Техническая поддержка Мордора

Фарамира сопровождал небольшой отряд, до этого сливающийся с местностью на уровне хорошей партизанщины. Впрочем, было бы странно ожидать, что он один полезет в этот цирк без страховки — видимо, инстинкт самосохранения иногда всё-таки срабатывал даже у самых благородных идиотов. Он шёл, чувствуя, как Асия практически висит на его плече — горячая, упрямая, тяжёлая, как обещание, которое давно пора бы отменить, но вместо этого зачем-то внесли в официальный реестр страданий. И с подвернутой, до сих пор ноющей конечностью, которая напоминала о себе на каждом шагу. Нога у неё ныла. Плечо Фарамира под щекой ощущалось надёжным и почти что живым — в отличие от перспективы ближайших дней, но даже сквозь боль докатилось странное ощущение: шагать становилось труднее не столько из-за усталости, сколько потому, что сама дорога словно взъелась. Камни под ногами стали цепче, воздух — гуще, плотнее, мир окончательно решил: хватит с вас привилегий, пора почувствовать всё по полной. Асия споткнулась на каменистом спуске — банально, глупо, предсказуемо, как в плохом ситкоме: в нужный момент, на ровном месте, как будто сама гравитация ей мстила. Нога подвернулась, резанула болью, и мир качнулся перед глазами, словно собираясь зачитывать ей прощальное письмо. Фарамир остановился, оглянулся и увидел, как она, стиснув зубы, стоит на одной ноге, будто собиралась прыгать до финиша на пятке, с песней и факелом в руке. И, ничего не говоря, шагнул к ней, поднял и взвалил на плечо. Как мешок. Как нелепый, надоевший долг, который всё равно тащишь до конца, потому что уже вложился слишком сильно, чтобы бросить. Асия повисла, тяжело дыша, собирая в кулак остатки сил, злости и очень слабого, но настойчивого желания, чтобы этот день всё-таки когда-нибудь кончился. «Вот и всё, — подумала она. — Официально переведена из статуса ходячей проблемы в категорию ручной клади. Ну хоть кто-то сегодня несёт меня, а не мои проблемы. Хотя, зная мою удачу, через пару минут мы оба будем лежать в кювете и спорить, кто кого туда уронил». Фарамир шёл дальше, чувствуя её вес и с каждым шагом в груди его глухо билось не что-то простое — память о девушке с золотыми волосами, что умела смотреть на меч так, словно сама была выкована из стали. О той, кто однажды поставила любовь к народу выше жизни. О той, кто, ради мечты о свете, шагнула в тень. Он не мог не видеть: эта женщина — тоже символ. Не для людей, быть может. Но для Него. Ученик Саурона. Тот, чьё имя ещё недавно звучало как проклятие, наследник тьмы, ведомый рукой, некогда державшей осколки Великого Врага. И всё же теперь — человек. С любимой женщиной. Фарамир понимал это: слепую, жгучую потребность защищать. И цену, что неизбежно платишь за защиту. Он вспомнил Гендальфа — усталого, серебристого, стоящего меж мирами, смотрящего поверх судеб смертных. И вспомнил, как ещё при дворе Элессара этот старик всё чаще говорил о порядке, о власти, о цене свободы. О том, что спасение народа требует жертв. Тогда он ещё не знал, кто станет этой жертвой, но понял — в тот день, когда жена его была схвачена и когда он, прощаясь с ней перед казнью, увидел в её глазах последнее слово: «Живи. И не сдавайся». И потому он шёл. И потому нёс эту Асию, несмотря на тяжесть, несмотря на голос разума, что шептал: "Ты предаёшь того, кому обязан жизнью." Потому что долг перед Гендальфом был личным. Долг перед народом — священным. Перед Эовин — вечным. И если где-то там, в тенях древних сил, кто-то всё ещё помнил об этом. Пусть даже это будет сам Тёмный Владыка, укрывшийся под личиной Ученика... Фарамир был готов поверить. Хотя бы на этот раз.

