Техническая поддержка Мордора

Трава под щекой оказалась подозрительно колкой, как и вся ситуация, в которой Асия снова оказалась. Её швырнули на землю у подножия небольшого лагеря, где посреди обожжённого круга стоял седовласый старик с посохом. Он держался, будто весь мир вращался вокруг него по старой привычке. За его спиной с интересом глазели на происходящее несколько молодых людей с лицами будущих героев, молчаливый харадримец с насторожённым взглядом и, конечно, один обязательный эльф — с выражением вечного снисходительного разочарования. — Кто ты, дитя сумерек, что ступила на тропу света? — произнёс он тихо, но голос его был тяжёл, как ветер в старых горах. — Взгляд у тебя мутный, дыхание сдержано. Я чую на тебе перо Тьмы — след, что врезан в судьбу. Он встал ровно, с посохом. Асия приподнялась, щурясь, и отряхнула лоб от грязи. Посмотрела снизу вверх, медленно, с деловитым раздражением: — Асия. Инженер. Еду с дипломной практики по металлургии, — бодро сообщила она, стараясь дышать ровнее. — Гномы, шлак, угарный газ, всё, как полагается в приличных местах. — Значит, это тебя Саурон отправил учиться к кованым мастерам глубин? — сурово спросил Гэндальф, и посох его чуть дрогнул в руке. — Его Печать горит на тебе, как клеймо в безлунную ночь. Асия заморгала: — Не-а. Мимо проходила. Пирожков купить. Ну и кузню заодно взорвать. Пустите, дядя, по-хорошему, пока мы тут все не пострадали. Среди учеников кто-то всхрапнул, но осёкся под тяжестью взгляда мага. Гэндальф чуть склонился, опираясь на посох: — Великая птица из чёрных земель... И ты всё ещё находишь силы шутить, когда небо впереди тёмное, как зола, — он вздохнул, чуть склонив голову. — Ты пришла не туда, где ждут. Но, возможно, туда, где поймут. Если не поздно. — Да нет, вы не поняли, — усердно пыталась она изобразить чистосердечность, на которую была способна разве что женщина, пережившая Владыку, гномов и пару черепно-мозговых унижений. — Мы с этим Сауроном вашим вообще не знакомы. Может, он бухгалтер? Налоговый инспектор? — Гэндальф молчал. Асия широко развела руками. — Послушайте, я вообще-то жертва. Меня в лесу поймали, избили, притащили сюда! Без шапки! А теперь на меня смотрит маг в белом, как будто я его любимого грифона поджарила. Я требую чай, плед и адвоката. Желательно тёплого. Повисло гнетущее молчание. Даже эльф слегка склонил голову, будто не веря своим острым ушам. Гэндальф вздохнул — тяжело, как человек, на чьи плечи положили ещё одно бремя в битве, где итак мало света: — Что ж, дитя, — произнёс он, — быть может, в тебе ещё теплится искра надежды. Но запомни: игра словами не сокроет от судьбы тех, кто стоит на границе двух миров. Берегись: ибо усмешка твоя может обернуться криком в час, когда тени падут на сердце. Асия натянуто улыбнулась: — Тогда надеюсь, у вас тут хотя бы кормят нормально. Без орочьего фарша в приправе. А то я на него, знаете ли, аллергия. Гэндальф изучал её: пристально, медленно, словно читал книгу, страницы которой давно порвались и были списаны двумя разными почерками. Его взгляд был тяжелым, скорбным, как у того, кто видит далеко вперёд, но изменить ничего не может: — Я вижу в тебе многое, — тихо сказал он. — Кровь твоя — людская. Но в сердце твоём живёт иное пламя: пришедшее из иных миров, что не знают ни звёзд Арды, ни ветров её морей. Ты не отсюда, странница. — Да что ж вы все такие проницательные? Что, у меня на лбу мигает вывеска: «Туристка межреальности. Не кормить. Поить осторожно»? — Асия закатила глаза и всплеснула руками, но Гендальф лишь смотрел. Выжидал. — Ну да, — буркнула она наконец, сдаваясь. — Не из здешних. Сломала пространственно-временной континуум! А теперь, если вы тут такие ушлые, может, телепортнёте меня обратно? Там вообще-то уютно: отопление, кофе... прокладки! — всё, что делает жизнь достойной. А не вот это вот всё, — она с выразительным вздохом махнула в сторону леса, словно показывала неудачный номер в очень странном Airbnb. Гэндальф вдруг коротко усмехнулся. Смех был старым, добрым, но всё равно ощущалось, что он смеётся так, как смеются те, кто пережил падение королей и восстание миров. У Асии уже был какой-никакой опыт. Саурон, когда был Саэль, пару раз тоже смеялся — Закир потом сутки откачивали валерьянкой. — Много слов. Много щита вокруг сердца, дитя. Ты колешься, как ёж, потревоженный светом дня. Но знай: твоё появление — не прихоть судьбы и не проделка Тьмы. Здесь ты не случайна, — он обернулся к своим спутникам, и голос его, хотя и остался ровным, обрёл ту тяжесть, от которой редко ослушаются даже самые упрямые. — Свяжите её. Но мягко, как берут в ладони раненую птицу. И не спускайте глаз. — Простите, что?! — возмутилась Асия и резко дёрнулась, но тут же почувствовала, как к её запястьям цепко, но не грубо потянулись руки. — А как же свобода личности? Как же права человека?! Вы вообще слышали про такую штуку, как презумпция невиновности?! Гэндальф, отступая в сторону, произнёс, словно вынося приговор: — Добро редко приходит с цветами и речами. Чаще — с верёвкой и испытанием. Так было испокон веков. — Ну конечно, — пробормотала Асия сквозь зубы, пока один из учеников, краснея, старался связать её аккуратно, но надёжно. — В следующий раз — никаких лесов. Только маршрутки. И никаких волшебников с комплексом старшего Бога. Мне одного хватает.

