будет не о технике. Эртон, наблюдая за ними, ощущал азарт. Вот оно. Пусть теперь попробует сохранить своё ледяное спокойствие, когда тот, кого он оттолкнул, идёт на него с клинком. Пусть потеряет равновесие. Пусть сорвётся. Но всё пошло не совсем так. Вестар не сорвался. Он просто отразил атаку, шагнул вбок и с холодной точностью выбил оружие из рук Фей-Бранча. Келнар упал на колено, Вестар стоял над ним — лицо без эмоций, глаза спокойные, дыхание ровное. Он мог бы добить, если бы это было сражение насмерть, а сейчас просто отступил и спокойно покинул круг. Фей-Бранч остался стоять на колене, с опущенной головой — в тишине, где каждый видел, что он проиграл еще до момента, как его маг успел вступить в бой. — Стоп! — выкрикнул Эртон. — Бой не засчитан. Вы должны не мериться навыками фехтования, а отрабатывать сражения вместе с магами. Заново! Миззрим пожал плечами и молча вернулся на площадку. Келнар поднялся, отряхнулся, встал в исходную позицию. Когда прозвучал сигнал, Фей-Бранч поспешно атаковал: слишком резко, слишком зло для учебного боя, и снова совершенно не обращал внимания на своего напарника. Вестар уклонялся, двигался мягко, экономно, будто не видел в происходящем смысла — но уводил Келнара в сторону, давая Симриввину пространство для маневра, а тот почему-то реагировал на это так, будто у них с Миззримом был заранее оговоренный план действий. Это заинтриговало Эртона, а вот Келнара злило все сильнее. — Ты хоть раз поднимешь клинок, Миззрим? — прошипел Фей-Бранч, когда Вестар в очередной раз встретил его удар перекрестьем меча. — Зачем? — тот даже не изменил позы. — Если ты продолжишь злиться, мне и атаковать не придётся. Ты сам проиграешь — просто потому, что не умеешь просчитывать бой дальше первого попадания. Келнар скривился, глаза сверкнули. — А ты, видимо, привык, что за тебя считают другие. Симриввин, например — он теперь даже заклинания подстраивает под твои движения. Как мило. Впрочем, неудивительно — кому-то всегда приходится держать тебя на поводке. На площадке кто-то тихо хмыкнул. Эртон взглянул на Рилдара — тот промолчал, но угол его губ дрогнул то ли от раздражения, то ли от интереса. Вестар приподнял бровь, не прекращая защищаться. — Ты бы поосторожнее, Фей-Бранч, — голос звучал мягко, почти участливо. — Так жаждешь моего внимания, что все подумают, будто ты отчаянно стремишься попасть в мою постель. Смех, прокатившийся по залу, был быстрым и обидным. Кто-то свистнул, кто-то хихикнул в кулак, кто-то отвёл глаза. Келнар побледнел от злости на то, что снова оказался в той же точке: отвергнутый, униженный, а теперь еще и осмеянный. Меч в его руках взвился с яростью, которая давно требовала выхода. Он вложился в удар всем телом, сминая защиту Миззрима — но направил клинок не в защищенное кожаной броней тело, а выше. Самый острый из тренировочных мечей, специально подобранный для него Эртоном, врезался в лицо Вестара, отбросил на несколько шагов и заставил неловко шлепнуться на каменный пол. Брызги крови веером осели между противниками. — Теперь тебе придётся перестать думать, будто ты всем нравишься, — зло выпалил Фей-Бранч, подчиняясь жесту наставника, останавливающего бой. Эртон стоял у стены и чувствовал, как все внутри пульсирует от удовольствия. *** Вестар не помнил, как поднялся с пола. Всё расплылось — шум, обрывки голосов, привкус железа во рту. Мир качался, будто камни под ногами превратились в зыбкую поверхность воды. — Живой, значит, — произнёс чей-то голос, в котором леность звучала, как насмешка. — Я уж подумал, Фей-Бранч наконец принёс пользу обществу. Вестар вышел за дверь и, кажется, пару раз споткнулся, прежде чем понял, что его держат за локоть. — Не дергайся, ты и без того оставляешь за собой дорожку, как слизень. Теперь Вестар узнал голос: его вел Рилдар. Его шаги были раздраженными, а поза говорила, что он не собирается объяснять, почему занимается чужой проблемой. Вестар не возражал. Сопротивляться значило бы признать слабость, а сейчас он хотел только вернуться в Мили-Магтир и добраться до лазарета, чтобы больше никто не видел, как кровь течет по лицу. Когда зрение прояснилось окончательно, он осознал, что действительно стоит перед дверью медицинской комнаты, но не той, куда обычно отправлялись раненые в воинском корпусе Академии. Свет здесь был другой: белый, ровный, без мерцания кристаллов; пахло вываренными травами, эфиром и чем-то холодным. — Ну что? — лениво прокомментировал замешательство Вестара Рилдар. — Если бы тебя повели в Мили-Магтир, ты бы истёк кровью где-нибудь на лестнице. А я после твоего сегодняшнего представления решил, что ты можешь ещё пригодиться. Он подтолкнул Вестара вперёд. Кровь продолжала сочиться — тёплая, липкая, она стекала за воротник и тянулась по шее. От запаха мутило, а голова кружилась так, что пришлось опереться о косяк, чтобы не рухнуть прямо у входа. Целитель, высокий дроу с острым профилем и раздражённым выражением лица, обернулся на шум. Его брови приподнялись. — Резаная рана? — фыркнул он. — В Сорцере? Вы, студенты, обычно приходите с обожжёнными руками или полопавшимися от перенапряжения сосудами, а не с дырками в коже. Рилдар усмехнулся: — Мы любим разнообразие. Один недоумок из Мили-Магтир решил, что учебный бой — подходящее место, чтобы попытаться решить свои проблемы с самооценкой. Ему стоило бы поучиться отличать воинскую доблесть от истерики. — Прекрасно, — желчно пробормотал целитель. — Интеллект налицо. Усаживай его, пока он не свалился. Вестар подчинился, сев на край стола и положив ладони на бедра — пальцы дрожали, он не хотел, чтобы это было видно. В бликах светильников лицо врача казалось покрытым инеем. Целитель скривился, поддевая краешек кожи щипцами. Холод коснулся лица, запах зелий щипал нос. Вестар тихо выдохнул. Голова слегка мотнулась, и он почувствовал, как Симриввин незаметно придержал его за плечо — без особой заботы, скорее чтобы не пришлось ловить потом падающее тело. — Глубоко. Хорошо, что в Сорцере полы из камня, а не песок ваших арен — будь иначе, к утру ты лишился бы глаза и половины щеки, — целитель продолжал работать. — Шрам останется. Может, жрицы сведут, если сочтут нужным. Не моя забота. Рилдар отошёл к окну, пока лекарь заканчивал. Тишина заполнилась шелестом бинта, лёгким звоном металлических инструментов. Когда работа была завершена, медик выпрямился и произнёс: — Проведёшь ночь здесь. Голова будет кружиться ещё пару часов. Если к утру не загноится — вернёшься к своим фехтовальщикам. И, надеюсь, в следующий раз принесёшь мне что-нибудь интереснее, чем простое рассечение кожи. — Если будет “интереснее”, боюсь, вы получите его по частям, — ехидно хмыкнул Симриввин и снова подошел ближе, с любопытством разглядывая повязку. — У тебя было лицо как у статуи — слишком гладкое. Интересно, каким оно станет, когда заживёт? — Не имеет значения, — Вестар осторожно, почти на ощупь, пересел на кровать. — С твоим выражением лица даже шрам будет выглядеть уместно, — хмыкнул целитель, вымыл руки и пошел к выходу. — Когда я вернусь, Симриввин, чтоб тебя здесь уже не было. Вестар неловко принялся стягивать сапоги. Рилдар стоял, глядя сверху, потом опёрся на спинку соседней койки, скрестив руки. Некоторое время они молчали. Свет отражался в серебристых застёжках его мантии, тень от него падала на простыню Вестара. — Отличное шоу. Фей-Бранч от злости спать не будет. Половина зала решила, что ты нарочно подставился, чтобы выставить его психом. Умно, если так. На него теперь будут смотреть как на безумца, а не на бойца. Вестар наконец справился с обувью и откинулся на подушку. Щека ныла, глаза все еще слезились от запаха лекарств. Он думал не о Келнаре и даже не о своей боли. О смехе — коротком, режущем, прокатившемся по залу, когда он произнёс ту фразу. Смех был худшим ударом, что он мог нанести Келнару за его бесцеремонность и глупость. — Благодарю, — отозвался он сухо. Рилдар чуть склонил голову. — Не стоит. И не думай, что я привел тебя сюда из сочувствия: просто хотел убедиться, что завтра ты выйдешь на тренировку. Если нет, Фей-Бранч решит, что победил. Было бы обидно — столько зрителей, и всё зря. Он направился к двери, задержался на пороге. — Поправляйся, Миззрим. Академии нужны примеры того, как держать себя в руках. Вестар посмотрел на него исподлобья, но промолчал. И только потом, уже проваливаясь в сон, вдруг подумал с тихим, непрояснённым недоумением: как странно — Симриввин не воспользовался моментом, когда мог бы унизить его безнаказанно… будто бой с Келнаром что-то изменил. *** Слухи поползли уже на следующий день. Вестар получил рану в учебном бою, но все понимали, что это вышло не случайно. Версии расходились: кто-то говорил, что Фей-Бранч не выдержал простой шутки; кто-то, что Вестар нарочно унизил его; некоторые даже утверждали, что Миззрим сам сунулся под удар, чтобы заставить Келнара потерять самообладание. Ирония была в том, что все эти разговоры только усилили внимание к Вестару, и оно оказалось совершенно не тем, на которое рассчитывал Эртон. Шрам после того удара остался жуткий: выяснилось, что союзный маг Келнара за миг до этого применил на его меч усиливающее заклинание "Волшебное оружие". Грубая, стянутая, с неровными краями, полоса прорезала щеку от угла глаза до губ. Лицо Миззрима теперь походило на треснувшую маску, но он ходил по коридорам Академии все так же прямо, а за его спиной звучали заинтересованные и уважительные шепотки. Его молчание стали считать таинственностью, его мрачность — спокойствием. Он умел нравиться даже тогда, когда, казалось, не прикладывал к этому усилий. Всё пошло не по плану Эртона: вместо того чтобы унизить Вестара, Фей-Бранч сам оказался посмешищем. Ходил по залам угрюмый, с опущенными плечами, избегал прямых взглядов, и каждый раз, когда кто-то невзначай упоминал Вестара, сжимал кулаки, но не решался ни на слово. Он слышал шепот: обсуждали не его силу, даже не то, как выглядит теперь его противник, а то, как он сам оказался неспособен удержать контроль. Но Эртон не собирался отступать. Он снова сосредоточил внимание на Рилдаре. Симриввин все еще казался подходящим: умён, амбициозен, и раньше с удовольствием поддакивал, когда Эртон выдавал язвительные замечания о “бледноглазом слабаке”. Раньше он не упускал возможности поиздеваться над Вестаром сам — умело, с тем самым хищным оттенком, который сближает тех, кто любит наблюдать, как кто-то другой оступается. С ним можно было говорить намёками, делиться наблюдениями, незаметно направлять. Первые попытки вернуть его в игру выглядели как обычно: — Смотри, теперь Миззрим ходит так, будто этот шрам делает его героем трагедии. Боль ему к лицу. Сначала бледные глаза, теперь это — у некоторых уродство превращается в привычку. Рилдар едва взглянул, и в его лице не было знакомой насмешки. — Уродство не в шрамах, — заметил он. — Оно в том, как их носят. Попробуй тоже — у тебя ведь есть пол-лица для экспериментов. Эртон тогда ещё не понял, что изменилось — решил, что Симриввин просто не в настроении. Но вскоре заметил: тот больше не ловил момент, чтобы поддеть Вестара. Наоборот, объяснял ему ошибки, показывал движения, отвечал на вопросы, а сам слушал его замечания относительно взаимодействия в сражении. Он наблюдал за тем, как Вестар действует: как, не владея сильной магией, он научился подстраиваться под союзного мага в бою, как точно выбирал момент для удара, как ловко использовал ошибки противников. Прежде насмешливый и самоуверенный, теперь Рилдар стал… спокойнее. Он по-прежнему язвил, но мягче, почти беззлобно. Казалось, Миззрим стал для него не соперником, а ориентиром, по которому удобно сверять собственную выдержку. Вступить в союз оказалось ему выгоднее, чем продолжать насмешки над переставшей быть такой удобной мишенью: когда их двойка начала стабильно подниматься в таблице результатов, Эртон ощутил раздражение, потому что все еще не понимал, как это произошло. Миззрим не покупал уважения, не искал поддержки — он продолжал учиться и двигаться вперед. Просто жил дальше, как будто все случившееся не стоило внимания. *** Полгода в Сорцере подходили к концу. Вестар не тешил себя ложной надеждой: магия так и не поддалась ему. Блуждающие огни дрожали и гасли в руках, Фейское сияние вырывалось крохотными искорками, Тьма расползалась неровным клочком, будто сама не верила в его право её создавать. Артефакты отзывались через раз: то вспыхивали, то оставались мёртвыми безделушками. А отличать зачарованные предметы от обычных он так и не научился — металл оставался холодным, камень равнодушным, ни вибрации, ни дыхания магии. Чтение заклинаний со свитков давалось лучше, но требовало слишком много внимания, сосредоточенности — а в бою не было ни времени, ни тишины для таких упражнений. Он вспоминал, как это было с верховой ездой: тело слушалось ящера только тогда, когда не оставалось иного выхода, например, под пристальным взглядом Тзиннафейн. Так же и здесь — магия в его руках оживала лишь тогда, когда он чего-то пугался, действовал инстинктивно, не думая. Надеяться на такое было нельзя. Но кое-чему он все же научился: понимать принципы работы магов. Запомнил частоту дыхания перед инкантацией, жесты, переливы воздуха вокруг ладоней. Вестар понял, как подстраиваться под их ритм, стал чувствовать, куда и когда они бросят заклинание. И в бою это значило больше, чем его собственные слабые чары: он мог встроиться в чужую магию так же, как когда-то в шаги напарника с клинком. Подстраиваться. Притворяться. Делать вид, что у него всё под контролем, что он равнодушен, что у него есть сила — в этом была вся его жизнь. И, если бы он не умел, давно лежал бы в крови, отброшенный Академией, как негодный материал. Он оставался в живых только потому, что умел быть тем, что от него ждали. Или хотя бы казаться. *** Оставалось полгода до выпуска. Те, кто прошёл через Мили-Магтир и Сорцере, стояли рядом, в одном строю. Воины и маги, привыкшие смотреть друг на друга с недоверием, теперь должны были смотреть снизу вверх — на жриц. Храмовый комплекс Арак-Тинилит встречал их безмолвием. Не пустым — живым, дышащим безмолвием, в котором слышалось шуршание паутины под куполом и тихий треск жаровен. Воздух был тяжел от смолы, крови и благовоний; казалось, он липнет к коже и требует склонить голову ниже. Здесь не учили сражаться — здесь учили помнить, кому они принадлежат. Стоять на коленях, служить, быть благодарными за прикосновение к власти. Когда их увели в нижние залы храма, воздух стал ещё плотнее. Среди каменных арок звучали крики тех, кто проходил “обучение покорности”. Им предстояло то же. Шесть месяцев, каждый день из которых будет напоминанием: власть — всегда чужая. Перед ними, на ступенях алтаря, стояли жрицы — десяток фигур в чёрных шелках, украшенных серебром, каждая с лицом, скрытым под маской паучьих глаз. Только старшая — та, что вела обряд — была без маски. Её глаза горели рубиновым светом, и взгляд скользнул по мужчинам, как лезвие. Рядом Рилдар Симриввин держался спокойно, даже с лёгкой усмешкой, будто всё происходящее и здесь было для него спектаклем. У стены в подобострастной позе склонился Эртон, каким-то образом нашедший способ последовать за группой даже сюда. Его глаза бегали по лицам, на пару мгновений задержавшись на Вестаре и сразу скользнув дальше. Старшая из жриц заговорила. Голос был негромким, но он отзывался в каменных стенах, будто храм повторял каждое слово. — Каждый из вас получил силу. Магию, оружие, волю. Здесь вы научитесь отказываться от нее. Держать голову низко, когда говорит служительница Ллос. Молчать, когда женщина поднимает руку. С этого дня вы всецело принадлежите Паучьей Королеве. Ваши тела — для боли, ваши умы — для подчинения, ваши жизни — для службы. Вестар стоял в третьем ряду. Душный аромат благовоний щекотал ноздри, вызывая воспоминание — не храмовое, личное: холодный мрамор под коленями, голос Олорены, приказывающий не двигаться. Тогда он не понимал, зачем ей было нужно его молчание. Теперь понимал: молчание — не отсутствие воли, а форма контроля. Он помнил запах крови, звук женского голоса, прикосновение к затылку. И думал, что, быть может, Арак-Тинилит — просто ещё один вид того же. Только теперь не одна Олорена. Теперь их — десятки. Он не дрогнул, не отвёл взгляда. Стоял ровно, не выделяясь среди других, но жрица заметила его — возможно, ее внимание привлек шрам, пересекающий щеку. Взгляд женщины задержался на миг, скользнул по лицу, словно ощупывая. Вестар ощутил, как от этого взгляда холодом стягивает грудь. Почти то же чувство, что вызывала Олорена, когда молчала слишком долго, заставляя его угадывать, довольна ли она сегодня инструментом, которым владеет. В груди было тихо, как перед ударом. Он смотрел на камень под ногами, на линии мозаики, изображающей паука, и понимал, что этот миг — не просто ритуал. Это возвращение туда, откуда он думал, что давно ушёл. Шелка жриц шуршали, словно крылья насекомых. Голоса, несмотря на маски на лицах, звучали без искажений: — Служите. Склоняйтесь. Будьте прахом под нашими ногами. Ллос покажет вам, что такое послушание. — На колени, — произнесла старшая жрица. Вестар опустился. Колени ударились о камень. Ладони легли на пол, пальцы упёрлись в резьбу паутины. Мгновение — и всё вокруг стало гулким, расплывчатым. Где-то далеко звучали слова: служение, покорность, слава Ллос. А в голове Вестара звучал другой голос — низкий, холодный, обволакивающий: Ты мой проект. Склоняйся, и я дам тебе смысл. Он не слышал, но чувствовал, как Олорена когда-то произносила это почти тем же тоном. Как её пальцы давили на его затылок, заставляя опустить голову. Как после этого он ощущал не унижение, а странный покой. Тот же покой возвращался сейчас: холодный, обманчивый, убаюкивающий, как яд в крови. Вестар хотел бы ненавидеть себя за это. За то, что тело помнит, как правильно дышать в этом положении. За то, что колени нашли нужную позу без приказа. За то, что покорность не вызывала тошноты — только тихое, почти сладкое облегчение: не надо решать. Не надо выбирать. Приказ уже дан. Но вместе с этим пришла мысль, колючая, как шип: Ты хотел свободы, и что ты с ней сделал? Бегство. Пустота. Самостоятельность, которая не принесла ни силы, ни цели. Он вспоминал, как думал: “стану собой”, — и как это “собой” оказалось всего лишь безмолвием в пустых стенах. Женский голос над ним тянул молитву. Капли масла падали с жаровен, тихо шипя на камне. Вестар чувствовал не страх, не стыд, а странное умиротворение, против которого бессилен разум. Он дышал ровно. Слишком ровно, будто вернулся туда, где знал своё место. И в этом знании было всё то, от чего он хотел бежать. Он не поднял головы, пока не прозвучала команда. Только когда жрицы удалились, позволил себе выдох — долгий, тихий. Камень под ладонями был тёплым. Пальцы дрожали от злости на себя, на то, что всё внутри снова подчиняется. Он выпрямился, медленно, будто после удара, и подумал: Я не её. Не их. Но в глубине — там, где память тела сильнее воли, — знал, что лжет себе. Каждое утро здесь начиналось в тишине. Залы Арак-Тинилит жили своим дыханием: влажный воздух, запах крови и смолы, бесконечный шорох лап, словно храм состоял не из камня, а из живой паутины. Мужчины двигались по коридорам в ровном ритме: их распределили по залам службы. Кому-то досталось полировать сосуды и чаши, кому-то — чистить алтари, кому-то — поддерживать огонь в жаровнях. Работы были простыми, но каждая обставлена ритуалом, как будто даже тряпка и вода становились священными, если к ним прикасались в присутствии жрицы. Вестару поручили уход за внутренними алтарями — подготавливать камни, на которых жрицы проводили жертвоприношения. Он работал в тишине, опуская взгляд, снимая лезвием остатки застывшей крови, протирая камень тряпкой, пропитанной маслом. Камень был гладкий, чёрный, пористый от крови, впитавшейся в него. На его поверхности мерцала вязкая влага. Каждый взмах руки был почти жестом молитвы — как будто от него зависело равновесие мира. Жрица, наблюдавшая за ним, стояла неподвижно, опершись ладонью на жезл, и изредка произносила: — Ниже голову. Не смотри на алтарь прямо. Он опускал взгляд — покорно, без слов. С потолка свисали тонкие нити. Иногда они касались лица или рук, и приходилось сдерживать порыв отмахнуться — сдержанность была частью службы. На стенах двигались пауки. Большие, как ладонь, и маленькие, с булавочную головку, серебристые, с чёрными брюшками, они сплетали новые узоры прямо поверх старых, будто вплетали дыхание богини в камень. Они жили в нишах, перебегали по каменным плитам пола, и мужчины, проходя по залам, ощущали их движение где-то у ступней, под одеянием, у запястий. — Здесь вы не ученики, — сказала одна из надзирательниц. — Здесь вы — дыхание служения. Дышите ровно. Не говорите без разрешения. Если вас коснётся паук, замрите. Если укусит — молчите. Это будет испытанием. На стене рядом с Вестаром, в тени, висела массивная паучиха. Её лапы шевелились медленно, словно она следила за каждым движением. Дроу почти ощущал её присутствие кожей. Он знал, что нельзя смотреть, нельзя дышать слишком громко. Любое неосторожное движение — и это уже будет кощунством. Паучиха зашевелилась. Одна лапа коснулась края алтаря, другая двинулась в сторону его руки, зависла над ней. Всё тело Вестара замерло, он не позволил себе даже следующего вдоха. Ладонь в ожидании касания будто застыла — не от ужаса, от чего-то древнего, более глубокого. Он напрягся, пытаясь ощутить Ее внимание, услышать Ее шепот. Но нога паучихи, приблизившись к коже, чуть заметно дрогнула и встала на камень, минуя пальцы Вестара. Всего несколько секунд надежды — и вот его снова захлестывает отчаяние, которое нельзя показать. Жрица, заметив движение, чуть склонила голову. — Повезло тебе, — сказала она. — Коснулся — и не укусил. Это добрый знак. Слова звучали спокойно, но в голосе сквозило удовольствие — как у того, кто видит, как кто-то стоит на грани страха и покорности. Вестар молча кивнул, незаметно выдыхая — жрица, увидев паучью лапу рядом с его рукой, не заметила, что касания не произошло. Но внутри всё сжалось: знак? Если это и был знак, то не добрый. Он вспомнил слова одной из наставниц: “Когда Ллос смотрит на тебя, ты чувствуешь себя живым”. А он до сих пор не чувствовал ни взгляда, ни присутствия — только пустоту. Вечером жрицы задержали троих — остальных отпустили, и звуки их шагов стихли в коридорах. — Ты, — сказала все та же надзирательница, указывая тонкими пальцами, унизанными кольцами. — Миззрим. Подойди. Вестар сделал шаг вперёд, лицо спокойно, осанка безупречна. Жрица обошла его кругом, словно рассматривала редкий трофей. — Покорность и молчание, — произнесла она, — редкое качество. Большинство мужчин просят милости, мольбы их ползут вверх, как дым. Но дым рассеивается. Ты молчишь — Ллос видит таких. С завтрашнего цикла ты будешь служить у алтаря Вечной Сети: следить за лампадами, чистить сосуды, менять ткани. Там нужны такие как ты — там они чувствуют Её дыхание. Он склонил голову. — Как прикажете. Жрица улыбнулась, удовлетворенная ответом, и отпустила его. Вестар повернулся к выходу из зала, кусая губы: сколько раз еще он сможет не попасться так же удачно, как сегодня? На какой день его служения окружающие поймут, что он лжец, притворщик, отчаянно цепляющийся за жизнь, в которой не осталось никакого смысла? Его учили владеть телом и оружием, но Олорена когда-то показала ему и другое — искусство маски. Теперь маска становилась его кожей. Прошло несколько циклов Нарбондели. Зал Вечной Сети казался ниже остальных, потому что потолок утопал в паутине, плотной, как ткань; под сводами висели тяжёлые серебряные лампады, в которых тлели жгучие травы. Света почти не было — только редкие осколки багровых кристаллов, вплавленных прямо в стены, издавали тусклое мерцание. Время здесь не текло — оно стыло. Тишина была густой, как жидкость. Когда дверь закрывалась, звуки Арак-Тинилит растворялись, и оставался только тихий шелест множества паучьих лап. Жрицы здесь почти не говорили — только следили, чтобы ритуалы соблюдались. Иногда они произносили молитвы, и тогда воздух под куполом начинал вибрировать, будто храм отвечал им. Вестар зажёг жаровню, вытер алтарный камень, сменил потемневшую ткань на нем, собрал опавшие нити с пола. Все движения были аккуратны, безупречны. Он делал это каждый день, а потом стоял на коленях перед алтарём и чувствовал, как изнутри поднимается дрожь. Порой казалось: если сейчас закричать, звук его голоса просто исчезнет в этой вязкой тьме, как вода в песке. С каждым днём эта равнодушная тишина становилась мучительнее, чем боль — та была бы простой, понятной, а тишина не имела ни края, ни формы. Она просачивалась в мысли, в дыхание, в движения рук. Иногда он ловил себя на том, что губы сами шепчут слова, которые он не помнил, чтобы учил: “Если Ты молчишь, я всё равно служу. Если Ты смотришь мимо меня, я всё равно здесь”. На камне лежал сосуд с остатками крови — чёрная, густая, почти свернувшаяся. В отражении было его лицо. Бледные глаза, заострившиеся скулы, искусанные пересохшие губы — будто чужое. Вестар посмотрел на него и сказал негромко: — Если Ты здесь — взгляни. Или хоть заставь почувствовать, что Ты не смотришь. Я перед алтарём, я произношу слова, я делаю всё, как велено. Но всё, что слышу — это я сам. Как если бы паутина разорвалась, но только в одном месте — там, где я стою. Я не прошу прощения и не прошу силы. Он сделал паузу, взгляд медленно поднялся на тьму под потолком. — Я прошу знать, за что я не чувствую, что я Твой. Голос сорвался от того, что фраза показалась слишком живой, будто её произнесения кто-то ждал. Наверху зашевелился крупный паук, тяжело двинул лапами, идя по нити. Тень прошла по полу, скользнула к алтарю. Слои паутины дрогнули и начали светлеть от середины к краям: пауки покидали ее, расползаясь по стенам. Мир будто разом лишился центра и осталась только оболочка ритуала: слова, движения, порядок. *** Эртон долго шел к этому — через просьбы, ложь и мелкие услуги. Добиться перевода в Арак-Тинилит было почти невозможно: туда допускали только избранных учеников и жриц. Лгать приходилось осторожно: одно неверное слово, и его бы сочли дерзким, а не полезным. Всё ради возможности быть ближе, следить, понять, как можно уничтожить Миззрима. Теперь, стоя в полутени, он видел, как тот изменился. Вестар двигался, как жрица-служительница: точно, медленно, без тени колебания. Говорил редко, и даже его голос теперь звучал мягче. Эртон помнил, как ещё в Мили-Магтир у него странно менялось лицо во время ритуалов: будто он не молился — будто в нём что-то сражалось. Тогда Эртон списывал это на позу, на игру. Но теперь понимал — это не игра. Это было похоже на пустоту, затягивавшую его изнутри. Он уже почти не выглядел живым. Эртон видел Вестара и на общих служениях, где ученики и жрицы собирались под сводами в дыму благовоний, в тягучих мотивах песнопений, когда сотни голосов сплетались в одно. Эртон замечал: тот приходит раньше всех, дольше других остаётся, делает каждый жест до боли старательно, словно повторяя за невидимым учителем — и всё же что-то было не так. Чем тише и незаметнее становился Вестар, тем сильнее росло у Эртона ощущение, что тот продолжает играть какую-то непонятную роль. Иногда, когда жрицы начинали петь, губы Вестара двигались чуть иначе. Не в такт, будто слова, что он шептал, не совпадали с их молитвами. Эртон прислушивался, но сквозь гул голосов не мог различить ни звука. В моменты поклонов, когда все склоняли головы, Вестар опускался плавно, почти благоговейно — но в этом движении было что-то болезненное. На лице не отблеск веры — тень отчаяния. Словно он взывал не к богине, а к пустоте, и ждал ответа не потому, что верит, а потому, что боится окончательно перестать верить. Иногда он замирал дольше положенного, и студенты рядом касались его плеча, напоминая о порядке. Он вздрагивал, будто вырванный из бездны, и снова включался в ритм, в единство голосов. Но Эртон видел — не был он частью этого единства. Он просто притворялся, как всегда умел. И чем чаще Эртон смотрел, тем сильнее понимал: Вестар не просто служит Ллос. Он