Техническая поддержка Мордора

Конь шёл ровным, монотонным шагом по пыльной тропинке, которая с каждой минутой становилась всё более недружелюбной, как очередь в поликлинике после обеда. Саурон сидел сзади, будто сам мир под ним прогибался чуть глубже, чем следовало бы. Его рука замкнулась вокруг талии Асии. Тепло его тела прожигало сквозь ткань, липло к спине, давило на затылок. Каждое его редкое, глубокое дыхание отзывалось в ней, как глухой набат. Асия молчала подозрительно долго, но, наконец, не выдержав, хрипло пробурчала, не оборачиваясь: — Как ты так быстро оказался здесь? — голос у неё был хриплым, сухим, но без привычной злости. — Ты же должен был быть… далеко. Порвал пространственно-временной континуум? Телепортировался? Вылез через дыру, чёрную, как твоя логика? Она даже спиной почувствовала, как он едва заметно выдохнул через нос, как будто ему предложили серьёзную идею из категории «а давай приручим дракона и отправим его за пивом». — Я могу протащить своё фэа, сбросив хроа, — сообщил он тоном человека, который заказывает капучино, параллельно расчищая дорогу к апокалипсису. Асия моргнула: — Чего ты сделал? — переспросила она, щурясь. — Я протащил свою душу через Подмирье. Лишившись тела, — терпеливо пояснил Саурон. — Я оставил тело бездыханным. Вышел из него, чтобы успеть вовремя. Она моргнула ещё раз: — То есть... ты буквально скинул тело, как костюм на корпоративе? — медленно уточнила она. — Я не планировал разбираться с Олорином сразу, — ответил Владыка спокойно. — Мне было нужно, чтобы он собрал вокруг себя как можно больше идиотов. Чем гуще толпа, тем проще показать, кто из них дурак. Асия повернула к нему голову и уставилась пристально, как на особо хитрожопого студента, заявившего, что он сделал курсовую, но забыл её дома: — Ладно, — протянула она. — Не телепорт. Духовный марафон через преисподнюю. Без спринта, но с элементами квеста «сконструируй себя в пробирке», — добавила она с холодной язвительностью. — Я собрал тело, — отозвался Саурон без тени эмоций, — из подручных ресурсов. Без прежних шрамов. Без знаков старых битв. По мельчайшим частицам, — пауза. Потом он почти лениво добавил: — Ты не поймёшь. Сказал это с великодушной снисходительностью, отчего Асии захотелось вцепиться ему в лицо всеми оставшимися силами. Она дёрнула плечом, едва удерживая равновесие в седле, и огрызнулась: — По атомам, что ли?! Чего уж мелочиться — собрал бы сразу из звёздной пыли и надежд на светлое будущее. — Звёздная пыль слишком нестабильна. Как и надежды. Я предпочитаю материалы, которые не предают. — Красота, — проворчала она. — А пальчик, отрубленный Исильдуром, забыл вернуть? Или в комплекте с новым телом идёт стильная отметка «учусь на ошибках»? Саурон скосил на неё взгляд. Медленный, жёсткий: — Нет, — его голос был ровным, но в нём звучал металл. — Это моё напоминание. О собственной глупости. О недочётах. О том, к чему приводит беспечность. И потом снова затих, будто вообще не считал нужным объясняться дальше. Что было особенно неприятно — по его молчанию вполне можно было догадаться: в его картотеке подвигов операции по собиранию себя из палок и подручных биологических материалов действительно где-то валяются между пунктами «создать три расы» и «придушить наглого мага». Асия вздохнула. Очень медленно. Очень устало. «Вот чего не пойму… — буркнула она про себя, пока конь мерно стучал копытами. — Великий, могучий, весь из пепла и Воли собранный, душой через ад прошёл — и при этом прётся за мной лично. Зачем? Люди ведь могут подумать, что ты ведёшь себя как последний влюблённый