***

Гэндальф стоял, словно древний дуб среди затянувшейся бури — высокий, жёсткий, будто высеченный из камня, с посохом, в который будто вплелась сама история Средиземья. Мантия его была пропитана дымом, дождями и давними спорами с упрямыми королями, а лицо — исчерченное временем и заботами — походило на старую карту, где за каждой складкой скрывается непройденная тропа. В его морщинах, казалось, могла бы и правда поселиться гномья семья — при условии, что не будет шуметь. Рядом стоял Келарвен — дунэдайн, как их ещё помнили на Севере: высокий, угрюмый, с лицом, заросшим щетиной, как поле — колючим кустарником. Волк в человеке, усталый от зим и живой из необходимости. Меч — не церемониальный, рабочий, с зазубринами. Говорил мало, но взгляд у него был такой, что мхи в округе, будь у них выбор, перекатились бы подальше. Они переговаривались вполголоса. Не из-за тайны — из-за привычки. Асия лежала метрах в десяти, делая вид, что увлечена мхом и боялась пропустить каждое слово. Лес тянул звук, как струна. Она не поднимала головы. Только слушала — медленно, напряжённо, с вниманием, которое появляется у человека, подозревающего, что разговор касается его, но не уверенного, на чём именно повисла чья-то судьба: — Её охранял Назгул. Жирновато для девки, пусть и с Печатью его Воли, — тихо сказал Келарвен, будто каждое слово отдавалось у него в гортани занозой. Он скривился, словно проглотил не аргумент, а живого паука с характером. — Кстати... где он? Он оглянулся через плечо, глаза прищурены, рука всё ещё лежала на эфесе. Движения были ленивыми, но небрежности в них не было ни капли. Это был воин, который привык жить в тени подозрений. Гэндальф качнул головой чуть заметно, будто раздумывая, не добавить ли к этому жесту ещё пару веков молчания: — Скрылся. Или ушёл звать иные силы на помощь, — проговорил он, голосом, в котором слишком много опыта, чтобы быть удивлённым. — Так или иначе — знак дурной. Назгул этот был Арман. Главный Стратег. Тот, что является отражением вектора мысли Темного Владыки. Но он отправил её в одиночку, — задумчиво добавил маг. Порыв ветра шевельнул подол его мантии. В кронах что-то зашептало — не слова, а эхо чужих решений, и слишком давних ходов на доске, чей формат никто уже не помнил. — Может, она просто пешка? —задумался Келарвен, качнув подбородком в сторону Асии. — Но ты говоришь, Печать... Быть может, она... ну, та девица из слухов? Новая королева. В их шахматах сложно понять, кто кем играет. Он говорил глухо, словно не хотел признавать, что в эту партию их уже втянули, причём без права отказа. Пальцы слегка сжались на рукояти меча, как будто он хотел что-то перерезать — не верёвку, а расклад. Гэндальф посмотрел в ту же сторону, на фигуру, притворяющуюся частью ландшафта. И голос его стал ниже, задумчивее: — На ней — Печать. Это не метка рабы, это признак высокого ранга в их иерархии. Нет… Как Кольцо владеет рукой носящего, так и эта Печать — её духом. Не просто знак. Зачем она Саурону? В Назгул ее не посвятили, она не стала его жалким подобием, как Тень. Что она такое? — он говорил медленно, не имея права ошибиться даже в нюансе. Келарвен метнул на Асию быстрый взгляд. Взгляд разведчика, привыкшего видеть в лицах больше, чем они хотели бы выдать. Помолчал, чуть прищурился: — Я шёл по следу, ожидая увидеть ещё одну сломанную — очередную оболочку с отметкой Тьмы. А нашёл… нечто странное. Необработанное. Грубое. Но с внутренним сплавом, из которого куют не оружие. Людей, — задумчиво проговорил Гендальф. Келарвен скептически фыркнул: — Ты видишь глубже, старик. Но иногда пыль — это просто пыль. Гэндальф не спорил. Только чуть склонил голову, глядя на Асию, как смотрят на вещь, в которой неожиданно обнаружился смысл. Келарвен явно не разделял его оптимизма, но не особенно желал спорить, быть может