её умоляет. Он долго прокручивал в голове то, что видел. Шепот Вестара не давал покоя — будто в этих словах было нечто, чего он не должен был слышать вовсе. Варианты множились, Эртон перебирал их, как клинки на стойке. Может, Вестар просит силы. Это было бы логично: он всегда был слабее многих, полагался не на грубую мощь, а на хитрость, ловкость, язык. Сила — редкая роскошь для таких, как он. Наверное, он молит о том, чтобы не выглядеть слабым, чтобы не стать посмешищем. Чтобы хоть раз победить не обманом, а ударом. А может, просит благословения — знака, что Паучья Королева видит его старания. Ведь те, кто служит у алтаря, живут этой надеждой. И чем тише Ллос, тем сильнее им хочется услышать хоть эхо. Может, Вестар просто хочет быть замеченным. Или боится провалить Ее испытание, не выдержать, оказаться недостойным. Может, он просит у Богини выносливости, стойкости. Был и другой вариант — куда более личный. Может, Миззрим просит о Ксорларрине — ведь в силах Ллос вернуть его, хотя бы временно, или позволить увидеть во сне. Или наоборот, чтобы Она дала забыть, стерла память, избавила от тоски. А может, он молится вовсе не о себе. Просит прощения за кого-то — за Дом, за сестру, за чужую вину. Такое тоже случается у тех, кто слишком долго живёт среди жриц: они начинают считать себя повинными даже в том, чего не совершали. Эртон не знал, какая из догадок верна. Но одно было очевидно — Вестар просит с отчаянием, словно от ответа зависит сама его жизнь. И чем больше он думал об этом, тем сильнее хотелось узнать: за что Миззрим, всегда такой холодный, теперь так трепещет. Времени оставалось мало — пара месяцев, и Вестар окажется недосягаем. Нужно было действовать, даже не зная, что именно с ним происходит. Служить при алтаре Вечной Сети значило подчиниться храмовой тишине. Вестар делал всё безупречно: мыл камень, приносил кровь, клал ткани. Ни одной ошибки. Только в моменты, когда он вставал на колени перед алтарём, Эртон замечал — дыхание сбивается, чуть дрожат плечи, и он шепчет что-то — так, что не расслышать. Эртон не имел права быть здесь: мужчины не должны приближаться к этому залу без разрешения жриц. Но он пробрался — как всегда, за счёт наглости, изобретательности и заранее приготовленного оправдания. Если поймают, скажет, что наблюдает для Олорены, что выполняет её поручение, проверяя, не выродился ли её ученик в фанатика. Это звучало правдоподобно. Он скрывался за колонной, затаив дыхание. Пахло дымом и железом. Под куполом висели пауки — крупные, блестящие, как бусины. Вестар стоял перед алтарём на коленях. В руках — сосуд с кровью. Эртон впервые почувствовал не раздражение, а нечто вроде… страха. Не перед Вестаром — перед тем, что его окружало. — Если Ты здесь — взгляни, — услышал он. Голос тихий, почти неузнаваемый. — Или хоть заставь почувствовать, что Ты не смотришь. Я перед алтарём, я произношу слова, я делаю всё, как велено… Эртон невольно задержал дыхание. Это звучало не как молитва — как исповедь без свидетеля. Тень шевельнулась наверху. Паук, огромный, как голова ребёнка, прошел по нити от центра к краю. Потом ещё один. И вдруг вся паутина над Вестаром задрожала: ее обитатели разошлись к стенам, будто что-то вытолкнуло их прочь. Эртон даже отступил — сердце стукнуло в горле. Он смотрел, как Вестар всё так же стоит на коленях, вцепившись в край алтаря, и не понимал, что это значит. Не мог отвести взгляд. Мысль рассказать всё жрицам пришла почти сразу — то, что он увидел, несомненно должно было их заинтересовать. Но чем дольше Эртон обдумывал, тем отчетливее понимал, что это может обернуться против него. Жрицы не любят, когда им указывают, особенно если речь идёт о вещах, касающихся воли Ллос. Намекни им, что они чего-то не заметили — и тебя сочтут дерзким. Или, что хуже, заподозрят, будто ты пытаешься вмешаться в дела святилища. А после таких подозрений редко доживают до следующего цикла. Он представил, как одна из них — та, что назначила Вестара в зал Вечной Сети — медленно поворачивает к нему голову и спрашивает: “Ты думаешь, мы не слышим, кто и как к Ней обращается?” Нет, не стоит. Не жрицам. Не сейчас. Кроме того, будет еще хуже, если Олорена узнает обо всем не от него. В её глазах предательство — не только ложь, но и излишняя инициатива. Если Вестара сочтут еретиком по его доносу и уничтожат, прежде чем весть дойдёт до неё, это будет выглядеть так, будто Эртон сам решил судьбу её ученика — и его служение ей закончится в ту же минуту, вместе с дыханием. Нет. Нельзя рассказывать о странностях в поведении Вестара никому раньше, чем ей. Только Олорена имеет право решать, что считать изменой, а что — возможностью. Если она пожелает — накажет, если пожелает — использует. И если Эртон будет первым, кто принесёт ей эту весть, покажет, что готов защищать её интересы даже без приказа, возможно, именно он станет тем, кто заменит Миззрима. Зачем ей слабый и проклятый? Тот, кто служит ей, должен быть чистым, сильным, верным — таким, каким может быть он, Эртон. Олорена поймёт, что он — не просто ее тень в Академии. Пускай он еще не знал, что именно происходит с Миззримом — одержимость, ересь, сумасшествие или просто блажь, — но медлить было нельзя. Пока тот всё ещё под этой крышей, у Эртона есть шанс доказать, что именно он видит то, чего не замечают остальные. И пока Вестар молился безмолвному божеству, он уже сочинял слова, которые могут решить судьбу их обоих. *** Они называли это обучением покорности. Ритуал проходил несколькими уровнями ниже зала Вечной Сети. Помещение напоминало утробу: полукруглые стены, сотканные из тени и серебряных нитей. Свет шёл от множества чаш с дымящимся маслом, каждое пламя — живое око Паучьей Королевы. В храме никогда не говорили “наказание” — наказание полагалось за вину, а здесь виновных не было. Жрицы объяснили просто: “Только тот, кто умеет склониться, достоин стоять. Кто не умеет чувствовать боль, не способен слышать Ллос”. Пахло железом и чем-то сладким, приторным — смесью ароматических масел и крови. Воздух был горячим, душным. Мужчины стояли кругом — на коленях, с голыми спинами, головы опущены. В центре — жрицы. Их голоса сплетались в один ритм, как биение сердца. В руках — плети с тонкими хвостами и металлическими крючками на концах. Каждое движение — выверенное, как у музыкантов. Они били в ритм, не торопясь. Каменные стены отражали каждый звук — шорох ткани, удары шагов, свист плетей. Крики превращались в часть литании. Служение есть дыхание. Боль — дыхание тела. Покорность — дыхание веры. Эртон стоял в стороне, ближе к двери, вместе с другими ассистентами, и заставлял себя дышать — в груди жгло от жары и запахов. Они должны были наблюдать, чтобы потом помогать: выносить тех, кто не выдержал, смывать кровь с пола, убирать сосуды с маслом и солью, в которые жрицы обмакивали плети. От каждого удара хотелось отвернуться. Хорошо, что я не в числе выпускников, — подумал Эртон, и от этой мысли стало только хуже. Истэйл Нурбоннис вскрикнул, его ударили сильнее, и он замолк. Другой — кто-то из магов — застонал, его обожгли маслом. Звуки становились рваными, глухими, и от этого казалось, что храм живой, что он слушает и наслаждается. Эртон нашел глазами Вестара. Он стоял неподвижный, будто вырезанный из серого камня. Голова опущена, распущенные волосы прилипли к вискам, мышцы под кожей дрожали. Эртон почувствовал, как внутри всё сжалось от ожидания. Он чувствовал, что ему плохо — от запаха, от звука, от всего этого — но всё равно смотрел. Смотрел, потому что именно Вестар заслужил стоять там. Потому что за все эти годы — с его холодным лицом, вечным молчанием, будто он выше всех — вот теперь, наконец, всё правильно. Жрица подошла к нему медленно, окунула плеть в масло. Масло зашипело. Первый удар пришёлся по лопаткам, кровь выступила сразу, густая, тёмная. Вестар втянул воздух, резко, будто вдохнул пламя. Второй удар — ниже, с натянутым металлическим свистом, и звук, который вырвался из его груди, был не криком, не стоном — чем-то между. Хрип, глухой, неровный, как будто он задыхался, и пытался заглотить боль вместе с воздухом. Эртон вздрогнул: звук был страшным. В нём не было ни слов, ни покорности, ни мольбы — только усилие, отчаянное, животное. Жрица чуть отступила, оценила след, и продолжила наносить удары. На этот раз Вестар выдохнул так громко, что эхо вернулось от сводов. Звук был почти рычанием. Жрица ударила ещё. И ещё. На каждом вдохе — кровь, на каждом выдохе — соль, которой посыпали раны. Вестар судорожно втянул воздух, грудь поднялась, но крика больше не было. Масло зашипело на разорванной коже, запах стал невыносимым. — Терпишь? — спросила жрица. Вестар поднял голову. Глаза полные слёз, губы дрожат, голос был тихим, срывающимся: — Служу… Жрица усмехнулась и снова взмахнула плетью. Вестар выгнулся, рванулся, на губах выступила кровь, потом упал лицом вниз. Камень встретил его глухим эхом. Эртон смотрел, как Вестар лежит на полу, похожий на труп, как по его спине ползёт дым, как жрица отходит, равнодушная, будто только что закончила чтение молитвы. Он почувствовал странное, липкое, тошнотворное удовлетворение. Вот и всё, — подумал он. — Ты же всегда молчал, Вестар. Теперь наконец заговорил. Только вот никому не понравилось, как ты звучишь. Когда ритуал закончился, тела лежали неподвижно, несколько мужчин стонали. Жрицы велели ассистентам вынести тех, кто потерял сознание. Эртон подошёл. Тело Вестара было горячее, тяжёлое, мокрое. Он поднял его вместе с другим помощником, донёс до комнаты неподалеку — там стояли узкие ложа, вода, ткани. Было слишком чисто, чтобы выглядеть настоящим после душного пыточного зала с его ужасами, потом и кровью. Вестар не очнулся, но дышал — коротко, часто. Эртон вытер руки о ткань, посмотрел ещё раз на неподвижное тело — на полосы ожогов, на рваные следы металла, на соль, которая белела на коже, как иней. Только губы Вестара шевелились, будто тот всё ещё бессознательно шептал что-то. Наверное, молитву. Наверное, к Ллос. Эртон смотрел и думал: так поклоняться можно, только если уже давно привык к боли. Он вспомнил ночи, когда тот исчезал в тренировочных залах, возвращался оттуда мокрый, бледный, с глазами, в которых не было сна. На миг Эртону показалось, будто в тишине комнаты слышно, как Вестар дышит в том же ритме, в каком сражался: отсчёт, контроль. Тело как механизм. Он тренировался не драться — терпеть, — подумал Эртон. — Он учился боли, будто верил, что это приведёт к богине. Эта мысль показалась ему неприятной, но в то же время… захватывающей. Какой предел нужен такому, чтобы наконец закричать? …Прошло несколько часов. Воздух в комнате был влажный, пахло как на бойне. От пола до потолка стоял глухой, рваный шум — хрипы, стоны, прерывистое дыхание. Эртон вошёл первым, за ним — другой ассистент. Они несли чаши, наполненные темной жидкостью, от которых шёл запах чего-то сладкого — слишком сладкого, как от гниющих фруктов. Вслед за ними шли две жрицы в чёрных одеяниях, их шаги звучали тихо, почти торжественно. — Уберите простыни, — сказала одна из жриц. — Пусть они видят друг друга. Ассистенты откинули окровавленные ткани, и стоны стали громче. Мужчины на ложах шевелились, одни дышали хрипло, другие слабо дергались, будто всё ещё пытались увернуться от ударов. Жрицы больше не говорили ни слова. Они двигались спокойно, неторопливо, опускали руки в чаши, потом клали их на раны, и от каждого касания тела расслаблялись. Боль убывала, сменялась чем-то другим — тихим, блаженным, опасным. Мужчины задыхались, стонали уже иначе, как будто с наслаждением или восторгом. Это было не просто лечение — это было продолжение ритуала. Тело сначала ломали, потом исцеляли, и в этом исцелении был не покой, а подчинение. Эртон стоял в стороне и наблюдал. Лица мужчин искажались блаженством и при этом выглядели странно безжизненными, даже когда они шептали слова благодарности. Он видел, как у одного из них мышцы на спине дёргаются от прикосновений, как кожа под пальцами жрицы постепенно бледнеет и наконец становится гладкой, словно ничего и не было. Крики, стоны, вздохи — всё смешалось. Он не знал, что более отвратительно — смотреть, как их калечат, или смотреть, как их лечат. Он отвернулся, проходя между кроватями. В дальнем углу, где стояло последнее ложе, лежал Вестар. Или должен был лежать. Эртон замер. Простыня смята, на ней — бурые пятна. Капля крови на краю ложа, след ладони на камне. На стене неподалеку длинная, неровная полоса, будто кто-то провёл рукой, опираясь, чтобы не упасть. Кровь на полу, совсем немного. Он провёл пальцем — едва подсохла. — Госпожи, — сказал он тихо, оборачиваясь. — Здесь… одного нет. Жрицы не сразу отреагировали. Старшая подняла взгляд, медленно подошла. — Кто? — Миззрим. Он лежал здесь, — сказал Эртон. Жрица наклонилась, посмотрела на кровь, на смятую ткань. — Сам ушёл? Эртон пожал плечами. — Он был без сознания. Вторая жрица, более молодая, тоже пересекла комнату. — Его найдут, — ледяным тоном произнесла она. Холод пробежал по коже Эртона. Миззрим что-то вытворил. Вот чёрт, не хватало ещё, чтобы он устроил это сейчас. Если Олорена узнает, она решит, что Эртон не справился, не досмотрел. А он ведь так и не дождался ответа от неё, не получил приказа, не понял, чего она хочет от Вестара вообще. Он пошёл к двери. За порогом — тёмный проход, каменный пол с пятнами, ведущими дальше, в сторону лестницы. Он наклонился, провёл пальцем по капле, поднял взгляд — следы уходили дальше, по ступеням. Он хотел идти следом, но почувствовал, как за плечо его потянули. Старшая жрица стояла рядом. — Не надо. Это не твоё дело. — Но он мог… — Пусть найдут те, кому положено. Уходи. Голос был мягким, но таким, что спорить было бессмысленно. Эртон стиснул зубы. Взгляд жрицы ясно говорил: ещё одно слово — и ты станешь отступником вместо него. Он кивнул. — Как прикажете. Миззрим. Проклятый ублюдок. Даже без сознания ты умудряешься всё испортить. Он посмотрел на пятна крови, уходящие в коридор, и пошёл прочь, не оглядываясь, хотя спина зудела от ощущения, что кто-то всё ещё смотрит ему вслед. …Эртон