Техническая поддержка Мордора

И где-то за слоями камня, в тишине, что держалась веками, вспыхнуло чувство. Отклик. Такой яркий, такой хищно живой, что даже воздух вокруг Саурона словно на миг согнулся. Печать пульсировала, как рана, но в этом пульсе — не подчинение. Живое сопротивление. Словно кто-то внутри резко оттолкнул руку, требуя не власти, а признания. Саурон застыл в мгновении ощущения. Губы не шевелились. Глаза — неподвижны. Но в глубине, под обликом Ученика, под слоями воли, структуры, доминирования — что-то отозвалось. Он чувствовал: как в ней бушует жар; как каждое слово, вырвавшееся наружу, не было вызовом, а доказательством: она — своя, цельная, неискажённая; как её пламя, вместо того чтобы служить ему, светится вопреки. И это... не злило. Это пленяло. Саурон не сказал ни слова. Только медленно провёл пальцами по браслету, будто проверяя: реален ли момент. Тело не дрогнуло, но в глубине — вспомнилось забытое. Саурон собирал людей. Подчинял. Переламывал и ковал заново. Но ни один из них не пульсировал так. Не вспыхивал с такой отчаянной ясностью: «я есть, несмотря на тебя». И в этом — напоминание: всё, что не создано им, может быть сильнее его, потому что живёт само. Он не почувствовал страха. Ни капли. Но... Он чувствовал её. Целиком. До последней искры. И не захотел это гасить. Рывок. Вспышку. Как если бы она выдохнула прямо в него — жарко, зло, с железом на языке. Боль, ярость, отвращение. Живое. Саурон замер, будто что-то обрушилось прямо сквозь структуру, оставив вмятину. Его пальцы сжались на подлокотнике до сухого, точного треска металла, как если бы кольцо поддалось под нажим. Под кожей пошёл жар — не от магии. От тела. Слишком человеческий. Она ругалась. Швырялась словами, как молотом. За то, что он назвал её своей. За то, что осмелился. За то, что присвоил. Она рвалась,как зверь. Как женщина, которая умеет ненавидеть по-настоящему. Он слышал каждое слово — не в ушах, в животе. Где сжалось. Где отозвалось. Владыка хотел её сейчас. Как плоть. Как сопротивление. Как тёплое, злое, хищное существо, которое плюёт на его власть — и всё равно держится в его руке. Он чувствовал, как тяжелеет дыхание. Как напряжение медленно спускается по позвоночнику. Внутри — глухо, туго — отозвался голод. Не магический. Мужской. От которого не спасают ни разум, ни бессмертие. Холод в груди остался, но в нём теперь плавился жар. И даже сам воздух, казалось, натянулся. Саурон просто закрыл глаза и позволил себе ещё секунду ощущать. Её. Целиком. Пока она орёт. Пока проклинает. Пока дышит — и значит, остаётся.