***

Она молчала минут десять. Может, двадцать. Может даже сорок, но это был предел возможностей Асии прибывать в молчании и не комментировать происходящее. И то, потому что сорок минут – это академический час в школе, за перебор могли выгнать в коридор и потом приходилось отдуваться перед родителями. А они когда-то казались пострашнее Саурона. Время медленно срывалось в шаги, в мелкую пыль дороги, в вязкий хруст суставов. Ветер завыл где-то в расщелинах, глухо, будто древний зверь ворочался во сне. И тогда Асия, ни с того ни с сего, усмехнулась себе под нос — странной, царапающей усмешкой, которая вырывается только после слишком долгой боли: — Знаешь... Когда я была маленькой, мечтала стать лесником, — голос её был хриплым, надломленным, но лёгким. Фарамир чуть повернул голову, чтобы уловить её слова. Движение получилось осторожным, как будто он боялся, что звук их разрушит: — Лесником? — переспросил он без тени насмешки, искренне. Асия фыркнула — коротко, через нос, с ленивой ухмылкой, едва шевельнув бровями: — Ага. Жить в лесу, драться с медведями за малину, стрелять из лука, разговаривать с белками... В общем, полный комплект для идиота без социальных обязательств, —она вздохнула, коротко, будто воздух был в дефиците: — Но вышло, как всегда. Комаров я ненавижу смертельно, матрас обожаю почти что на генетическом уровне, а без нормальной отвертки дохну через сутки. Ну и металлургия затянула... горячая штука, между прочим. Фарамир молчал. И шёл. И продолжал молчать. Асия, посчитав это за поощрение, лениво подтолкнула разговор дальше: — А ты кем хотел стать, а, герой? — она скосила глаза вверх, изучая его профиль — высокий лоб, упрямо сжатые губы: — Или ты сразу родился с луком за спиной? Тяжёлое детство, стальные игрушки — меч, латы, честь и обязательная подписка на вечные страдания? — Фарамир безмолвствовал. Слишком долго для обычного ответа. Асия, чувствуя это, чуть приподняла голову, словно хотела разглядеть, не треснул ли у него внутренний механизм: — Или всё-таки мечтал о чём-то приличном? — подбросила она лениво, больше для себя. Фарамир усмехнулся. Едва. Усмешкой, которая больше походила на ожог, чем на движение губ. И негромко сказал: — Хотел быть тем, кто выбирает, кого спасать. Асия замерла на мгновение, будто споткнулась об его слова. Потом снова улеглась поудобнее, делая вид, что ничего особенного не произошло: — Плохая профессия, — буркнула она, закидывая руку ему на спину, чтобы не съехать на землю при очередной кочке. — Там начальников больше, чем спасённых. Фарамир шёл, чувствуя, как её лёгкие, небрежные слова, словно горячие иглы, царапают старую, залеченную боль внутри него.Асия, не ведая, куда целит и насколько попадает, продолжала говорить, вполголоса, чтобы не заснуть: — И запомни: белки — та ещё мафия. Сначала они съедят всю твою малину, потом разворуют припасы, а в финале устроят тебе путч прямо в рюкзаке. И Фарамир, впервые за долгое время, тихо рассмеялся. Коротко, глухо, как будто внезапно вспомнил, что смех вообще существует. И где-то там, в его израненной душе, эхом отзывалась одна единственная мысль: «Тех — воспевают в балладах. А таких, как она, вспоминают перед последним боем». Но Асия изменилась. Молчавшая до сих пор Печать ожила, будто кто-то наконец вспомнил, где в её душе затолкана печка, и зачем-то решил растопить её добела: огнём, напряжением, осязаемым, липким ощущением чужой воли, которое ползло по коже, распирая грудную клетку изнутри и заставляя сердце сбиваться с ритма, как плохо натянутый барабан. Печать кричала на своей безмолвной частоте: впереди Он. Его жесткая Воля. Его сильная Рука. Его тяжёлое, нетерпеливое ожидание — Её. Фарамир остановился первым, хотя дорога впереди всё ещё была той же: холмы, расщелины, пустота. Но воздух изменился. Стал тяжёлым, густым, как будто наполнился чем-то древним и бессловесным. Под этой тяжестью даже трава пригнулась, а птицы, что обычно не прочь повыделываться, решили, что сегодня лучше промолчать. Мир замер. Всё стихло, будто по негласной команде «не дыши». Лишь шаги да дыхание цеплялись за тишину. Асия, вслушиваясь, вдруг ощутила внутри знакомый, холодный смех, чродившийся на грани, когда уже не страшно, а смешно. Раньше она путала это чувство с харизмой особо мерзких начальников: давление воздуха, властный взгляд, все дела. Теперь, с Печатью под кожей, она знала — то были только жалкие тени. А это — Он. Его Воля. Его молчаливое внимание, от которого реальность