блуждал по коридорам и делал вид, что спешит, как будто у него есть поручение. Так проще: в Арак-Тинилит тот, кто стоит без дела, уже подозрителен. Где-то позади всё еще слышались стоны из комнат, где жрицы исцеляли тех, кого недавно избивали. Звучало слишком похоже на удовольствие. Он старался не слушать. Эртон пытался убедить себя, что всё в порядке, что Вестар просто не мог далеко уйти, что, может, его уже нашли и притащили обратно. Но от мыслей не становилось легче. Чертов Миззрим… Имя вертелось в голове, как заноза. Куда он потащился, едва дыша? Даже если и выжил, не уйдёт далеко. Крови он оставил достаточно, чтобы его нашёл любой, кто захочет. Куда ты подевался, ублюдок? Он ускорил шаг, свернул в боковой проход и остановился. Из-за поворота доносился шорох шагов — быстрых, легких, уверенных. Он прижался к стене, вгляделся в темноту. Две жрицы шли впереди, и за ними четверо младших служительниц несли на руках нечто длинное, тяжёлое, завернутое в ткань. На ней проступили влажные пятна, темные, расползшиеся, свежие. На мгновение под тканью обозначился силуэт плеча, локтя, кисти, безвольно повисшей. На пальцах застыли потеки крови. Эртон выдохнул сквозь зубы. Вот дерьмо. Сдох, значит. Где-то в подземельях, в крови, в своей глупой святости. Несколько мгновений он не мог понять, что чувствует. Да, он хотел смерти Вестара — мечтал об этом больше, чем о собственном признании. Но не так. Не в храме, не в тишине, не после всего этого. Он хотел видеть, как тот опустится на колени перед всеми, как на него покажут пальцем, как его гордость превратится в грязь. А теперь? Теперь никто не узнает, что случилось. Эртон ощутил, как в груди поднимается раздражение — почти злость. Хотелось выругаться вслух. Даже мёртвый он умудрился вывернуть всё так, будто выиграл. Процессия прошла мимо и скрылась за следующим поворотом. Эртон нахмурился. Почему так быстро? Если бы он был мертв — куда бы они торопились? В храме нет нужды спешить с телом. Мертвых не спасают. А эти — словно несут что-то, что еще дышит. Он смотрел, как они исчезают в конце коридора, и только потом понял, что стоит с открытым ртом. Жив. Он жив. В голове медленно складывалась мысль — тяжёлая, как камень: Если Миззрим выжил… Что они теперь с ним сделают? И что скажет Олорена? Ответов не было. Эртон постоял еще мгновение, потом развернулся и пошёл прочь. Он больше не пытался делать вид, что знает, куда идёт. Теперь не имело значения. *** Она не слышит. Не слышит, не слышит, не слышит. Я кричу внутри, а рот молчит. Голос застрял где-то между рёбер, там, где боль дышит, как зверь. Я ломаю голос об это молчание, как голову о камень, и всё равно ничего. Пустота тянется от рта до груди, как паутина изнутри. Каждый удар — не по телу, по пустоте. Она не слышит. Я делаю всё правильно: стою, дышу, молчу, жду. Боль — это молитва, говорили они. Если это правда, то я молюсь всем телом. Пусть кровь станет словами, пусть станет песней. Меня нет, есть только кожа, и кожа кричит за меня. Пламя где-то рядом, шепот, дыхание, запах железа — и Олорена, Олорена, её голос из глубины черепа: улыбнись, не бойся, если больно — значит, ты жив. Я пытаюсь вспомнить её лицо — не выходит, оно тоже из боли, из шрамов, из руки, что когда-то учила касаться, как будто чувствовать можно только болью. Камень под коленями живёт, пульсирует, у него сердце, я слышу его, я слышу, как оно бьётся вместе с моим. Может, это и есть Она. Я шепчу прямо в него, в холод, в кровь: ответь, ответь, я здесь, я весь твой, я отдал всё, что было. Камень молчит. Олорена снова говорит: улыбнись, когда горишь. Покажи, что это для Нее. Храм тает, я не вижу, где они, где стены, я тону в нем как в воске, только огонь внутри, пульс в ушах, будто кто-то бьёт по костям. Я думаю: может, если я уничтожу себя, она заговорит, как через трещину. Может, голос нужен крови, а не разуму. Я думаю: может, я просто ещё недостаточно сломался. Может, чтобы услышать, нужно разрушиться полностью. Ллос, — я шепчу без языка, — возьми меня, возьми всё, я твой, слышишь, твой, только ответь. Но ответа нет. Я хочу упасть, но уже упал, я хочу перестать, но нечем, тело живёт отдельно, оно не слушается, оно молится само собой, судорогами. Олорена шепчет издалека: встань прямо, не дрожи, смотри вниз. Боль — это дисциплина. Я хочу ответить, но губы липнут к зубам, и кровь тянется между ними, как нить. Я прижимаюсь к камню лбом, чувствую пульс, шепчу: слышишь, слышишь, слышишь. Олорена смеётся где-то рядом, сухо, шёпотом, не губами, внутри головы: всегда хочешь, чтобы тебя увидели, Вестар. Боги не обязаны смотреть. Я хочу закричать, но рот полон крови. Хочу встать, но тело не помнит, как это делать. Я ползу — не знаю куда, просто туда, где темнее. Каждая капля крови звучит, как шаг. Может, она идёт ко мне, медленно, как паук по нити. Я зову — беззвучно, глухо, дыханием. Я здесь, я твой, я жив, я служу. Не приходит. Только шорох, может, это мои собственные мысли ползают под черепом, как пауки. Они шепчут: притворись, как Олорена учила, притворись, что слышишь. Тогда, может быть, Она поверит, тогда и они поверят, все поверят тебе, глупый мальчик, кроме тебя самого, но какое это имеет значение, ты ничтожен. Я делаю так. Притворяюсь, что чувствую присутствие. Притворяюсь, что боль — знак. Притворяюсь, что слышу зов. Притворяюсь так сильно, что и сам почти верю. Но пустота не меняется. Она только становится ближе, плотнее, липнет к коже. Воздух стонет, дышать больно. Я больше не знаю, кто я: тот, кто молится, или тот, кто смотрит, как я молюсь. Всё плывёт. Свет рвётся, звук выцветает. Я думаю: может, я уже умер, как я ещё не понял этого. Но если я мёртв, почему так больно? Ллос, я прошу, только раз, скажи хоть слово, дай знак, шорох, укус, взгляд, что угодно. Ничего. Я знаю, она не слушает, не слышит, но я продолжаю говорить — кожей, кровью, каждым вдохом. Потому что если остановиться, значит, тишина победила. Не уходи, — шепчу, — не исчезай, если ты — тишина, пусть я стану тишиной тоже. Я в боли, и боль — всё, что осталось. Если я перестану чувствовать, значит, перестану существовать. Значит, она окончательно отвернулась. Я не хочу. Я не хочу. Я буду чувствовать. Я позволю им рвать кожу, а когда они перестанут, продолжу делать это сам. Голова гудит, мысли рвутся, слова растворяются. Храм течёт вокруг, стены шепчут, кровь пульсирует, и в этом пульсе — всё. Пусть думают, что я нашёл её, что она во мне. Я кричу, чтобы слышать хоть что-то, чтобы только не молчание. Оно громче ударов, громче дыхания, громче жизни. Я молюсь без слов, без смысла, просто чтоб не сойти с ума. Кровь течёт по рукам — тёплая, липкая — когда на них появились раны? Возьми мою кровь, возьми мою боль, возьми меня всего, только не молчи, не молчи, не молчи. Я ползу и думаю: если я умру здесь — это будет жертва Ей. Если выживу — это будет доказательство. Я не знаю, что хуже. Я не хочу ни того, ни другого. Я просто хочу звук. Шаг. Дыхание. Взгляд. Хоть что-то. Я хочу, чтоб она увидела меня. Чтобы кто-нибудь увидел. Я не знаю, где я. Молитва. Страх. Пустота. И где-то, на границе сна, мне кажется — паутина двигается. Или дышит. Или это я. Всегда только я. *** После письма Эртона Олорена долго не могла отделаться от чувства, что что-то разворачивается без её участия — а значит, выходит из-под контроля. Он писал не так, как обычно: без своей привычной показной услужливости, слишком прямо, будто видел нечто, чего не понял, но чего испугался. Он молился у алтаря, и пауки покинули паутину — эта фраза отпечаталась в её памяти, как метка. Она знала, что Вестар не проклят, а отвержен, и именно поэтому богиня не отвечает ему. Это было тайной Дома Миззрим много лет, и ни одна живая душа не должна была знать, кого Олорена взяла под крыло. Если Эртон понял, что Вестар — порванная нить в паутине, то теперь он владел знанием, опасным не только для ее брата, но и для неё самой. Письмо нельзя было хранить — Олорена его сожгла. И писать ответ не собиралась. Тема божественного молчания была слишком опасна, чтобы доверить её бумаге. Письма читают, подделывают, крадут — она лучше многих знала, как все это работает. А Вестар, если начнёт понимать, почему богиня не слышит его, может сотворить что угодно. Она решила посетить Арак-Тинилит сама: не ради милосердия, ради понимания. Если он догадался, значит, её работа, годы, проведённые с ним, потеряли смысл. Если нет — значит, всё ещё можно исправить. Нужно было увидеть его глаза, услышать голос, почувствовать, остался ли он прежним или уже тронут тем безмолвным ужасом, который всегда живёт в отверженных. Нижние коридоры Арак-Тинилит сегодня дышали паром и маслом, как рана, которой не дают зажить. Воздух был тяжёлый, влажный, напоённый дымами и запахом крови — слишком свежим для храма, где кровь проливали каждый день. Олорена шла быстро. Шаги её не звучали, шелк платья двигался, как вода. За ней — сопровождающая жрица, нервная, с тихим голосом и покорным взглядом. Олорена знала ее — младшая ветвь Дома Даскрин, известного жестокостью своих воинов, эта девочка никогда не выглядела способной на что-то большее, чем должность служительницы низшего ранга. — Вы прибыли вовремя, госпожа, — начала она, опустив голову. — С ним произошло нечто… странное. После ритуала его отнесли в одну из спален. Он должен был оставаться там до нового света Нарбондели — без помощи, как остальные. Мы думали, он без сознания, но он, должно быть, очнулся раньше. Ушёл… уполз сам, босой, ещё истекающий кровью. Никто не заметил, пока не нашли следы — кровь тянулась по переходам в зал Вечной Сети. Олорена молча слушала, глядя вперёд. — Когда мы нашли его, он лежал у стены зала, — продолжила жрица. — Вся поверхность алтаря и пол были залиты кровью. Он разбил чашу и ее осколком исполосовал себе предплечья, чтобы пролить кровь на камень. Потом отполз в угол и потерял сознание. Она на миг замолчала, глядя в пол. — Мы думали, что он умер, но он еще жив. Не стали исцелять, пока не решим, как поступить — последовательность ритуала в любом случае уже нарушена. Он преступил правила, да, но… он сделал это в служении. Обычно мужчины пытаются сбежать в страхе, чтобы покинуть Академию, а не принести себя в жертву Паучьей Королеве. Олорена чуть кивнула. — Где он сейчас? — Внизу, в комнате, где держали мужчин после ритуала. Его оттуда не выносили. Он один. Жрица проводила ее до нужной двери, открыла, поклонилась и отступила. Олорена смотрела в темноту, за дверной проём. Она собиралась возвращать его себе постепенно — уже после Академии, когда он остынет, устанет, будет готов снова слушать. Но так, как получилось сейчас, даже лучше. Он сломан — значит, снова податлив. Комната встретила тишиной. Пахло тяжело, сладко — дурманящим зельем — и чем-то ещё. Кровоточащей, тёплой плотью. Вестар лежал на животе, укрытый тканью, неподвижный. Под бинтами проступала влага, лицо спрятано в подушке, видна только правая щека. Олорена подошла ближе, тихо, словно к животному, которое может испугаться звука. Присела рядом, коснулась кончиками пальцев его плеча. — Вестар, — сказала она мягко, так, как говорила с ним когда-то, в первые дни обучения. — Это я. Всё уже кончилось. Он еле заметно вздрогнул. Губы шевельнулись, но из горла вырвался только сип. Она наклонилась ближе, голос стал почти шепотом: — Тихо. Не пытайся отвечать. Тебе не нужно. Я уже знаю, что случилось. Он затаил дыхание, будто боялся услышать упрёк. Она продолжила, не давая ему упасть обратно в страх: — Никто тебя не осудит. Ты был слаб, но и искренен. Они видели, что ты пролил кровь перед алтарём, потому что хотел, чтобы Ллос услышала тебя. Это не преступление, Вестар. Это рвение. Я скажу им, что ты действовал из преданности. Они примут это. Вестар медленно повернул голову, не до конца — лишь настолько, чтобы одним глазом взглянуть на сестру. Взгляд мутный, в нём было не узнавание, а недоверие, будто он искал, не врёт ли она. Олорена заметила, как он прячет левую сторону лица, и увидела новый шрам — тонкую вертикальную линию на губах, которой раньше не было. Наверняка и на левой щеке что-то такое же, раз он стремится скрыть. Не сейчас. Не время спрашивать. Олорена ответила взглядом спокойно, почти ласково. — Всё хорошо. Я здесь. Ты жив, и тебя не тронут — я не позволю. Он выдохнул — коротко, глухо, и еле слышно, почти беззвучно, произнёс: — Если ты рядом, значит… она не отвернулась совсем? Олорена чуть улыбнулась, коснулась его виска, как когда-то, в те дни, когда он ещё доверял её рукам. — Конечно, нет, — сказала она тихо. — Она испытывает тебя. А я помогу тебе выдержать. Она отогнула ткань, которой была прикрыта его израненная спина. Зрелище не тронуло ее — она видела такое множество раз, и здесь не было ничего, что она не могла бы исправить. Олорена легко провела ладонью вдоль позвоночника. Вестар испуганно вздрогнул, дернулся, но она не убрала руку. Шептала заклинание тихо, певуче — мерцание пробежало по её пальцам, кровь с его спины исчезла, будто впитываясь в ладонь, и кожа Вестара начала медленно исцеляться, дыхание стало выравниваться. — Спина заживёт, — сказала она, не прерывая прикосновения. — Но руки я не исцелю: пусть видят, что ты пролил кровь ради богини. Это — доказательство, не наказание. Ты должен сохранить это, чтобы помнить, что твоё рвение не было напрасным. Он слушал, всё ещё напряжённый, будто боялся, что каждое слово обернётся ловушкой. Олорена склонилась чуть ближе, почти касаясь губами его уха. — Вестар, — сказала она тихо, — я не отвернулась от тебя. Никогда не отвернусь. Он выдохнул снова, глубже. Напряжение в теле стало уходить, дыхание окончательно успокоилось. Он доверился ей — как когда-то в начале, когда боль ещё казалась обучением, а её голос — спасением. Она дождалась, пока плечи под её рукой расслабятся, потом, когда он уже почти засыпал, продолжила всё тем же ровным голосом: — Есть одно, о чём я должна тебе сказать. Никто не знает, что произошло в паутине несколько дней назад, когда ты был у алтаря. Никто, кроме меня… и кое-кого еще. Он чуть приподнял голову, слабый, но внимательный. — Эртон, — сказала