потому что понимал, что маг видит больше, чем скромный следопыт: — Не выглядит она ни узницей, ни владычицей, — хмыкнул он. — Скорее беглянкой. Или, хуже того — той, кто пока не понял, что бежит. Гэндальф усмехнулся — коротко, без радости. На лице промелькнула знакомая тень, которую он носил с тех пор, как перестал верить в чёткие границы между светом и тьмой: — Быть может. В ней нет смирения раба. И нет тишины Тени. Она дерзкая и потому ещё не потеряна. Он говорил это почти не как утверждение — как шанс. Маленький, зыбкий, но всё ещё живой. Келарвен отвёл взгляд, тень на лице сделалась жёстче: — Но на ней уже метка, — глухо возразил он. — А метка — это приговор. Гэндальф стоял, глядя куда-то за деревья, туда, где лес сжимался в тени, словно и сам был не уверен, хочет ли впустить этих двоих: — Иногда, — сказал он тихо, — метка лишь вопрос. Ответ зависит от того, кто осмелится его искать. Но люди ныне хотят уверенности, а не вопросов, — он перевёл взгляд на Асию, спокойный, почти печальный. — Народ готов с радостью сжечь того, кто посмеет быть иным. Её можно казнить. Показательно. Там, где охотно верят в ведьм и проклятых. Пусть будет это уроком и знаком: мы не дрожим в страхе перед Тенью. — Жаль, что Элессар отвернулся от нас, — глухо произнёс Келарвен. — А теперь... Саурон ведёт игру лучше. Гендальф медленно кивнул, и в его взгляде вспыхнула осторожная, едва уловимая сталь: — Саурон ныне хитёр. Сменил себе личину, оброс легендами. Но время перемен уже на крыльях ветра. И ещё не решено, чьё будет последнее слово. Келарвен только раскрыл рот, собираясь что-то добавить, как небо над поляной вдруг вздрогнуло. Лес стих, воздух натянулся и в следующее мгновение из серого марева буквально рухнула птица. Огромная. Чёрная. Слишком тяжёлая для полёта и слишком целенаправленная для падения. Она впечаталась в землю с глухим, сочным шлепком, взметнув перья и комья мха, распластав крылья в позе поражения, достойной античной трагедии. Одно крыло откинулось в сторону, второе — подломилось, как сломанная балка. Глаза — закатились вверх с театральной обречённостью, что любой деревенский воробей умер бы от зависти и захлопал бы лапками в знак признания. С неба медленно сползло перо — длинное, чёрное, как мысли орочьего казначея перед инвентаризацией. Оно вяло закружилось и легло у ног Гэндальфа, будто поставило точку в неизвестной фразе. Келарвен, с достоинством человека, пережившего странности и похуже, отступил на шаг. Рукоять меча лёгко заскользила под пальцами: — Это... почта? — осторожно предположил он, не сводя взгляда с птицы. Гэндальф уже смотрел на тело — крупное, чешуйчатое по лапам, с иссечёнными перьями и грудной клеткой, из которой растекалась кровь. Не алая — густая, масляная, почти чёрная, она выползала из раны и стекала в траву, как чернила по пергаменту. Но трава не впитывала. Кровь завивалась, ползла, словно подчиняясь чьей-то воле. И тут лужа начала писать. Сначала медленно, затем с пугающей точностью, чёрная вязь сформировалась в буквы. Символы были чужими, но смысл — слишком понятным. Гэндальф прочёл их вслух. Голос, обычно глубокий и ровный, стал на миг резким, как треск далёкого грома, то катится по горам: «Ты украл мою женщину. Ты даешь мне повод уничтожить тебя быстрее, чем я планировал». Поляна на мгновение замерла. Даже лес, казалось, задумался: вмешиваться в это безумие или тихо отползти куда подальше. Келарвен присвистнул: — Надо признать, легенда про гномов звучала более правдоподобно. Гендальф стоял неподвижно, словно ветры столетий терзали его седой плащ. Его взгляд был тяжёлым и вдумчивым. Буквы на земле уже начинали расползаться и исчезать, как плохое предзнаменование, ставшее частью пыли. — Саурон... играет в эмоции, — произнёс он наконец, будто взвешивая сами камни земли своими словами. — Это... непривычно. Он