сама начинала пятиться. Фарамир поднял голову, вглядываясь вперёд, в пустоту. Асия напряглась, словно её спина вдруг вспомнила, что рождена для паранойи. Фарамир дальновидно, и подозрительно быстро, поставил её на землю, заранее понимая: сейчас начнётся что-то такое, в чём лучше не участвовать даже мебелью. И всё, что ещё недавно составляло нормальный, более-менее вменяемый мир — вдруг оказалось неважным. Асия скривилась, ощущая, как на смену этому знакомому, пусть и бардачному миру, надвигалось другое — выверенное, тяжёлое, до костей личное. И, что особенно бесило, она одновременно до дрожи не хотела его видеть, потому что уже знала, какое будет лицо: немного надменное, немного скучающее, с особой мразотной снисходительностью, что говорила: «я, конечно, прощаю, но ради жанра тебе всё равно придётся пострадать». И при этом — до одури хотела, чтобы он появился. Чтобы можно было, наконец, выплеснуть всё, что копилось: боль, злость, страх. Словами, взглядом, даже жестом — вонзить это в него, как гвозди молотком, прямо в вылизанную броню. Чтобы, хоть на миг, он увидел: она пережила такое, после чего обычные люди заводят психотерапевта, нож в сапоге и парочку запасных личностей для выживания. Печать затаилась, как будто кто-то стоял за её кожей — и считал удары её сердца вместо неё. Первым отряд увидел коня: чёрного, тяжёлого, с гривой цвета густой ночи, в которой тонули последние иллюзии насчёт безопасной жизни. Он шагал неторопливо, с ленивым достоинством: если ему что-то не понравится — мир сам попросит прощения. За повод вёл его тот, кого называть человеком было бы оскорблением — и для человека, и для всего живого. Высокая фигура, абсурдно точная в каждом контуре, вышла из леса как будто вырезанная из самой тьмы. Ни одного лишнего жеста. Ни одного признака, что окружающая реальность вообще заслуживает его внимания. Он был один. И отряд Фарамира, ветераны, испившие войн до дна, знавшие, как умирает Итилиэн, как раз за разом отползает Гондор — замер. Инстинкт, старше клятв, знамён и даже богов, рявкнул им внутри: «Не тронь. Не двигайся. Не смотри». Но не смотреть было невозможно. Саурон шёл вперёд, ведя коня, словно весь мир вокруг был всего лишь картонной декорацией третьесортной пьесы, которую он вежливо терпит, потому что воспитание не позволяет сжечь её прямо сейчас. На лице его — если это вообще было лицо, а не вылитая в плоть маска воли — застыло выражение холодного, методичного неудовольствия. Он не удостоил взглядом ни Фарамира, ни его людей. Он смотрел только на неё. Асия сжалась в себя до состояния крошечной кляксы на фоне мироздания. И только тогда, в ленивом, изломанном ритме мыслей, до неё начало докатываться настоящее осознание происходящего: «Он. Здесь. Сейчас». Саурон не мог быть здесь. Технически, он вообще не должен был успеть за тот короткий промежуток, полтора дня, что она провела в лагере Гендальфа. Но он шёл. К ней. Неторопливо. Не спеша. Фарамир выпрямился с осторожностью, с какой поднимают глаза на хищника, уже решившего, что ты — не еда, но настроение можешь испортить. И, здраво оценив масштаб надвигающейся катастрофы, отступил от Асии на пару шагов. Не бросил, а признал: в этом уравнении уже всё подсчитано. Право собственности определено. И его задача — не мешать процессу возврата содержимого. Саурон остановился в нескольких шагах. Он смотрел на них с холодной, выжидающей тишиной, которая страшнее любой вспышки, потому что в ярости есть жар, в ней есть надежда на движение, на спор, на крик. А тут — ничего. — Фарамир, — тихо сказал он. Только имя, как удар печати на договоре, который был заключён в тот момент, когда Асию ещё даже не успели поставить в известность о своём участии в этой милой сделке. Фарамир молча склонил голову. Асия стояла, тяжело опираясь на больную ногу, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой, плотный узел , который обычно выдают бонусом к фразе «а теперь вы сами за всё отвечаете». Во-первых, она уже поняла: эти двое договаривались. И давно. Что автоматически означало одно — ставка Гендальфа пошла ко дну ещё до того, как он успел произнести свою вдохновляющую речь про свет, свободу и стратегический гуманизм. Во-вторых, она уже знала, чем заканчиваются подковёрные интриги. Конкретно в её жизни — ожогами, синяками и устойчивым недоверием к любым фразам, начинающимся со слов «у нас есть план». Развивать тему сейчас совершенно не хотелось. Но в-третьих — и это было самое паршивое — Саурон