***

Асия сидела, уставившись в танцующие языки пламени, и чувствовала, как огонь отражается в глазах — слишком живо, слишком ярко для состояния, когда хочется быть просто ветошью на ветру. Печать, до этого гордо игнорировавшая все её попытки "позвать диспетчера", наконец, пошевелилась — как кот, лениво растянувшийся после обеда. От неё не пришло ни силы, ни предупреждения. Только ехидное, сухое ощущение: «Ну, устроила ты тут концерт. Молодец». Асия зло стиснула зубы: — Спасибо за поддержку, титулованный мудила с Печатью, — процедила она одними губами, прикладывая ледяную тряпку к ноющей ноге. — Женщина твоя. Ха! Я своя собственная, понял?! Костры потрескивали. Люди переговаривались глухо, понуро. Где-то в центре стоянки Гендальф обсуждал с кем-то план дальнейшего пути, а может — план её распятия на моральной доске почёта. Эльфы двигались, как тени, дунэдайн сверялись с картами. И только она одна сидела в этом углу, связанная, чужая, будто не человек, а просто странная ошибка в тканях мира. «Ну, зато я теперь официально уникальная, — устало подумала Асия, откидываясь к шершавому стволу. — Уникальная, истеричная, злорадная и благоухающая мазями неизвестного происхождения». Асия уже всерьёз подумывала забить на всё — на костры, на тревожные взгляды, на Печать, которая вела себя, как обиженный ребёнок в углу и просто заснуть сидя, когда поймала себя на странном ощущении. Таком... слегка тревожном. Открыла один глаз. Потом второй. Потом оба, потому что первый отказывался верить. Её охранник — один из дунэдайн, рослый, с лицом, которое, судя по всему, последний раз встречалось с мылом при коронации Элессара, сидел рядом, так, что его сапог почти касался её бедра. Прямо положить не решился, но был в опасной стадии «вот ещё полсекунды — и...». Глаза у него были... интересные. В том смысле, что в одном плескалась обида на весь мир, а в другом — туповатый интерес, который обычно предшествует каким-нибудь гениальным репликам вроде «А что, ты реально из Мордора?» или «Дашь потрогать Печать?» Асия медленно, очень медленно убрала тряпку с ноги, как дипломат убирает ядерный чемоданчик подальше от обезьяны с гранатой. И таким же движением чуть отодвинулась. Миллиметров на пять. Но в этом пяти миллиметрах была сосредоточена вся её глубокая философия. Охранник фыркнул, почесал щетинистую щёку, как бы невзначай, и ещё чуть-чуть сдвинулся к ней. Рядом воздух стал гуще. И тупее. Асия мысленно подняла глаза к небу, где, судя по всему, Валар устроили перекур и наблюдали за этой трагикомедией в стиле "страдания средней инженерной единицы". — Ну что, — раздался голос с легкой усмешкой, — гляжу, не просто пленница. Та самая женщина Ученика Саурона… Или самого Саурона? — он прищурился, едко и противно. Походу, в этом лагере маленький секрет Владыки был давно раскрыт благодаря Гендальфу: — Столько слухов. А обычная баба. Ни какая-нибудь легендарная красавица, — он потянулся рукой к ее лицу.  Асия смотрела на него, не моргая. Время, кажется, замедлилось, склеиваясь в густую, удушливую каплю. И когда его пальцы почти коснулись её лица, она резко подалась вперед, будто бы хотела укусить. Побитая челюсть больно хрустнула, зуб, из тех, кто собирался сломаться после экзекуции сделал последнее предупреждение. Дунэдайн руку убрал.  Медленно. Очень-очень неприятно. — Ты о послании? — лениво протянула она. — Не верь всему, что пишут кровью из птиц. — Не будь такой дерзкой, — усмехнулся охранник. — Если он назвал тебя своей женщиной, может, ты и вправду у него… хм… служишь не только днем? — Знаешь, — сказала она, голосом, в котором вдруг не осталось ни грамма усталости или страха, — у Саурона есть одна интересная привычка, — охранник замер, сбитый с толку. Асия чуть наклонилась вперёд, будто вот-вот должна была поведать тайну. Голос перешел на шепот: — Он очень любит... коллекционировать уродов. Но только в расчленённом виде, — прошептала она с ледяной ласковостью. Мужчина заржал, максимально мерзко и неприятно. Запах пота, кожи и какого-то дешёвого зелья ударил в нос. Асия слегка отстранилась, но сохраняла лицо. — Не стесняйся, времени у нас много, — продолжал он, поглаживая ремень пальцами, словно взвешивая цену наглости. — Можешь потренироваться. Вдруг ему понравится, когда вернёт тебя обратно. Или скажи… как хорошо ты ему сосёшь? — Хочешь, когда он придёт, я замолвлю за тебя словечко? — проговорила она, чуть склонив голову, глядя ему в глаза. — Ты ему отсосёшь, а он сделает сравнительный анализ. — Саурона здесь нет, а ты — есть, — у охранника дёрнулся уголок губ в ухмылке. Его лицо склонилось ближе, рука потянулась к её затылку, словно он уже решил, что победил. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — и именно в этот момент Асия, без предупреждения, без разгона, с точностью кузнечного молота, врезала ему лбом в нос. Хруст был отличный. Такой, знаете, катарсический: будто мир на мгновение стал чуть правильнее. Охранник завыл, схватился за лицо, покачнулся, кровь хлынула ручьём. Зуб — её зуб — не выдержал этого торжества справедливости, предательски отвалился. Асия сплюнула предателя с остатками крови, посмотрела на валяющийся зуб и лениво, почти вежливо добавила: — Вопросы есть? В её голосе — только холодная, смертельно уставшая уверенность. Та самая, что приходит, когда понимаешь: стоматологов в этой части Средиземья не завезли, а жизнь, похоже, будет устраивать приёмы без анестезии. Она даже не попыталась встать или освободиться — сидела на земле, связанная, глядя снизу вверх, как волк, которого загнали в угол, но который всё ещё помнил, как пользоваться зубами. Лагерь заворочался. Кто-то вскочил. Несколько дунэдайн бросились к ней и к её несостоявшемуся насильнику. Один схватил Асию за плечи, вжимая в землю. Другие обступили охранника, который теперь захлёбывался собственной кровью и жалкими ругательствами, как ребёнок, не справившийся с новой игрушкой. — Я... я пошутил, — пробормотал он, когда его наконец отпустили. К его чести, намерений он не скрыл. — Забавно, — отозвалась Асия глухо, с тем спокойствием, которое пахло сталью. — Хочешь, я передам Саурону твою шутку? А потом посчитаем, сколько пальцев тебе останется для новых анекдотов. И позволила себя схватить. Пока. Асия ни на секунду не сомневалась: где-то там, за кострами и дымом, в своём ледяном чертоге расчетов, Саурон уже знает всё. Не только имя этого кретина, но и сколько раз тот за последний месяц чесал своё мелкое тщеславие перед зеркалом. И когда он придёт — а он придёт, в этом даже звёзды не сомневались, устало мигая над лагерем — охраннику устроят разбор полётов такой глубины, что археологи будут плакать от зависти. Причём не за попытку. Даже не за дерзость. А за сам факт того, что в его туповатой голове мелькнула мысль: прикоснуться. И в этом знании было что-то... странно тёплое. Почти как кружка чая в ледяной степи. Злорадство, аккуратно завернутое в усталость. Подарок для той части её, что всё ещё помнила: за каждую мысль против воли Владыки мир выставлял счёт. С процентами.