дурачок, — она скривилась внутренне. — Хотя, если выкинуть всю эту лирику, всё проще. Экспериментальный образец, вложивший в себя тонну нервов и амбиций, сбежал из лаборатории. Ну как тут не прокачать квест «верни бабу и снеси полкарты»? И заодно, под шумок, убрать одну особо мешающую фигуру. Всё красиво: «Они посмели тронуть мою собственность. А пинать её имею право только я». Логистика ненависти. Чёткая. Эффективная. Под контролем. — Глубоко, — протянула Асия вслух, ни к кому особо не обращаясь, уставившись на его руку, охватывающую её талию. — Надо будет и мне оставить себе синяк на память.Тоже как символ. Женской глупости — верить серьёзным мужикам с серьёзными лицами, когда они зовут тебя «в лес погулять». Саурон чуть подался вперёд, так, что его дыхание горячо скользнуло по её волосам. Асия почувствовала это всем телом — маленький, едва заметный сдвиг атмосферы, когда кто-то гораздо сильнее тебя вдруг перестаёт сдерживать вес взгляда. Он смотрел на неё долго. Тяжело. Как-то совсем по-другому, даже не со своим обычным «я тебя переживу, а ты — нет». Просто смотрел. А потом крепче притянул к себе. Ребра отозвались глухой болью. Асия судорожно втянула воздух сквозь зубы, чувствуя, как внутри поднимается сразу два пожара: один — злости на него, второй — жалости к себе. И ни один не горел достаточно ярко, чтобы вытопить другой. Долго она молчать не смогла. Говорить — тоже. Но выбрала первое, что пришло в голову: — А Арман? — вырвалось из неё хрипло, почти шёпотом. Ей было плевать, что это звучит как слабость, забота или как просьба. Всё внутри неё было сырым, дымящимся куском боли, который требовал выхода, иначе бы она захлебнулась ею прямо сейчас. Саурон задержал взгляд на ней, проникающий куда-то в глубины, где ещё теплилась последняя нелепая надежда. — Как Арман? — повторила она уже вслух, прямо, вызывающе, с надрывом. — Что с ним? Саурон, разумеется, молчал. Потому что он был Саурон, а драматическая пауза у него, похоже, шла в комплекте с первой загрузкой системы. Хоть ставь таймер над головой: «ответ через 4… 3… 2…». Асия закатила глаза так широко, что почти увидела свои воспоминания о лучшей жизни. — Ранен, но жив, — наконец сообщил он индифферентным голосом, каким нормальные люди обычно констатируют окончание соли для ванн или поломку чайника. Асия вскинула брови, как бы говоря: «И это всё?» Саурон, не повернув головы, добавил, будто мимоходом: — Испугалась? Вопрос прозвучал ровно, словно он проверял температуру воздуха. Ну да, конечно. Как будто ему вообще нужно было спрашивать. Как будто он не чувствовал каждую эмоцию, прокатывающуюся через неё, как молния по изношенному гобелену. Асия сделала вид, что не слышала. Или что ей плевать. Или что это не имеет к ней никакого отношения. Что, разумеется, не убедило ни его, ни её саму. Саурон, наблюдая за её внутренней борьбой с холодным вниманием, лениво добавил: — Соболезную. Почти доброжелательно. То есть, по-сауроновски: так, как палач мог бы пожелать удачи перед тем, как опустить топор. Асия медленно повернулась к нему, с лицом, на котором было написано крупными буквами: «Серьёзно?», закатила глаза, фыркнула, передёрнула плечами, поправила волосы, словно хотела одновременно задушить кого-то невидимыми руками и восстановить боевую укладку. И вдруг, как вспышка, всё в ней сжалось. Накопленное раздражение, боль, всё это сварилось в новый сплав. Она втянула воздух, будто собиралась затопить весь окружающий мир и его правила. Потому что всё складывалось в слишком очевидную картину: люди для него были как те самые «подручные материалы», о