она спокойно, будто речь шла о чём-то привычном. — Он видел. Он написал мне: думает, что ты проклят, что богиня отвернулась. На мгновение в его глазах снова мелькнуло что-то похожее на ужас, но Олорена тут же мягко коснулась его виска. — Тихо, — прошептала. — Не бойся. Я не дам им навредить тебе. Но ты должен сделать то, что я скажу. Вестар молчал, но взгляд оставался прикован к ней. — Этот мальчишка… слишком много лезет не в свои дела и строит ложные выводы. Если он заговорит, всё, что ты сделал, обернётся против тебя. Ты должен заставить его замолчать. Навсегда. Она говорила тихо, без угрозы, без нажима — будто давала лекарство. — Но не сейчас, — добавила она, — сначала окрепни. Пройди Ее Испытание — я знаю, ты сможешь. А потом сделай то, что нужно. То, что ты прекрасно умеешь. Вестар закрыл глаза, лицо стало спокойным, почти безмятежным. Он больше не пытался сопротивляться. Он снова принадлежал ей. Олорена посмотрела на него — бледного, беззащитного, послушного. Склонилась и тихо сказала: — Всё остальное я возьму на себя. Ее пальцы всё ещё лежали у него на спине, там, где кожа уже зажила. И под этой кожей билось сердце — медленно, покорно, снова в ритме её дыхания. Когда Олорена вышла из комнаты, где лежал Вестар, и убедила жриц-надзирательниц в том, что его поступок является признаком преданности, а не своеволия, она не сразу пошла к выходу из крепости Академии — оставалось еще одно дело. Жрица двигалась медленно, касаясь пальцами холодного камня стены. Мысленно ещё чувствовала тепло его кожи, пульс под ладонью, слабое дыхание, короткие ответы. Он снова был её. Не так, как прежде, когда бунтовал и учился лгать, а полностью, без остатка. Он сгорел, и она пришла вовремя, чтобы собрать пепел. Сломанный мужчина куда надёжнее свободного: с ним можно работать, лепить, направлять. Когда он начнёт снова подниматься, будет верить, что это из-за неё. И в этом — власть. Она знала, как разжечь в нём нужное из тех крохотных угольков, что остались: не веру, а зависимость, не покорность, а привязанность. Он снова слушает её голос, ищет в нём подтверждение, что не один — а значит, управлять им теперь проще, чем когда-либо. Но удовлетворение от этой победы не приносило покоя: письмо Эртона жгло память, как раскалённый металл. Он видел то, что нельзя было видеть. Он догадался. Может, не до конца, но достаточно, чтобы задать вопросы, на которые никто не должен искать ответов. Ллос не смотрит на Вестара. И если хоть кто-то в Академии поймёт, что это не испытание, а отвержение, всё рухнет. Не только Вестар — сама Олорена тоже. Её выбор, её покровительство, её собственная связь с богиней окажется под сомнением. Пока никто не знает, и потому всё ещё можно повернуть в нужную сторону. Эртон не дурак, но слишком честолюбив, чтобы быть осторожным. Такие полезны, если их держать на коротком поводке. Если не дать ему уверенности, он начнёт метаться, но если же дать — сам себя ослепит. Олорена вспомнила, как он писал ей раньше: длинные отчёты, осторожные фразы, желание угодить. А теперь письмо было иное — короткое, нервное, с живым страхом в каждом слове. Он видел, как пауки ушли из паутины, и, значит, понял знак. Значит, должен умереть — но не сейчас. Слишком рано. Плану нужна была страховка: ведь Вестар может и не пройти Испытание Ллос. Тогда не будет смысла терять и второй инструмент. В этом случае Эртон останется в её распоряжении — обожающий, зависимый, уверенный, что выполнил свой долг. Если же Вестар выживет и пройдёт Испытание, всё сложится само: один вернётся к ней, другой — умрёт, не поняв, за что. Олорена остановилась у колонны, поправила перчатку, посмотрела на свои пальцы — тонкие, безупречные, почти прозрачные в тусклом свете. На них не осталось следов крови Вестара. Она не любила кровь. Она подняла взгляд — вперёд, туда, где за аркой начинался проход к малому святилищу. Туда, куда скоро придет Эртон, не зная, что его жизнь теперь тоже записана на её ладонях, просто другими чернилами. Олорена думала о том, что всё сложилось лучше, чем она планировала: всего один ритуал, немного боли, немного крови — и две фигуры снова встали на доску в нужных позициях. Всё, что оставалось, — сделать один верный ход. *** Эртон получил записку, когда окончательно перестал понимать, что ему делать теперь, и что будет с Вестаром. Свиток лежал на столе в его покоях, как будто просто появился — без печати, без подписи. Всего три слова, изящными, узнаваемыми буквами: Малое святилище. Сейчас. Он перечитал дважды, не веря глазам, пальцы непроизвольно сжались. Олорена. Она здесь. Эртон не ожидал, что она прибудет сама. Мысль об этом заставила сердце забиться быстрее: значит, письмо о Миззриме дошло. Значит, она приняла его всерьёз. Он торопливо придумал оправдание для стражницы у входа в галерею и ушёл, не дожидаясь ответа. Коридоры были пусты. Тени дрожали на стенах, и каждый его шаг отзывался нетерпением. Он не знал, рад ли. Её письма всегда приносили ясность, но встреча — встреча означала, что всё гораздо важнее, чем он думал. В малом святилище было так тихо, что Эртон испугался собственных шагов. Олорена уже стояла у алтаря — неподвижная, как изваяние. Она не обернулась, когда он вошёл, и от этого он почти испугался, что опоздал. — Госпожа… — начал он осипшим голосом, опустившись на колени, — я… получил записку и пришёл сразу… — Я знаю, — её голос был тихим, как шелест ткани. — Ты пунктуален. Эртон склонил голову, сердце билось так, что отдавало в горло. Она повернулась к нему — взгляд не был холоден, не был враждебен. Он ощутил себя маленьким, как всегда в её присутствии. — Ты видел больше, чем другие, — сказала Олорена. — И сообщил мне. Это правильно. Эртон выдохнул, будто только сейчас позволил себе дышать. — Я боялся, что поступил дерзко, — тихо сказал он. — Но я подумал, вы должны знать. — И ты подумал верно. Олорена медленно подошла ближе. В свете кристаллов кожа ее рук искрилась, глаза отражали пламя, будто два рубина. От нее исходил нежный, обволакивающий аромат, и он заставлял воспоминания о смрадном и душном пыточном зале бледнеть, уступая место восторгу. — В тебе есть наблюдательность, Эртон. Это редкое качество: большинство видят то, что хотят увидеть, а ты — то, что есть. Эртон замер — ее слова звучали, как благословение. Он не помнил, когда в последний раз она хвалила его. — Я служу вам, госпожа, — сказал он. — И Богине. Она чуть улыбнулась. — Конечно. Но служение требует терпения. Олорена подошла ещё ближе, и в аромате, исходящем от нее, захотелось раствориться. — Сейчас не время действовать. Всё уже решается. Участь Вестара предопределена. Эртон опустил глаза. — Значит… с ним всё кончено? — Конечно, — сказала она спокойно. — И слушай внимательно, Эртон. Ты умён, но ум — опасный дар. Он толкает на глупости тех, кто слишком уверен в том, что знает. Пока я не скажу — ты ничего не делаешь. Ни писем, ни слов, никаких действий, просто ждешь. Ты понял меня? Он кивнул. — Да, госпожа. Олорена подошла совсем близко и кончиками пальцев легко коснулась его подбородка, заставив поднять взгляд. — Хорошо, — голос её стал мягче, почти нежным. — Мне нужны такие, как ты. Верные. Внимательные. Когда время придёт, ты получишь новые распоряжения. Эртон кивнул снова, чувствуя, как волна тепла и облегчения проходит по всему телу. Она всё видит. Она руководит всем. Значит, всё под контролем. — И ещё, — добавила она тихо, — если о Вестаре пойдут слухи, молчи. Пусть думают, что хотят — истину знаем только мы с тобой. Он чуть улыбнулся — впервые за долгое время. — Да, госпожа. Конечно. Олорена отступила, её силуэт снова растворился в красноватом свете. — Можешь идти. И не сомневайся, Эртон: я довольна тобой. Эти слова впечатлили сильнее, чем любая награда. Он поклонился, чувствуя, как кожа под мантией покрывается мурашками. Когда он вышел в коридор, ноги едва слушались, но в груди было легко как никогда. Она пришла, она всё знает, она сказала: “его участь предопределена”. Значит, всё решено. А он, Эртон — он полезен, нужен, он на своём месте. И когда Вестар исчезнет, она вспомнит, кто первым увидел правду. *** Вестар проснулся от холода — не того, что пробирает до костей, а внутреннего, как будто кто-то вынул из груди всё тепло — и тишины, той, что всегда кажется громче любого звука. Тело не слушалось, казалось слишком лёгким, будто пустым изнутри. Он не сразу сообразил, где находится: комната была та, где он, как и другие мужчины, должен был провести прошлую ночь, только теперь — пустая, без следа чьего-либо еще присутствия. Повязки стягивали руки от локтей до основания пальцев, и от них пахло травами. Кто-то, должно быть, сменил бинты ночью — ровные, туго наложенные, с узлами, выполненными умелыми руками. Он провёл пальцами по ткани, не чувствуя почти ничего, кроме ноющей боли. Вестар осторожно сел. Сон уходил, как вода сквозь трещину, оставляя только звенящую пустоту в голове. Память возвращалась медленно, разрозненными кусками: ритуал, боль, тишина, отчаяние, Олорена. Он сидел, слушая собственное дыхание, пока не донесся отдаленный звук колокола, собирающего учеников к завтраку. Оставаться здесь значило признать слабость, а слабость после того, что случилось, непозволительна. Одеваться пришлось медленно, как будто каждое движение нужно было вспомнить заново. Голос Олорены всё ещё звучал в ушах — тихий, ровный, уверенный: "Я не отвернусь от тебя. Никогда". В трапезной пахло хлебом, грибами и жареным мясом. Запахи ударили в нос, и желудок болезненно сжался. Вестар прошёл вдоль ряда столов, не глядя по сторонам. Разговоры стихали за его спиной, голоса упали до шёпота, потом вновь поднялись, но уже другими тонами. Он чувствовал взгляды: скользящие, колючие, любопытные. Он знал, что на него смотрят как на того, кого уже не должно быть, и двигался спокойно, мерно, не торопясь. Пусть видят: жив. Пусть решают сами — почему. Вестар сел, выбрав место подальше от центра. Рядом — пустующее место, за ним — Рилдар Симриввин, как всегда, уверенный, безупречный, с лёгкой усмешкой на губах, которую не стер даже прошедший ритуал. Рилдар кивнул ему, оценивая взглядом. — Значит, ты всё-таки жив, — сказал он спокойно, даже с оттенком удовлетворения. — А я уж думал, больше тебя тут не увидим. Вестар взял кубок, отпил воды. Пальцы дрожали от слабости, но он держал кубок ровно. Главное — движение, уверенное, будто всё под контролем. Горло отозвалось болью. — Заключил с кем-то пари на мое выживание? — Думал, тебя отдали паукам, чтобы не позорил Академию. Вестар поднял взгляд. — Паукам я, кажется, не понравился. Я невкусный, — он добавил в голос легкую усмешку. Рилдар чуть наклонился, голос стал ниже: — Говорят, ты исчез после первой части ритуала и тебя искали всю ночь. Кто-то шепчет, что ты молился в одном из залов, кто-то — что ты от боли сбежал и потерял разум. Кто-то и вовсе считает, что ты видел Ллос. Что ближе к правде? Шепотки начали стихать, соседние столы прислушивались к их разговору. Притворись, что не слышишь. Притворись, что тебе не больно. Вестар не чувствовал от этого внимания ни волнения, ни гордости — только холодное, ровное спокойствие, как у актёра, давно выучившего роль. Они хотят видеть в тебе безумца — стань безмолвным служителем. Они хотят видеть в тебе избранного — молчи, и они убедят себя сами. Притворись. Это всегда работало. — Правду лучше оставлять богине, — сказал он. — Иначе ее всё равно спутают с ложью. Рилдар усмехнулся. — Значит, не собираешься оправдываться? Вестар посмотрел на него чуть дольше, и на губах появилась холодная тень улыбки. — А зачем? — спросил он. — Раз я сижу здесь, значит, те, кто решил, что я слаб или мертв, ошиблись. Пусть это и будет ответом. Рилдар помолчал, будто оценил. — Скажи честно, — продолжил он, теперь с усмешкой, в которой смешались любопытство и осторожное уважение. — Ты сам ушёл? Или тебя увели? Вестар приподнял бровь. — А ты бы что сказал, если бы помнил? Рилдар рассмеялся негромко и откинулся на спинку скамьи. — Да неважно, что ты сделал. Важно, что теперь ты снова всем интересен, мой друг. Даже здесь умеешь привлечь к себе внимание — а я-то думал, что твои таланты закончились выступлением в Сорцере. Вестар уже вернулся к еде, двигаясь спокойно, точно, зная, что каждый его жест сейчас под наблюдением. Он больше не смотрел на Рилдара, но чувствовал его взгляд — и позволял ему думать всё, что угодно. Он не знал, кем его считают, и уже не был уверен, кем считает себя сам. Пусть думают, что он выжил чудом. Пусть называют избранным или безумцем. Главное — пусть не могут угадать, где кончается притворство. Потому что в этом и есть его суть: заставить других верить в то, что сам уже перестал различать. *** Вестар сидел на кровати, опершись локтями о колени, и смотрел на свои руки. Бинты сняли только сегодня — Олорена настояла, чтоб эти раны заживали без помощи магии, оставаясь напоминанием для окружающих о том, насколько он верен Паучьей Королеве. Шрамы тянулись по предплечьям, переплетались, шли вниз к ладоням, будто кто-то рисовал сеть, но делал это неловко, дрожащей рукой. Кто-то? Он сам. Пальцы не слушались. Они гнулись только наполовину, с натугой, а суставы белели от усилия. Он провёл по линии шрама у запястья, там, где раньше было легко почувствовать пульс. Когда-то эти руки открывали замки. Тихий металлический щелчок — и дверь, которую нельзя было трогать, поддавалась. Каждый раз это было как вдох: тогда свобода была звуком стали и ощущением прохладной отмычки. Руки слушались, верили ему, он верил им. Акорил ломала его пальцы, а он терпеливо восстанавливал их подвижность, тренируясь втайне от нее. Он убил ее этими руками, думая, что делает очередной шаг к свободе. Олорена обучила его руки десяткам способов ласкать и убивать, иногда одновременно. Он смешивал ими яды и противоядия, и спокойствие алхимической лаборатории заставляло его чувствовать себя на своем месте. Он учился обрабатывать раны самостоятельно, зная, что причинит себе меньше боли, чем если это сделает кто-то другой. Он тушил ладонями пламя поврежденной горелки, понимая, что это будет