провёл пальцами по посоху, как старик, гладящий шрам, который помнит, откуда. Древесина, тёплая и гладкая от лет и ветров, отзывалась тихим, почти неуловимым вибрацией. В ней жила тень лесов, что были до времён, до хроник, до самих имён. Гэндальф прикрыл глаза и мысленно продолжил, медленно, тяжело, как прокладывают путь по зыбкой почве: «Это она. Та, о ком пока не сложены песни, но уже рождаются страхи. Та, чьё существование тревожит даже Валар. Саурон — гордый, выстроенный из Воли, из слова, из структуры — склоняется к чувству. Не к прихоти, не к похоти. К тому, что он сам считал ошибкой в других. Он начал отклоняться. А это значит — уже возможно нечто новое. И если её уничтожить — исчезнет не только она. Может, исчезнет и этот первый, крошечный сбой в идеально собранной тьме. Искра. Неизвестный вектор. Возможность не разрушения, а сдвига. Пусть и чудовищного». Он открыл глаза. Перед ним — лес. За ним — двое людей, в чьих руках давно срослись мечи и ответы. Их лица — молоды, но уже жестки. Взор — прямой, острый, как сталь на ветру. Они ждали ясности. Простой правды. Конца. Гэндальф понял: «Народ не примет тонкости. Ни твёрдый меч, ни уставший пастух не различат Печать от Пути. Не услышат в Тьме нот другого замысла. Им нужны знаки. Кровь — за кровь. Тьма — за Тьму. Они не готовы различать оттенки. Их сердца ещё не научились слушать тишину между нотами». Посох чуть дрогнул в его руке, словно сам спрашивал: и что теперь? А Гэндальф молчал. Потому что ответа не было. Был только выбор, как всегда, между надеждой и пониманием, что она может стоить слишком дорого. Гендальф тяжело вздохнул: — Иногда, — произнёс он вслух, не глядя на Келарвена, — судьба мира висит на волоске столь тонком, что и звёздный свет его не проникает. Иногда, дитя людей, мы вынуждены выбирать не между добром и злом, а между сомнением и страхом. Келарвен сжал губы, глядя на тускнеющие следы в траве: — Что прикажешь делать? — спросил он тихо. Гендальф долго молчал, словно советуясь с самой ночью. Потом медленно, очень медленно ответил: — Связать её крепче. Но не трогать. Пока не решим, где кончается Тень... и начинается Человек. И ветер понёс по поляне шорох листвы — будто сама ночь не была уверена, на чьей она стороне. Всё замерло в зыбком равновесии — древние силы, молодые клятвы, страхи и надежды... ...Нарушаемом только пронзительным воплем с привкусом чистой, праведной ярости: — ЧЕГО-О-О?! — раздалось так, что птицы вывалились из гнёзд, а седой дунэдайн уронил меч от неожиданности. Дальше последовал шквал — вихрь лингвистического апокалипсиса. В воздух взлетели такие комбинации ругательств, что, если бы где-то рядом находился эльфийский языковой комитет, он бы дружно повесился на ближайшей лозе. Асия в тридцати пяти вариациях поинтересовалась здоровьем, стратегическим мышлением и родословной Владыки, начиная с самых нежных интонаций и заканчивая предложениями, где участвовали кухонный молоток, Печать и анатомия весьма детально. Один из юных дунэдайн начал записывать — сначала аккуратно, потом с возрастающим азартом. Второй уже планировал создать на основе этого трактат «Ораторское искусство Средиземья: методы работы с иррациональной яростью». Даже Гендальф слегка приподнял бровь, а это по меркам Истари равнялось полновесному внутреннему «охренеть» и тихо вздохнул, как человек, которому и так хватало проблем, а теперь придётся объяснять юношам, что некоторые слова нельзя использовать при освящении мечей. И ночь вновь колебалась, унося сквозь шепчущий лес не только шорох листвы, но и новообретённые познания в альтернативных способах выражать мнение о происходящем. Ветер подхватил остатки этой бури, унося их куда-то в тёмные долины, где, быть может, какой-нибудь древний дух впервые за тысячу лет сказал бы: «Вот это я понимаю — душевная энергия!».