Техническая поддержка Мордора

На сорок шестой день случилось чудо. Или, как сказала бы сама Асия, «Сломалась матрица, но в мою пользу». Тот же сплав. Те же удары. Те же крики Крагрима на фоне в стиле «ты бьёшь, как недопереплавленная курица». Всё шло по привычному сценарию... пока в один момент молот не ударил — и металл не пропел. Да-да. Не звякнул, не дзынькнул криво, а именно спел. Ноту — чистую, полную, как первый нормальный вдох после двух месяцев беготни с ангиной. Крагрим, который обычно смотрел на неё так, будто Асия — это сектантка, крадущая уголь у младенцев, замер. Подошёл. Осмотрел изделие. Поморщился по привычке,но ничего не сказал. Просто, уходя, чуть-чуть склонил голову. Настолько чуть-чуть, что будь здесь менее уставшая женщина, она бы и не заметила. Но для гнома — это была фактическая победа. Оркестр. Фейерверк из молотков и винтов. Вечером, у своей наковальни, Асия сидела, обмотав пальцы тряпками, с черновым прототипом на коленях. Грубым, неблестящим,но штамп вышел ровный, сплав держал, фаза заклинилась чётко. Металл больше не дрался — он принял форму. Она откинулась к стене, уставившись в потолок, исписанный рунами, которые за эти недели стали почти родными. Где-то за стенкой храпел Арман, доказывая, что даже льды Ангмара могут таять под звуки кузнечного ада. Молоты вокруг гремели, чужие, но впервые не враждебно. Просто — фон. Тяжёлый, упрямый, как и всё здесь. И как она сама. Асия сидела, прижав к себе свой первый настоящий штамп. Примитивный пока. Но — свой. Сделанный руками. Упертостью. Болью. Реальный. И в этом моменте, почти детском тепле под рёбрами, она вдруг поняла. Не просто как держать молот. А зачем. Потому что в каждом ударе, каждом ожоге, каждой капле пота — была её борьба. И её победа. Не над гномами. Не над Крагримом. Не над Сауроном. Над собой. Путь, который растянулся на сорок шесть долгих, вязких, тяжёлых дней, закончился здесь. В этом уголке кузни, где камень пах гарью и металлом, а стены гудели эхом победы, которое слышала только она. Асия провела ладонью по шероховатому металлу и криво усмехнулась: — Всё, — тихо сказала Асия в пустоту. — Я поняла. Видишь, Саурон, — пробормотала она, слишком тихо, чтобы её услышал кто-то, кроме тёмного камня, — ты можешь ломать, давить, ставить печати, строить свои гениальные планы и грозить всеми кругами ада... А я всё равно найду свой путь. Даже если для этого придётся заново изобрести фазовый переход. Она усмехнулась уголком рта, глядя на потолок, весь в выдолбленных рунах. Уточнять вслух, что направление для этого героического марш-броска в общем-то тоже задал сам Владыка, ей как-то особенно не хотелось. Много чести. Ещё подумает, что гордиться надо. Спасибо ему, конечно, за волшебный пинок под зад. Благодарность на уровне «приятного сотрясения мозга в подарок». Но весь остальной путь — шаг за шагом, шрам за шрамом — она всё равно прошла сама. И пройдёт дальше. По-своему. Не для него. Не для плана. Не для какого-то великого порядка. А просто потому, что мама, походу, рожала её не для великих идей и чужих завоеваний, а для того, чтобы упрямо ковать своё — молотом, потом и голыми руками, если понадобится.