не просил. Он просто пришёл и забрал. В этой ледяной, безэмоциональной очевидности — вся суть ужаса. И если Саурон здесь... То лагеря там уже нет. Или очень скоро не будет. И самое обидное заключалось в том, что оборачиваться не хотелось вовсе, было очень неприятно признавать: всё, что ты когда-то считал цивилизованными методами ведения переговоров, в реальности сводится к одному — кто первым подпалит чужой зад. Саурон протянул ладонь, уверенно, с древней экономией жестов, в которой не было приглашения или просьбы, чистый приказ и констатация факта: ты придёшь. Асия стояла, скособочившись на больной ноге. В поле зрения осталась только эта рука и тянущееся через воздух безмолвное «выбирай», но без альтернативное. Она знала — уйти нельзя. Бежать — глупо, разве что для повышения градуса фарса. Спорить — ну можно, конечно, но чисто для того, чтобы потом ещё веселее объяснять отсутствие зубов. И всё её нутро, измученное, разорванное, уставшее, но всё ещё категорически живое, вцепилось в реальность на последнем дыхании и завыло: «Интересно, если я поковыляю к нему — это будет жалко на тройку из пяти? Или можно усилить уровень кринжа и приблизиться, прыгая на одной ноге? Типа: «Владыка Тьмы. Ужас. Летящий на крыльях ночи. И его личный бонусный персонаж — побитая кошка , годная разве что на акции распродажи списанных душ». Асия смотрела на протянутую руку — и чувствовала, как внутри поднимается не страх, а нечто хуже: паника перед собой. За этим немым «иди сюда» — была не просто Воля. Связь. Тонкая, ледяная нить, тянущаяся к самому сердцу. И потому она подняла руку. Саурон легко, почти лениво, как человек, забирающий заказ в пункте выдачи, где всё давно оплачено, сомкнул пальцы на её руке. И прежде, чем Асия успела придумать хоть одну ехидную мысль про права потребителя в аду, он аккуратно поднял её на руки. Просто — взял. Как нечто, что должно бы сопротивляться, но на деле — скорее полупустой мешок с картошкой, у которого давно нет моральных сил на бунт. Асия повисла, цепляясь за его одежду с отчаянием, с каким цепляются за последний поручень на обледенелом мосту. Держалась крепко. И где-то под всей этой привычной риторикой внутреннего протеста, под злостью, обидой и ненавистью, всплывала она — мерзкая, тянущая тоска. По нему, которого она не видела два месяца. Которого одновременно боялась, презирала, ненавидела — и всё это время ждала. «Ну прекрасно, Асия Валерьевна. Молодец. Хотела бы ты привезти ему сувениры, а в итоге привезла проблем. И себя с браком упаковки». От этой мысли её тихо затошнило от самой себя. Асия осторожно прижалась к нему щекой, чтобы чуть лучше почувствовать: будет ли он её сейчас убивать морально сразу или всё-таки даст перед этим возможность поучаствовать в процессе. Саурон без лишних слов сел в седло, удобно устроив её перед собой — словно не человека держал, а багаж, за который можно получить компенсацию в случае порчи. Конь, будто улавливая настроение хозяина, тронулся вперёд — в темноту, туда, где за холмами уже разгоралась новая глава их персонального апокалипсиса. В сторону лагеря, откуда уже доносился запах шашлыка и горелой стали. Экзекуция, судя по всему, входила в обязательную программу. Ну, правильно, чего зря людей выгуливать. Раз уж накатили пафоса — надо его куда-то утилизировать. Она невольно дёрнулась — на уровне рефлекса, как собака, которую тянут обратно в ветеринарку. И сразу почувствовала, как его рука, холодная, уверенная, притянула её ближе без права на манёвр: чистая функциональность, чтобы не упала и не дёргалась понапрасну. Асия чуть прижалась к нему плечом и мысленно зафиксировала: вот так и выглядят отношения, построенные на высоком взаимном уважении и стратегическом сдерживании инстинктов самосохранения. Саурон наклонился чуть ближе, и его голос, глубокий, как водоворот, проговорил тихо — на том тоне, в котором можно было бы признаться в скуке, в любви или в измене, в зависимости от настроения: — Тебя долго не было. Асия моргнула. «Ага, скучал! — мысленно перевела она с сауронового на человеческий. — Скучал, твое Владычество! Ругал, планировал геноцид, а теперь, значит, вручную доставляет товар обратно на склад». И, вздохнув, решила, что если уж быть трофеем, то хотя бы с минимальным чувством собственного достоинства — вроде тех плюшевых медведей, что торчат в автоматах, печально глядя на мир через пластик. И ещё крепче вцепилась в его одежду, мысленно заключив мирное соглашение с реальностью.