лучшим доказательством того, что все вышло случайно, и он не был готов к провокации Эртона. Теперь руки были чужими. Грубыми, неуклюжими, неловкими. Вестар попытался согнуть мизинец и не смог. Попробовал снова — боль хлестнула, и палец дрогнул. Он тихо рассмеялся. Боль — единственное, что по-прежнему откликалось сразу. Он отдал богине самое ценное, что имел. Не разум — он ей не нужен. Не сердце — для дроу это слишком незначительная жертва. А руки. Свободу. Свой способ делать, выбирать, создавать, убивать. Он хотел доказать, что способен принести жертву. Что ж, доказал: Ллос хранила безмолвие, а он остался с этими изуродованными, бесполезными ладонями, поврежденными сухожилиями, которые нельзя ни спрятать, ни вернуть себе. Пальцы снова дрогнули, и он медленно сцепил их, будто молился, — просто чтобы проверить, может ли ещё. Он посмотрел на них ещё раз, с долгим, почти безучастным вниманием, как на старую вещь, которая больше не подойдёт по размеру, и поднялся, расправил плечи. Сегодня ночью — Испытание Ллос. Он должен пройти его или постараться умереть там, потому что не прошедших ожидало долгое и безнадежное существование в телах драуков, а он не хотел позволить сделать с собой такое. Коридор тянулся бесконечно, как сон. Шаги отдавались глухим эхом в камне, будто кто-то шёл за Вестаром следом, повторяя движения с лёгким запозданием. Все они двигались сегодня в одном направлении — в сторону главного святилища храма — но каждый шёл один. Группу выпускников рассредоточили, накрыли тьмой, чтобы никто не видел чужой страх. Было действительно страшно. Не той плотной, животной паникой, что прорывается в крик, — другой, тихой, вязкой. Не просто боязнь боли или смерти — боязнь того, что всё, что он делал, что все, что он есть и чем когда-либо являлся, окажется ничем. Он шёл и думал, что страх пахнет железом, как кровь, и в этой тьме его можно почти различить на вкус. Где-то сбоку раздавались шаги — другие, нерешительные, неровные. Все они боялись, каждый по-своему. Кто-то шептал имя богини, кто-то — имена Матерей, кто-то просто числа, ритм, считал шаги, чтобы не сойти с ума. Вестар не молился. Слова не имеют веса, если их никто не слушает. Олорена сказала, что богиня испытывает его. Что Ее молчание — не отказ, а проверка. Что если он выстоит, Она обратит взор. А если сестра ошиблась? Мысль окатила его, как холодная волна, он почти остановился. Если Ллос действительно отвернулась, если всё, что он видел, — просто иллюзия веры, тогда что ждёт его там, в святилище? Он напряг пальцы, чувствуя, как шрамы тянут кожу. Получалось плохо, но он всё равно сжал кулак. Это не помогло — страх не ушёл, просто стал острее. Боль всегда помогала, но сегодня — нет. Он поймал себя на том, что дышит слишком часто, и заставил себя выровнять дыхание. Пусть не заметят страха. Пусть думают, что он готов. Камень под ногами был холодным, как металл. Он шёл и думал, что Испытание — это не бой и не смерть. Это дверь, за которой, может быть, вовсе нет Ллос — только отражение того, кто пришёл к Ней. И если за этой дверью пусто — значит, пустота и есть он сам. *** Своды зала терялись во тьме, и только чёрное сияние обсидиановой статуи Паучьей Королевы отражало отблески тусклых огней восьми чадящих жаровен. Стены были испещрены резьбой: сплетения паучьих лап, тела жертв, изогнутые руны, что казались живыми. Из паутины, затянувшей углы, свисали тёмные коконы. Живое море пауков колыхалось вокруг изваяния Ллос — они ползали по полу и ногам статуи, собираясь в узоры, словно сама богиня ткала через них свою сеть. От алтаря по полу расходилась гигантская паутина, вырезанная глубокими линиями в камне, инкрустированная серебром и осколками зеркал. В каждой ячейке этой сети было место для одного выпускника. Вокруг алтаря стояли восемь жриц в чёрных одеяниях — по одной у каждой из паучьих ног богини. Их лица скрывали ритуальные маски; глаза, мерцающие под капюшонами, казались огнями живой бездны. Мужчины стояли босыми, камень под ногами слегка вибрировал, будто под святилищем что-то шевелилось. На обнаженной груди каждого покоился медальон его Дома — он был благословением и проклятием, его магия должна была не позволить испытуемому умереть от яда. Если выпускник окажется достойным — он еще послужит Богине. Если же провалит Испытание — его судьбой станет искажение, а не смерть. Кто-то дрожал, кто-то пытался унять срывающееся дыхание, кто-то стоял неподвижно. Вестар смотрел прямо перед собой, избегая взгляда на постоянно находящуюся в движении массу пауков. Из восьми арочных проёмов один за другим начали выходить слуги — немногим больше тридцати, столько же, сколько стояло выпускников. Они двигались ровно, синхронно, и от этого казалось, будто тьма шагает сама, разливаясь по кругу святилища. Каждый нёс по две чаши: одну — для испытуемого, вторую — для обряда. Один из них подошёл к Вестару. Под капюшоном не было видно лица — только тонкие бледные губы. Хорошо, что я его не знаю, — подумалось некстати. Вестар взял первую чашу обеими руками — металл был ледяным, почти звенел от холода, пальцы тут же заныли и начали неметь. В животе сжалось — не страх, а ожидание. Много лет его учили скрывать первое и терпеть второе. Слуга окунул пальцы во вторую чашу и медленно провёл ими по коже Вестара: ото лба вниз, от висков к подбородку, от плеч вдоль рук, от ключиц к сердцу. Жидкость была густая и липкая, она мгновенно начала жечь, будто тело задымилось изнутри. Потом отступил, растворяясь в рядах таких же фигур, и двинулся к центру, туда, где стояло обсидиановое изваяние Ллос. Пока одни слуги ещё подносили чаши, другие уже достигали алтаря. Когда они приближались к жрицам, те воздевали руки с ритуальными кинжалами и вонзали в их грудь. Кровь потоками устремилась в резные линии паутины на полу. Смерть шла волной вокруг статуи, каждая следующая жертва подходила на место упавшей, каждый новый удар звучал, как отголосок предыдущего. С каждым новым убийством узор все сильнее наливался густой чернотой. — Пейте, — слова жриц эхом отразились от стен. — Пусть дыхание богини войдёт в вас. Вестар поднёс напиток к губам — вкус был мерзкий и в то же время притягательный. Сначала стало тепло, потом — страшно. Мир потёк: камень под ногами начал дышать, стены шевелиться, а голоса жриц, сливавшиеся в пение, тянулись в бесконечную нить. К моменту, когда Вестар осушил чашу до дна, ноги его подкосились, и он опустился на колени. Пол теперь был тёплым — нет, горячим. Сквозь резные линии паутины поднимался пар, и Вестар понял, что все это жертвенная кровь. Темная, вязкая, она будто вползала под кожу, смешиваясь с его собственной. Зрение двоилось, внутри головы нарастал шум. Кто-то закричал справа — высоким, диким голосом, потом ещё один. Возможно, сам он кричал тоже. Вестар хотел вдохнуть — и вдохнул шевеление. Воздух заполз в горло вместе с движением, с шорохом. Пауки. Сплошная живая масса, шевелившаяся вокруг алтаря, теперь наползала отовсюду, покрывала лицо, лезла в рот, в нос, к глазам. Тогда он попытался выдохнуть, но рот уже был полон. Боль и паника смешались, как одно и то же чувство, грудь разрывалась изнутри, мышцы не слушались. Сердце билось часто, будто тело разбивалось изнутри на осколки. Они никогда не касались меня, мелькнуло в отчаянной ясности. Никогда — до этого. Он задыхался. Мир перед глазами таял. Пауки заполнили всё, тьма сомкнулась, холодная и живая. Грудь сводило спазмом, язык онемел, а в горле будто распустились раскалённые шипы. Всё вокруг плавилось, и даже тьма казалась жидкой — густой, как смола, струящейся между пальцев. Он попытался вдохнуть снова — и вдохнул запахи. Они были повсюду — едкие, сладкие, запахи трав, благовоний, крови, гари стали невыносимы. Вестар не понимал, где воздух, а где зелье, что стягивает его изнутри. Голоса жриц растянулись в гул, то приближаясь, то уносясь прочь, словно они плыли по воде и звук колебался вместе с течением. Он больше не чувствовал пола, словно висел в пустоте, а тёплая кровь под ним дышала, зовя к себе. Из трещин в каменной кладке стен тянулись нити, извиваясь, как живые, и каждая шевелилась в такт его сердцу. Он видел слишком много: отблески, тени, движения — всё изменялось, дробилось, перетекало одно в другое. Перед ним из мрака всплыли очертания. Вестар видел — или думал, что видит — лицо. Черты будто сплетались из его собственных воспоминаний: губы Олорены, холодный изгиб скул Матери Ми’зри, и что-то, чего он не мог вспомнить, но всегда знал: ослепительно-прекрасное, с глазами, в которых отражался он сам. Потом оно исказилось, пошло трещинами, и сквозь него, как сквозь маску, взглянули бездонные глаза паука. Вестар не знал, спит ли, умирает, или стоит всё там же, в святилище. Он хотел повернуть голову — и не смог. Мир был вязким и влажным, дышащим и бесконечным — и где-то в этой зыбкой тьме, среди шороха лап и едкого запаха дыма, впервые послышался шёпот. Не громкий, не грозный — близкий, как дыхание у самого уха. Посмотри. И он посмотрел — не глазами, а чем-то другим. Зрение утратило смысл, и всё вокруг стало единым живым узором — сплетением света, крови и шевеления, где он был не наблюдателем, а частью. Он больше не различал, где заканчивается страх, где начинается безумие, и где из этих нитей ткёт своё полотно Она. Паучьи жвалы приблизились к Вестару и снова превратились в женское лицо. Оно наклонилось вбок, и на мгновение в его взгляде вспыхнуло узнавание. Так смотрят, когда видят того, кого не ожидали встретить, но пришлось. Лицо отвело взгляд — медленно, как будто теряло к нему интерес. Как если бы решило, что он не достоин взгляда. Потом исчезло — не растворилось, а словно упало куда-то вниз, бесконечное, холодное ничто. И вслед за этим лицом упал он сам. Мир оборвался. Вестар падал, и падение не кончалось. Воздуха не было, не было ни верха, ни низа. Была только бездна, растущая внутри и снаружи одновременно. Он чувствовал, как ничто проникает под кожу, заменяя его самого, превращая в полую оболочку, и вдруг он понял, что падает не в пустоту, а в себя. И там, внутри, тоже — пусто. Абсолютно. Бездна, что пожирает и боль, и мысль, и его самого. Грудь разорвало спазмом, будто сердце хотело вырваться, но не могло, потому что тела не было. Виски взрывались болью, а внутри что-то уже двигалось, шевелилось — и это была не жизнь, а ничто, которое дышит им, пьёт его. Он хотел остановиться, исчезнуть, умереть — просто перестать быть. Пусть хоть так кончится это падение. Но мысль, тонкая, как игла, прорезала мрак: ему не дадут умереть. Не отпустят. Сломают и переделают. Превратят в драука. Он останется жить — но уже не собой. Страх становится криком, но рот не открывается, он больше не знает, где его голос. Отравленный, Вестар судорожно пытался сопротивляться — разумом, осколками воли, воспоминаниями — но всё растворялось. Ужас стал паникой, паника безумием, а безумие — одиночеством. Мир исчез, остался только безнадежный, отчаянный внутренний вой. Он тонул в нём, задыхаясь, пока внутри что-то не дрогнуло. Из глубины темноты всплыло лицо. Олорена. Так близко, что кажется, он почувствовал бы запах её кожи, если бы мог дышать. Серебро волос, взгляд холодный, ровный, каким она смотрела, когда учила не дрожать. Губы её не двигались, но голос прозвучал в самой глубине сознания: Не смей показывать страх. Сжимай губы. Дыши ровно. Пусть они видят то, что ты хочешь показать. Маска — твоя кожа. Он вспомнил запах благовоний, холод её пальцев, зеркало, перед которым его заставляли улыбаться, когда хотелось кричать. Дыши ровно. Выпрями спину. Он попытался — с трудом, сквозь слёзы, сквозь боль — ощутить свое тело: принадлежало ли оно все еще ему? Сделал вдох, потом ещё один. Губы дрожали, но он заставил их изогнуться в слабой, почти красивой улыбке. Притворяйся. Притворяйся, как я тебя учила. И тогда, может быть, выживешь. Всё вокруг вспыхнуло белым. Голос в голове стал ближе, будто дыхание прямо в ухо: Вот так. Теперь я вижу, кто ты есть. Вестар вцепился в эту мысль, как утопающий в воздух: остатками воли, разумом, страхом. Боль выстрелила в спину, прошла по груди, и он выгнулся в судороге. И сквозь дрожащие губы, которых он не чувствовал, вырвался хрип, едва различимый среди ударов пульса и звона в ушах: — …госпожа… Он не знал, кого зовёт. Ллос — чтобы она не отворачивалась. Или Олорену — чтобы снова спасла. Или просто кого-нибудь, кто ответит, но ответа не было и звук растворился в темноте. Бездна замерла, глядя на него — в этом взгляде не было ни гнева, ни милости. Только вечное, холодное любопытство. Вестар очнулся стоя на коленях, всё ещё в своей ячейке паутины. Пауков на нём уже не было, но кожа горела, будто её натерли солью. На висках, на лбу, на груди и руках — там, где слуга проводил зельем, — пульсировали десятки припухших укусов. Мир возвращался частями: боль, потом холод, потом звук. Сначала это был просто шум, как будто весь зал дышал. Потом начали проступать отдельные его части: тяжёлое сиплое дыхание, рвотные спазмы, судорожные стоны. А потом он услышал крики. Безнадежные, ломкие, почти звериные. Некоторые голоса он не узнавал, другие тянули что-то знакомое из памяти. — Ллос приняла тех, кто способен служить, — возгласили жрицы. — Остальных она преобразит. Вестар поднял взгляд. Серебряные линии паутины вокруг него ещё тускло светились под кровавыми разводами, и он не знал, что это значит: принятие или отсрочку. Руки слегка дрожали — от остаточного действия яда или от того, что впервые за много лет пауки не обошли его стороной. Он не понимал, прошёл ли испытание. В некоторых ячейках лежали тела, спеленутые тонкой, плотной паутиной, как жертвы в гнезде. Какие-то из них дёргались — коротко, конвульсивно, будто при каждом вдохе пытались вырваться сами из себя. Другие были почти неподвижны, лишь слабое шевеление под тканью выдавало дыхание. А кое-где коконы извивались, бились всем телом, как если бы внутри кто-то ещё не смирился. Один из них был совсем рядом. Он дёргался, содрогаясь от отчаяния, и с каждой судорогой паутина натягивалась сильнее, сжимая то, что внутри. Из него доносились