***

Асия стояла у наковальни с видом «я тут главный технолог», подпирая её как старого врага, которого наконец-то научилась бить не от злости, а с расчётом. Руки в тряпках — серых от пыли, тёмных от крови. Спина ныла, ноги подкашивались, пальцы гудели, как перегретые шестерёнки. В руках — молот. В глазах — усталость, упрямство и мелкая ехидная искра, с какой обычно выигрывают в карты. На последних нервах. Вокруг было странно тихо. Даже гул кузни казался приглушённым, будто воздух решил взять перекур и не мешать. Металл больше не сопротивлялся. Он отзывался — звенел в такт, слушал. Не покорился, но перестал огрызаться. После дней, часов, тысячи ошибок — он признал её. Или хотя бы допустил к переговорам. Молот взлетал и опускался с лёгкостью, что приходит не от силы — от того, что больше не страшно проиграть. Крагрим стоял рядом, сложив руки на груди, с лицом ледяной нейтральности, статуи на его фоне казались чересчур эмоциональными. Никаких бурных эмоций — разве что моргал пореже обычного. Для гнома это вообще было сродни овациям стоя. Он смотрел на неё, как смотрят на свежекованную балку: вроде стоит ровно, вроде держит нагрузку, но подпрыгивать от радости всё равно рано — вдруг что ещё треснет. Как будто старый гном внутри него, которому когда-то самому вбивали в руки молот, встал и, ворча, выдал: «Ну ладно, справилась, соплячка». Асия улыбнулась краешком рта, не показывая зубов. Для гномов она останется чем-то вроде землетрясения в гончарной мастерской: шумно, непонятно, но иногда полезно. И всё-таки, когда Крагрим подошёл к стене и снял оттуда один из своих молотов — не музейный экспонат, а настоящий — у неё в груди что-то щёлкнуло. Выбрал один и молча вложил ей его в руки. Молот был тяжёлым, как обещание, и таким живым, будто в нём билось сердце горной жилы: — Это мой знак, — сказал он хрипло. — Теперь ты одна из тех, кто может ковырять этот мир не хуже меня. Не каждому я отдавал. За столетие — двоим. Один погиб. Ты — вторая. Постарайся пережить По-гномьи скромно. Почти ласково, если знать, что ласка у Крагрима выражалась через формат «не убил — значит, любит». Асия посмотрела на молот, как на первую премию в жизни: вроде приятно, но теперь ещё придётся доказывать, что дали не зря. Она приняла его обеими руками, чувствуя его вес не только в костях, но и где-то глубже — там, где обычно сидели всё её упрямство и вера в то, что железо глупее человека. — Спасибо, Крагрим, — тихо сказала она, сдерживая идиотскую улыбку гордости. — Постараюсь никого им не убить. Первое время. Гном хмыкнул, то ли в знак согласия, то ли потому что у него, как у всех приличных старых мастеров, на любой эмоциональный случай был один универсальный звук. Возможно, это был даже намёк на гордость. По гномьим меркам — чистое «Обнимаю, родная, держи пирожок». — Молот в руках — это ещё не победа, — бросил он на прощание. — Победа — это что ты им сделаешь. Он ушёл, оставив её одну посреди гулкой кузни, оставляя за собой шлейф лёгкого дымка и необъяснимого, но довольно мощного одобрения. Одна на один с молотом, усталостью и таким странным, новым чувством внутри, что его даже хотелось потрогать пальцами, чтобы убедиться — не галлюцинации ли посетили её. Асия осталась с молотом в руках, с руками в мозолях, мозолями на легком ощущении внутри — как будто только что слезла с очень большого, очень ломаного велосипеда и поняла: стоять всё-таки можно. Она села у своей наковальни, привалившись к стене, уставившись в потолок, выдолбленный веками гномьего упорства, исполосованный древними рунами. Раньше она думала, что руны — это символ силы. Теперь понимала: это просто чужие зарубки на стене. История труда. И боли. И побед. В груди дрогнула знакомая вибрация — будто кто-то, не выдержав, начал стучать по внутренней стенке. Требовательно, как долгожданный инспектор. Асия закатила глаза, но всё-таки улыбнулась краешком губ — ну, как иначе, когда связь работает надёжнее почты России. Провела рукой по колену, стряхивая пыль, и мысленно ответила ласково, как будто за много лет впервые разрешила себе быть: «Ещё чуть-чуть. Я почти. Просто… посиди со мной, ладно?» Где-то далеко, в одном из шатров Восточного лагеря, Саурон закрыл глаза. Печать звенела под кожей, как идеально откалиброванный колокол. Он закрыл карту, сел ближе к огню. Просто сидел. Рядом, удерживая через Печать невыразимую связь, как руку на плече в момент, когда ни одному из них не нужно ни слова, ни плана, ни даже объяснения. Молча, на расстоянии, но вместе. Впервые за долгое время он ждал кого-то. Не по расчёту. По уважению. Потому что сегодня она прошла что-то важнее покорности. И прошла сама.

***

Асия сидела в карете, наскоро обитой чем-то, что в лучшие времена, возможно, считалось кожей, а теперь напоминало о непрошедшем ТО. Она уже морально настроилась на долгий путь, судорожно пытаясь уместить своё недоумение от происходящего в три с половиной мешка и одну авоську. За окном ещё раздавался грохот молота, скрип тисков и свист перегретого металла — музыка кузни, которая за эти недели стала ей почти родной. Крагрим, вечный как сама скала, подошёл к ней, всё такой же суровый, будто сейчас собирался либо дать наставление, либо устроить последнее прощание, в стиле «пойду закопаюсь под ближайшую гору». Она знала этот взгляд. «Сейчас будет философия тяжёлого металла», — мысленно перекрестилась Асия. Он произнёс что-то привычно краткое, что-то, что в нормальном переводе с гномьего означало: «Не облажайся, девка». Она подняла бровь: — Если ты захочешь ещё и металлом разговаривать, — усмехнулась Асия, облокачиваясь на дверцу кареты, — я готова. Но для начала мне стоит пару раз приложить молотом по собственному лбу. Для закалки. Ты же это так называл? Крагрим покачал головой. Его огромная фигура всё ещё маячила на фоне дымной кузницы, как живой упрёк всем, кто считал, что мастерство можно выучить по книжкам за выходные. Выглядел он так, будто бы всерьёз раздумывал: «Не оставить ли её себе, чисто ради эксперимента?». Потом, конечно, вспомнил о головной боли, связанной с этим, и тяжело вздохнул: — Всё, что ты создаёшь, становится частью тебя, — буркнул он. — Так что будь готова быть не только мастером, но и частью железа. А если не выйдет — у меня есть парочка надёжных камней. Пришлю один тебе в лоб. Асия хмыкнула: — Ладно, Крагрим, — улыбнулась она, забираясь в карету с грацией бывалого кузнеца после трёх ночей без сна, — твоя мудрость останется со мной надолго. Как шрамы, как этот молот... и как травма от знакомства с вашими похлёбками. Она махнула ему рукой, полунасмешливо, полусерьёзно. Колёса скрипнули, карета тронулась, забирая её прочь от кузницы, где она оставила кусочек себя, выжженный огнём, выкованный потом и наточенный злостью. Крагрим остался стоять там, как вечная часть ландшафта. И даже когда проход в горы  скрылся из виду, Асия знала: он всё ещё там, смотрит им вслед и, наверное, ворчит себе под нос что-то вроде: «Ну, хоть одна не совсем безнадёжная». Она откинулась на жёсткую спинку кареты, глядя, как за окном мелькают последние огоньки их заставы, и мысленно пообещала себе: сюда больше – ни ногой. Максимум – открытки по праздникам. Карета тряслась так, что зубы клацали в такт каждому ухабу, а задница начала понимать всю прелесть кузнечного горна — там хотя бы сидеть было комфортнее. Асия устроилась как могла, подложив под пояс свернутый плащ, и мрачно оглядела своё новое «царственное ложе». Дверца скрипела, обивка пахла стариной и чем-то подозрительно горелым. В общем, комфорт уровня «заплати за люкс, получи тюрьму строгого режима». «Ну, зато не пешком, — подумала она, разглядывая потолок, на котором кто-то явно пытался процарапать послание потомкам. — Прогресс. Великий рывок вперёд, ага. А потом прямо в объятия Владыки, чтобы он снова мог лепить из меня шестерёнку по своему великому плану». Карета подпрыгнула на особенно добротной кочке, и Асия, ругнувшись сквозь зубы, попыталась поймать равновесие, ухватившись за что-то вроде поручня. Дорога тянулась вдаль — серая, пыльная, такая, что сама не знала, куда идёт. И где-то там, впереди, её ждала та самая точка невозврата, откуда не уйти просто так, махнув рукой. Она провела ладонью по пальцам — натруженным, покрытым мелкими мозолями. Эти руки умели теперь не только держать молот, но и слышать металл. Слышать