сдавленные, хриплые звуки — то рыдания, то вопли, то сиплый, выламывающийся смех. Вестар не сразу понял, что слышит слова. Только когда голос сорвался на отчаянный визг, он различил: — Пустите… пусти… не… я… не…! И понял. Этот голос он знал. Рилдар Симриввин. Тот, кто ещё недавно дрался рядом с ним, кто смеялся в трапезной, язвил, спорил. Теперь он захлёбывался криком внутри паутины, и этот крик рвал воздух на куски. Вестар замер, к горлу подступила тошнота. Не от жалости — от того, что впервые почувствовал, как близко прошла грань. В таком же коконе сейчас мог быть он сам. Его спасла удача, или воля Ллос, или её безразличие — всё это теперь было одним и тем же. Двери за алтарём открылись, и в зал вошли ассистенты с короткими жезлами в руках. Они двигались беззвучно, как тени, и каждый шёл к своей добыче. Паутина под их шагами отзывалась влажным треском. Один из них подошёл к извивающемуся кокону с Рилдаром, и тот снова завопил. Ассистент не ответил, наклонился, подцепил кокон за паутину в ногах и поволок к двери. Другие делали то же — собирали тела, шевелящиеся и неподвижные, и утаскивали прочь, в темноту за святилищем. Когда дверь захлопнулась, в зале стало тихо. Вестар сидел на коленях, глядя в то место, где только что кричал Рилдар, и вдруг понял, что всё ещё дышит слишком быстро. И что его собственный голос — если он сейчас заговорит — будет звучать точно так же. Может, она просто оставила меня себе. Не ради служения. Как игрушку. *** Эртон сжимал в руках древко ассистентского жезла и думал о том, как всё же правильно сделал, что послушал Олорену. Еще утром он собирался вызваться быть среди тех, кто подносит чаши — это казалось идеальной возможностью узнать, как проходит Испытание и наблюдать за падением Миззрима. Почти сказал уже, почти шагнул вперёд, но в последний миг вспомнил её слова: Не лезь туда, куда тебя не зовут. Жди. И остался среди ассистентов, что будут убирать не справившихся. Теперь, когда он вошёл в святилище, понял — это спасло ему жизнь. В зале было холодно, свет чадящих жаровен почти не касался камня, только скользил по серебряным линиям гигантской паутины, вырезанной в полу. От центра — от обсидиановой статуи Паучьей Королевы — тянулись лучи, и некоторые из них ровно светились. В других местах серебро нитей почернело, словно обугленное, и в этих темных провалах, как в дырах, лежали коконы, в которых угадывались тела. Одни едва шевелились, другие дёргались, судорожно и отчаянно, будто внутри кто-то всё ещё боролся с паутиной. Эртон замер, когда взгляд зацепился за гору трупов у алтаря, распознав в них тела слуг. Именно там лежал бы и он сам, если бы, как идиот, настоял на своём и вызвался. Олорена оказалась права. Она всегда была права. Он пошел по залу, будто ненароком направляясь к его дальним стенам, по пути пытаясь услышать среди стонов и хрипов проваливших Испытание знакомый голос. Он хотел сам волочь это дергающееся тело, слыша его безнадежные стенания, и тут — не услышал. Увидел. Вестар стоял на коленях, ошеломлённый, с дрожащими руками, но живой, и серебряные линии под его ладонями ровно, спокойно мерцали. Холод в груди сменился злым, нервным жаром. Он выжил. Как? Почему? Эртон был уверен, что этот мерзкий бледноглазый мальчишка не выдержит, что богиня его отвергнет. Олорена говорила то же. Или… нет? Он вспомнил её слова. Она сказала: “Его судьба решена”. Но не сказала, какая. Он тогда поверил, посчитал, что Вестар не пройдёт Испытание, что богиня отвергнет его, и всё закончится. Теперь понял: это могло значить всё, что угодно. Может, Олорена ошиблась. Может, просто хотела, чтобы он держался подальше. А может — знала, что Вестар выстоит, и просто не посчитала нужным объяснять. Эртон почувствовал, как внутри начинает гудеть злость, и в этот раз — не на Вестара, а на неё. Но тут рядом кто-то шепнул: — Этот твой. Он посмотрел вниз — под ногами лежал один из извивающихся коконов. Изнутри раздавался хрип, сдавленные рыдания, что-то вроде проклятий. — Пусти… не… я не… Он узнал голос — это был Симриввин. Тот, кто должен был помочь ему избавиться от Вестара, не выдержал Испытание сам. Эртон наклонился, зацепил кокон крюком на конце жезла и потащил его через полутёмный коридор в подземелье — оттуда несчастных потом заберут жрицы, чтобы те поучаствовали в последнем в своей жизни ритуале. Кокон бился, дергался, кричал. Один раз Эртон услышал своё имя — или ему показалось, что услышал. Он сжал зубы, дотащил ношу до подземного зала и бросил там, рядом с другими, а потом развернулся и вышел обратно в коридор, не оглядываясь. Эртон остановился, прижимаясь спиной к холодному камню, и впервые позволил себе выдохнуть. Всё внутри было гулким от напряжения, которое некуда было выпустить: если Вестар жив, значит, он теперь важен. Если он важен — Эртон больше не нужен. Он слишком много видел, слишком много знал, участвовал в планах Олорены против Миззрима и, как оказалось, против Малаггара. Она не оставит свидетеля. Эртон вспомнил ледяное спокойствие Олорены, её глаза, голос, который никогда не оставлял выбора. Значит, остаться может только один. Он выпрямился, чувствуя, как злость медленно вытесняет оцепенение. Вестар ослаблен, отравлен, едва стоит на ногах. После Испытания его ждёт ещё один ритуал. Этого времени достаточно. Когда он выйдет из святилища, уставший, наполовину живой — я сам решу, какова будет его судьба. Эртон всегда находил способы выкрутиться, а теперь он придумает, как сделать так, чтобы паутина просто сомкнулась — и стало на одну жизнь меньше. *** Прошедшим Испытание не дали ни слова, ни времени — когда последние крики стихли, в зал вошла новая процессия. Впереди шла женщина в тяжёлых церемониальных одеждах, и Вестар узнал её лицо. Верховная наставница Арак-Тинилит Квентл Бэнр, которую он видел однажды, когда Олорена брала его с собой на какой-то из приёмов, где он должен был развлекать гостий, а сестра занималась дипломатией, вела за собой молодых жриц, которые сегодня выпускались из Академии, как и он сам. Олорена. Мысль о ней — быстрая, неосторожная — больно зацепилась где-то под рёбрами. Имя снова всплыло, и вместе с ним — воспоминание о тишине её покоев, ласковых и властных пальцах, ровном голосе, который не терпел промедления. Вестар на мгновение потерял нить происходящего, пока не понял, что смотрит, не видя, — и заставил себя моргнуть, вернув взгляд к залу. Выпускницы Арак-Тинилит уже выстроились между изваянием Ллос и мужчинами, которых новая группа слуг успела поднять с коленей, а на их плечи накинуть расшитые шёлковые мантии — тонкие, прозрачные, словно больше для обряда, чем для одежды. Жрицы стояли неподвижно, пока Верховная поднималась по ступеням к подножию статуи и вставала между передних паучьих лап богини. — Ллос видела вас, — произнесла Квентл Бэнр, и голос её, глубокий, ровный, заполнил святилище. — И ни один из живых не остался вне её взгляда. Теперь каждый из вас — нить в священной паутине Матери. Она подняла руки, и резная сеть в полу вновь вспыхнула. Серебро линий зажглось тускло, ровно, без обугленных провалов, как будто ужас, что несколько минут назад разливался по залу, никогда здесь и не бывал. К ней поднялась молодая жрица — худая, тонкая, с длинными, ниже пояса, белыми волосами. Её одеяние отличалось от других выпускниц — лёгкая ткань с алыми символами на груди. Восемь старших жриц, стоявших у ног статуи, воздели руки тем же жестом и начали петь. Жаровни вокруг изваяния вспыхнули одновременно. Огонь в них стал ярче, потом потемнел, переливаясь в фиолетовый, и через мгновение из них повалил густой дым, вязкий, сладковатый, обволакивающий. Он стекал по ступеням и наполнял зал, затягивая лица и свет. Дышать стало тяжело, но не страшно, наоборот — странно приятно. Тело, ещё недавно чужое, отравленное, будто заново вспомнило, как жить. Голова блаженно кружилась. Вестар смотрел сквозь марево и видел, как молодая жрица на алтаре медленно склонила голову, будто подставляя шею невидимому палачу, ткань её одежды соскользнула с плеч и упала к ногам. Кожа под светом жаровен казалась полупрозрачной. Рядом с ней из дыма начала собираться демоническая фигура: сначала она была тенью, потом появились лапы, когти, изгибы крыльев, очертания рта, из которого исходило рычание, похожее на смех. Гротескный силуэт сгреб девушку, прижимая к себе. Квентл Бэнр не вмешалась — только стояла, подняв лицо к богине. Вестар не мог отвести взгляд, но сознание туманилось всё сильнее. Он попытался понять, что происходит, — ритуал ли это или его поглотило безумие — но в этот момент чьи-то пальцы коснулись его лица, лёгкие, прохладные, осторожные. Он повернул голову: перед ним стояла одна из молодых жриц, в её глазах отражались жаровни и дым. Она провела пальцами по его щеке, по шее, по плечу — кожа вспыхнула болью там, где была искусана пауками. Жрица улыбнулась. Шёлковая мантия на его плечах вдруг стала невыносимо тяжёлой — девушка сама сбросила её, и ткань упала на пол. Её ладони скользнули ему на грудь, и Вестар понял, что в зале вокруг творится то же самое: жрицы подходили к мужчинам, касались их, обвивали руками, и те опускались вместе с ними на камень. Где-то уже слышались стоны, частое дыхание, шелест ткани. Некоторые пары уже сливались в одно движение, а кое-где их было трое, потому что мужчин осталось меньше, чем женщин. Паутина под ними пульсировала в такт, вспыхивала серебром всё ярче, словно движение и свет сплетались воедино. Жрица потянула его вниз мягко, но настойчиво, как тянет нить паук, уверенный, что добыча уже не вырвется. Вестар почувствовал, как по спине пробежал жар, будто тело вспоминало, что оно ещё способно на желание. Девушка скользнула ближе, и в движении не было ни стыда, ни спешки — только уверенность в том, что происходит то, что должно. Она стянула с него штаны, проведя пальцами по коже бедер, и рот Вестара раскрылся в судорожном выдохе. Отвечая этому жесту, он осторожно спустил мантию с её плеч, и пальцы встретили кожу — гладкую, горячую, живую. Он думал, что после яда и испытания не сможет даже поднять руку, что тело останется пустым и выжженным. Но оно отзывалось — охотно, жадно, будто само искало прикосновений. Дым опускался всё ниже, сладкий и вязкий, и с каждым вдохом у Вестара становилось всё меньше мыслей. Когда их тела сомкнулись, воздух будто вспыхнул, и паутина под ними откликнулась светом. Казалось, сама сеть под ними дышит в такт, подхватывает ритм, усиливает экстаз. Сознание растворялось в этой мягкой, влажной, сладкой пустоте. Вестар не знал, где кончается тело, где начинается звук, что из того, что он чувствует, принадлежит ему, а что — ей. Он мог думать только об одном: как сделать, чтобы ей было настолько же хорошо. Чтобы она дышала так же быстро, чтобы пальцы дрожали так же сильно. Он умеет это делать. Давно умел. И сейчас, впервые за годы, это умение казалось не проклятием, а благословением. *** Вестар шёл по коридору, словно во сне. Тело ныло, мышцы горели, паучьи укусы на груди и плечах пульсировали болью. Каждый шаг отзывался слабостью: он чувствовал, как по венам всё ещё течёт зелье, как туман в голове даже и не думает рассеиваться. Он мечтал только об одном — добраться до спальни, упасть лицом в подушку и не просыпаться хотя бы сутки. Некоторые двери уже щелкали замками, запираясь изнутри — всеми, кто прошел Испытание и церемонию выпуска, двигало одно и то же желание. Воздух в коридоре был холодным и влажным; камень под босыми ногами обжигал прохладой. Вестар уже тянулся к замочной скважине, когда заметил, что он не один в коридоре: в нескольких шагах впереди стоял Эртон. Сначала Вестар даже не понял, что его насторожило — фигура, стоящая в полумраке, просто не принадлежала этому месту. Потом пришло воспоминание: Олорена приказала убить его. Ее выучка спасла Вестара сегодня; он не имел права ее подвести. Рука машинально скользнула к поясу, но там ничего не было — ни кинжала, ни меча. Он был безоружен и бос. Вестар выдохнул, заставляя себя двигаться спокойно, медленно, не показывать, что узнал. Но Эртон, похоже, ждал его. Он стоял у двери на две комнаты дальше той, что принадлежала Вестару. Эта спальня пустовала месяцами — а еще месяцами до этого Вестар бывал в ней регулярно. Эртон опирался на косяк и улыбался — тонко, криво, с какой-то почти детской издёвкой. Эта улыбка мгновенно сдавила Вестару горло. Не поддаваться. Он этого и ждёт. Он даже заставил себя отвернуться, чтобы отпереть дверь к себе — и тогда Эртон заговорил. — Ты ведь не прошёл Испытание, правда? Просто нашёл, как обмануть паутину. Ты трюк, Миззрим. Фальшивка. Думаешь, никто не заметил? Я расскажу всем — пусть жрицы знают, как от тебя уходят пауки. Вестар сделал медленный вдох, стараясь подавить лишнее — и страх, и злость, и дрожь. Оружие. Взять из своей спальни хотя бы оружие. Эртон продолжал: — Знаешь, я понял: рядом с тобой все дохнут. Не потому, что им не везёт, а потому что ты сам — порча. Ксорларрин думал, что вы напарники, а ты перешагнул через него и пошел дальше. Такая хладнокровная тварь, — он дважды хлопнул в ладоши. Слова были простые, ядовитые. Имя Сверрена произнесено небрежно, вполголоса. Внутри Вестара что-то оборвалось: весь год, все усилия, чтобы изгнать из памяти этот голос, это имя, этот взгляд, рухнули, как куча пепла. Зелья, дым, ритуал — всё, что размывало границы между разумом и телом, теперь стерло их полностью. Вестар больше не думал — просто рванулся вперёд. Эртон мгновенно развернулся и побежал, Вестар — за ним. Камень холодил ступни, волосы липли к вискам, сердце колотилось слишком быстро. Он понимал, что это ловушка, что должен остановиться, подумать, но не мог. Сознание больше не принадлежало ему. Вестар бежал, чувствуя жгучую ярость как вбитый в плоть крюк, и видел, как Эртон впереди оглядывается, улыбаясь. *** Эртон мчался по коридору, чувствуя, как сердце бьётся размеренно, будто не от бега, а от предвкушения. Всё шло так, как он задумал. Он даже не сомневался, что провокация сработает: стоило лишь назвать имя — его имя — и Вестар потерял голову. Эртон слышал за спиной быстрые, неровные шаги — босые ступни по камню, сбивчивое дыхание. Безоружный, уставший, полуобнажённый, искусанный пауками после ритуала. Легкая добыча. Он больше не оборачивался, но уже знал: Вестар бежит, как загнанное животное, не думая, не разбирая дороги. Хорошо. Так и нужно. Эртон скользнул в боковой проход, ведущий вниз, туда, откуда сильно тянуло сыростью. Повороты шли один за другим, узкие, скользкие. Он петлял, выбирая путь в пустые служебные галереи, где стража патрулирует редко, потому что никто в своем уме не пойдет туда по доброй воле. Память подсказывала дорогу. Вестар отставал, потом вновь сокращал расстояние, дыхание хрипело как у больного, но ярость держала его на ногах. Эртон не просто вёл — он тянул его, как нить, за собой в нужное место. Когда впереди послышался гул — тихий, знакомый, — Эртон понял: он почти добрался. Тоннель вывел в широкую расселину подземного уступа, каменный пролом, который называли Дорогой Теней. Когда-то здесь проводились отборочные испытания, в которых участвовали они оба — юные, упрямые, с тогда еще целыми лицами. Эртон остановился, обернулся через плечо. Он видел, как Вестар приближается — лицо искаженное, бледное, глаза горят. Руки дрожат, но он даже этого не замечает. Эртон чуть подался вперёд, будто собирался сказать что-то, и снова побежал, дальше к краю ущелья, за которым начинался резкий спуск. Под ногами осыпались мелкие камешки, уходя в бездну. Он не думает. Не остановится. Даже если увидит смерть — побежит дальше. И когда они окажутся на краю обрыва — там Эртон наконец обернётся. Там Вестар увидит клинок у него в руке. Там и поймёт, что пришёл не убивать, а умирать. *** Каменный коридор закончился, и Вестар едва успел затормозить, чтобы не сорваться вниз. Перед ним зияла трещина — узкое, неровное ущелье, уходящее в темноту. Из глубины поднимался густой влажный пар с металлическим привкусом, от которого першило в горле. Сквозь туман просматривались редкие проблески света — тусклые, зелёные. Он помнил это место, и никогда не думал, что окажется здесь снова. Эртон уже исчез за краем, внизу слышался перестук сыплющихся вниз камешков. Вестар начал спускаться следом. Камень под руками был мокрым и скользким, но босые ступни цеплялись за неровности лучше, чем сапоги Эртона — расстояние между ними сокращалось. Ноги Вестара коснулись дна. С каждым шагом воздух становился плотнее, влажнее, тяжелее, пахло серой и кислотой. Вестар видел впереди силуэт Эртона — тот двигался быстро, ловко, не оборачиваясь, но Вестар знал: он ведёт его нарочно. И всё равно не мог остановиться. Первый мостик был узким, сделанным из почерневших досок, связанных канатом. Под ним клубился кислотный пар, Вестар помнил, как пробирался здесь в тот, первый, раз. Эртон прошёл легко, почти бегом. Из-под досок вырвалось облако, обжигая босые ноги Вестара. Кожа на ступнях горела, нельзя было здесь задерживаться, но каждый шаг давался усилием воли. Дальше шёл низкий проход, где приходилось пригибаться, потом узкая расщелина, куда он протискивался боком, чувствуя, как камень царапает плечи. Теперь он почти не видел Эртона, только слышал впереди торопливые шаги. Они прошли ещё один мост — верёвочный, подгнивший, одна доска внезапно треснула, и Вестар повис на руках. Рефлексы заставили его оттолкнуться, добраться до конца. Дорога вела всё глубже в чрево камня. Что ты будешь делать, когда догонишь его — душить голыми руками?.. Эртон добежал до узкого уступа, за ним низвергался тяжёлый поток воды, перекрывая дальнейший путь. Брызги летели во все стороны, оседая на волосах, на коже, на камне. Он обернулся — лицо спокойное, дыхание ровное, будто всё это было частью ритуала. В руке блеснул меч. Вестар остановился на расстоянии, чувствуя, как вибрация воды отдается в камне под ногами. Он понял: Эртон не собирался спасаться. Он привёл его сюда, в самое сердце тьмы, где шум воды заглушал шаги и голоса, где, кто бы из них ни умирал, никто не услышит. И теперь стоял с мечом, ожидая. *** Вестар замер в нескольких шагах, с горящим в глазах безумием. Он даже не выглядел врагом: бледный, обессиленный, искусанный. Эртон приподнял меч в издевательском приветствии. — Ну что, Миззрим, — обратился он к Вестару, перекрикивая шум водопада. — Думал, тебе вечно будет везти? Он сделал шаг вперёд, плавно, как кошка, чувствуя, как камень под сапогами проскальзывает. Вестар не ответил, только распрямился, тяжело дыша, будто каждое слово Эртона отнимало у него вдох. — Тебе следовало умереть там, — Эртон качнул мечом в сторону тьмы за его спиной. — Но ты ведь не знаешь, когда нужно остановиться. Первый удар был коротким, чтобы проверить, успеет ли Вестар отпрянуть. Он успел — едва-едва, шарахнулся в сторону, и выпад прошёл впустую, оставив искру, когда клинок снес кусок влажного камня. Эртон ощутил удовлетворение: охота началась. Теперь всё было просто: прижать, заставить оступиться, а потом нанести один точный удар. Он сделал шаг, ещё один, выжидая момент, когда Вестар потеряет равновесие. *** Он слышал только воду. Эртон двигался в тумане, силуэт размывался, будто их было двое. Вестар оглянулся, пытаясь найти хоть что-то, чем можно защититься — ни палки, ни обломка, ни даже камня с острым краем. Он отступил на шаг, почти поскользнулся, тело было слишком медленным, мышцы не слушались. Каждое движение Эртона казалось быстрым, выверенным, словно заранее просчитанным. Думай. Найди что-нибудь. Любой шанс. Эртон шагнул ближе, и вдруг его губы дрогнули, произнося короткое заклинание. Мир вокруг погас, темнота легла на кожу, на камень, в воду. Всё стало вязким, неестественным, Вестар не видел даже собственных рук. Инсигния Дома на груди потяжелела, но это ничем не могло помочь сейчас: он и так знал, что ему грозит нешуточная опасность. Эртон накрыл их обоих магией Тьмы, той, что никак не давалась самому Вестару на уроках в Сорцере. *** Тьма сомкнулась, и Эртон улыбнулся. Не зря он столько раз отрабатывал это — удары в полной темноте, шаги по звуку, где каждый вдох противника выдает его положение. Он знал эту тьму, умел в ней дышать. Она не пугала его — напротив, делала сильнее. Для Вестара же она была чужой. Он, конечно, видел её — но не жил в ней, не умел ощущать телом, когда глазами ничего не видно. Эртон сделал шаг в сторону, осторожно, чтобы не выдать направление, развернулся, сделал замах и нанёс следующий удар. Металл задел что-то мягкое: Эртон ощутил сопротивление кожи, тонкое, вязкое, и не услышал — почувствовал — тихий, сдержанный звук. Он заметил, как уголки губ непроизвольно поднялись, выдернул клинок, ощущая, как с него капает. На миг ему даже показалось, что он слышит, как Вестар делает шаг назад, спотыкаясь. Эртон шагнул вперёд, за ним, едва касаясь пальцами стены, чтобы не потерять направление. Вот и всё. Сейчас Вестар упадёт. Ещё один удар, и все будет кончено. Тьма была союзницей Эртона, тьма хранила его, и в этой бездне он почти ощущал торжество. Вестар отступал, едва не касаясь спиной камня. Он не видел лезвия, но чувствовал, как воздух разрезают чужие удары. Он держался за инстинкт — за привычку ускользать, не принимать удар, уходить из-под него. В Мили-Магтир это было всего лишь стилем боя, а сейчас — единственным оружием. Рефлекс заставлял закрываться руками, когда не было шанса уклониться, металл резал кожу, оставлял горячие следы, но Вестар продолжал. Мои руки всё равно бесполезны. Всё, что они могли — уже отдано. Вестар двигался осторожно, ступая босыми ногами, чувствуя каждую неровность под пальцами, чтоб не соскользнуть с обрыва. Камень был холодный, влажный, крошился, но это помогало — шаг, ещё шаг. Он знал: если остановится, умрёт. Эртон сбился с ритма: все продолжалось слишком долго. Он хотел закончить быстро, одним ударом отправив безоружного и ослепленного противника в бурлящий поток — но Вестар всё ещё стоял, двигался, дышал. Эртон бил снова и снова, вымеряя удары по памяти, но меч все чаще встречал лишь пустоту, разрезая воздух. Почему он не падает? Почему молчит? Где он? Эртон начинал злиться. Он пытался на слух различить шаги, дыхание, но вода грохотала всё громче, и теперь даже собственные вдохи тонули в этом реве. Каждая капля, каждый всплеск отдавался в голове, как чужой шаг. Тьма теперь мешала и ему. Вестар осторожно смещался вбок, лихорадочно думая, как выйти из этого кошмара. Магия, слабая, как тлеющая искра, не подчинялась. Тьма вокруг была слишком густой. И вдруг, будто сквозь воду, второй раз за сегодня из глубины памяти поднялся голос. Теперь другой. Ты не должен видеть — ты должен чувствовать. Тьма не враг тебе, она просто не любит, когда на неё смотрят. Рилдар. Его смех, когда Вестар путался, его раздражение, когда тот терял концентрацию. Ты слишком хочешь увидеть глазами. А надо — мозгами, если они у тебя есть. Вестар сосредоточился, мир стал плотнее. Во тьме вырисовались не очертания даже, скорее намёки: смещение воздуха, движение, силуэт. Он не увидел — ощутил, в какой стороне находится Эртон. Почти различил, как тот поворачивает голову. Вестар сделал вдох, решился и двинулся к нему — шаг, другой, почти беззвучно. Эртон почувствовал это тоже — резко развернулся, сделал выпад, едва уловимо свистнула сталь. Вестар ушёл в сторону, но край уступа под ногой предательски осыпался, камень сдвинулся, и он полетел на пол. Инстинкт заставил вцепиться во что-то, и пальцы нашли запястье Эртона. Тот дёрнулся, выругался, но поздно — оба рухнули. Удар о камень вышиб из лёгких воздух. Эртон упал боком, тьма вокруг дрогнула, как живая, и начала рассеиваться, ускользая с каждым вдохом. Магия требовала концентрации, а её не осталось — только ярость и боль. Клинок звякнул о скалу, отскочил и исчез в ревущей воде. Влага на коже засеребрилась в слабом свете грибов, отражённом от водопада. Они увидели друг друга: мокрые, яростные, с безумными глазами. Эртон первым поднялся на колени, бросился вперёд, и Вестар встретил его. Теперь не было техники боя — только тела, только руки. Они толкались, катались по полу, больно врезаясь в выступы. Без оружия, без плана, просто чтобы уничтожить. Вестар вцепился в плечо Эртона, тот ударил коленом, оба перекатились, едва не срываясь в поток. Шум воды глушил всё — даже крики. Они душили, били, хватались за скользкий камень, пытаясь удержаться сами и сбросить другого. Уступ под ними дрожал от потока. Они дрались, пока дыхание обоих не превратилось в хриплое сипение. Вестар ощутил пальцы Эртона на горле, вывернул его руку, навалился сверху, локтем ударил в грудь. Одно мгновение — и Эртон повис над пропастью, цепляясь за запястье Вестара. Их взгляды встретились, Вестар застыл, словно не веря, что всё может сейчас кончиться. Эртон смотрел снизу вверх, глаза яростные, губы искажены, будто он хотел что-то сказать. — Вот и всё, — прошипел он наконец. — Ксорларрин мёртв, а ты даже не можешь услышать его имя, не потеряв рассудок. Слово "мёртв" снова ударило, как кулак в грудь. Тишина повисла между ними, и голос Вестара, глухой, низкий, сорванный, прорезал её: — Но ведь ты больше не назовешь это имя. Он выдохнул и рванул руку, освобождаясь. Пальцы Эртона соскользнули, оставляя кровавые следы на коже. Вестар сел прямо на каменный пол, стараясь выровнять дыхание. В голове продолжало отдаваться эхо: "Ксорларрин мёртв". Эхо, которое он поклялся не слушать. — В нашей группе нет студента из Дома Ксорларрин, — произнёс Вестар вслух, как заученную инкантацию. Вода стекала по его щекам, как пот — или слёзы, если бы он был еще способен на них. *** Постоялый двор находился в торговом квартале Мензоберранзана, где воздух всегда пах вином, редкими пряностями и выгодными сделками. Зал был украшен тонко, без вычурности, но дорого. Когда Олорена вошла, портье склонился в почтительном поклоне. — Вас ожидают, госпожа. Ожидают. Её губы едва заметно дрогнули в удовлетворённой улыбке. Она была уверена: всё под контролем. Если этот партнёр Джарлаксла действительно умеет слышать больше, чем произносится, тем лучше — пусть услышит то, что она сама выберет. Пусть уловит в её голосе уверенность, в каждом жесте — достоинство, в каждом взгляде — предложение, которое не отвергают. Портье провёл её по узкому коридору с коврами и светящимися сферами на стенах. У одной из дверей он остановился, склонил голову и постучал. Три коротких, один длинный — вероятно, знак частной аудиенции. Изнутри не раздалось ни звука, но спустя миг портье повернул ручку и распахнул дверь. — Прошу, госпожа. Олорена шагнула вперёд, и мир изменился. Мгновенно, без предупреждения, чужое присутствие скользнуло в сознание, как холодная рука. Её мысли вспыхнули и закружились, будто кто-то раскладывал их по полкам, копался как в картотеке. Она едва не замерла на пороге, и только многолетняя привычка сохранять достоинство удержала её от резкого вдоха. Олорена подняла подбородок чуть выше, чтобы никто — даже этот невидимый вторгшийся разум — не увидел слабости. Что за…? Она сделала второй шаг спокойно, словно ничего не произошло, но внутри всё звенело. Псионик? Здесь? Где, к бесам, Джарлаксл раздобыл псионика?! И в этот миг взгляд её упал на кресло у дальней стены. Высокий худощавый дроу с изящно длинными ногами, сложенными одна на другую, сидел в нем. Одежда без броских украшений была сшита из дорогих тонких тканей. Кожа цвета тёмного мрамора, волосы на висках собраны, концы их отброшены за плечи. На лице — ни тени выражения. Он не поднялся, не произнёс ни слова, лишь склонил голову, как делают те, кто не нуждается в представлениях. Что ж, он действительно слышит больше, чем сказано. Джарлаксл, ты, безусловно, умеешь удивлять. Олорена медленно выпрямила плечи и шагнула вперёд, скользя взглядом по комнате, словно ничего не произошло. — Значит, вот с кем меня просил говорить Джарлаксл. Дроу слегка кивнул. Его голос прозвучал тихо, будто он был слишком поглощен собственными мыслями: — Он предпочёл, чтобы вы говорили со мной. Для вас это несложно, правда? И Олорена ответила — с идеальной вежливостью, с ровным дыханием и тонкой улыбкой, которая не доходила до глаз: — Нет, — сказала она. — Совсем несложно, Киммуриэль Облодра.