огонь. Слышать саму себя. Тоска подползала медленно. Сначала незаметно — как комар в июньскую ночь: вроде всё в порядке, а потом БАЦ — и ты уже планируешь убийство. Она сжалась в углу кареты, неожиданно вспомнив, что прошло больше двух месяцев с момента, когда они виделись последний раз. И где-то там, на дне этой тоски, тихонько, лениво, как кот, переворачиваясь на другой бок, зашевелилась Печать. Не так, чтобы сразу в боевую тревогу — просто... напомнила о себе. Как будто где-то за горизонтом кто-то вспомнил про неё. Просто... подумал. «Ну что, Владыка, — кисло подумала Асия, — сауронишь там по-маленьку? Тоскуешь? Или просто решил проверить, не сбежала ли твоя непослушная шестерёнка с кузнечным образованием?». Она ткнула Печать мысленно, как пальцем в спящего хищника. Печать ответила ровно одним ощущением: «Я здесь. И ты тоже здесь. И пока так и будет». Без эмоций. Без угроз. Даже без наезда в стиле "смерть, хаос, зима близко". Просто сухой, непреложный факт, как холод каретных сидений. Асия зарылась глубже в плащ и фыркнула про себя: — Ну, отлично. Владычествует. Я тоже, значит, здесь, вся из себя железная леди в броневике уныния. Едем. Радуемся жизни. Карета подпрыгнула на яме так, что она едва не вмазалась лбом в стенку. «И если ты меня видишь, великий стратег, знай: следующая яма — твоя заслуга лично», — мрачно добавила она мысленно. И, как водится в лучших традициях жанра, яма была. Не просто яма. Ямище. Такое, что в неё можно было бы поставить карету целиком, а сверху прикрыть доской и выдать за новый пункт обороны. Карета влетела в нее всей своей печалью, взвизгнула осями и взлетела, как цирковой медведь на льду. Асия, не будучи вором, акробатом или элитным солдатом, тем не менее выполнила на месте сальто — на одном только сарказме и рефлексах. — Твою же Печать, Саурон. Шуткуй в меру, что ли, — выдохнула она, приземляясь обратно на сиденье с такой грацией, что сама бы себе влепила штраф за нецензурную посадку. Сопровождающий орк на козлах кашлянул так, что было ясно: он слышал. И запомнил. И, скорее всего, потом ещё и передаст по инстанции. Асия зарылась обратно в плащ, гордо сделав вид, что так и было задумано. Типа это её фирменная техника «проверки кареты на устойчивость к гневу высших сил». Колёса продолжали стучать по камням, будто вторя её мыслям. Где-то впереди шумели спутники — переговаривались, спорили, шутили. Кто-то ругался на темп, кто-то ныл о дороге, кто-то орал песню про пиво и плохую судьбу так, что уши хотелось свернуть в трубочку. Карета бодро взлетела на очередной колдобине, и Асия едва не приложилась затылком об потолок. Она только зло прищурилась, перехватывая баланс. «Саурон, роднуля. Если ты где-то смотришь — знай: твои ямы работают лучше, чем твои дипломатические ноты, — подумала она, устраиваясь поудобнее. Мелькнула ещё одна мысль — непрошеная, как сквозняк в тронном зале. — Как скоро мы встретимся?» Слишком скоро, чтобы как следует отдышаться. Слишком нескоро, чтобы не начать этого ждать. Асия поморщилась, словно кто-то чужой залез в её голову без разрешения. Нет, скучать по нему она не собиралась. Она просто шла туда, где всегда заканчивались все её дороги: в точку столкновения с тем, кого проще ненавидеть, чем забыть. Карета вздрогнула еще раз — так, что скрипнуло всё живое дерево в обшивке. «Держись, великий Владыка. Я выехала — вся в огне, вся в металле, с новым молотом и тем же характером. Решай, что с этим делать». Асия прикрыла глаза, улыбнувшись уголком губ. И впервые за долгое время — не боялась встречи. Саурон звал. Слишком отчётливо, слишком настойчиво. Она знала: он ждал. Не мог не ждать. Даже если сам этого не признавал.