которых он только что говорил. Собрал. Слепил. Использовал. Выкинул. Горечь поднялась к горлу. И на этот раз удержать её стало невозможным: — На правах твоей женщины, не дай бог, конечно, хочу спросить, — бросила она через плечо, не оборачиваясь, голос натянутый, как струна, перед тем как лопнуть: — Всё у тебя просто, да? — Саурон не ответил, но его рука на её талии едва заметно сжалась — для напоминания. Бесстрастно. Асия, почувствовав это движение, только зло усмехнулась и продолжила: — Собрал тело. Собрал лагерь. Собрал людей. А потом разбросал, как старые игрушки. И в этих словах было всё: и её горечь, и её злость, и, может быть, какая-то почти безнадёжная тоска по тому, кто когда-то, возможно, умел бы собирать что-то не только ради власти. Но всё это, разумеется, было лишним. И, как обычно, никому здесь не было дела. Саурон молчал. Лошадь шагала всё тем же ровным, механическим шагом. Асия, почти не меняя интонации, добила: — Всё собрать... и всё равно остаться пустым. Сказала без нажима, как констатацию факта, который больше не стоит ни споров, ни злобы. В этой спокойной подаче было куда больше удара, чем если бы она кричала ему в лицо. Саурон склонился ближе. Его губы почти коснулись её уха. Голос прозвучал низко, лениво, с пугающей холодностью, от которой внутри всё сжималось в тугой, липкий узел: — Я же сказал, — медленно выдохнул Саурон, горячим дыханием цепляя кожу, — ты моя женщина, — пауза. Тяжёлая, глухая, как удар молота в сердце. — Твоё мнение меня не волнует, — добавил он и усилил хватку на её талии — чуть сильнее, почти нежно, но это была нежность змеи, обвивающей добычу под шорох травы. Только безотказная механика силы. — И... это хороший повод, — задумчиво, почти небрежно бросил он, — напомнить, что указывать мне на мои... слабости несколько глупо. На последних словах его голос стал ниже, глухим, плотным от сдержанной, выученной власти, которую не нужно демонстрировать. Её чувствуют. И прежде чем Асия успела даже подумать, как на это ответить — он начал действовать. Его рука скользнула по её боку, медленно, с унизительно-уверенным вниманием, каким гончар касается глины, уже знающей форму. Владетельно. Хозяйственно. Упрямо. Как если бы она не была человеком, а объектом, ставшим на своё место. А потом — губы. Касание к её шее было тёплым. Мягким. Без нажима, но без выбора. Он не целовал — принимал, как нечто, что с самого начала принадлежало ему, и только ему. Он шёл выше — вдоль линии скул, аккуратно, выверенно, оставляя после себя раскалённые дорожки. Асия, сжав колени до хруста, всё же чувствовала, как внутри поднимается что-то мерзкое, слабое, предательское. Стыдный, злой трепет, от которого хотелось сбежать, зарычать, ударить. Или — хуже — сдаться. Тело дрожало. От того, что он был здесь. Ближе, чем мысли. И вдруг — когда его губы скользнули туда, где под кожей пульсировала живая боль — на распухшей скуле, на выбитом зубе — Асия сорвалась. Вскрикнула сдавленно, резко дёрнулась, насколько позволял железный захват. Лошадь дёрнула ухом, будто уловила вспышку паники. Саурон замер. Его рука всё ещё удерживала её за талию. Его дыхание всё ещё касалось шеи. Но что-то в нём сдвинулось, едва заметно, словно только сейчас он по-настоящему увидел: под злостью, сарказмом, ядом — рана. Настоящая. Он отстранился. Саурон смотрел на её лицо — разбитое, в синяках, упрямо искажающееся от боли. И внутри него поднималась тяжёлая, вязкая ярость. Старшая сестра мести. Не на неё. На них. На тех, кто посмел коснуться его Асии не спросив разрешения у хозяина. Кто оставил на ней чужие следы: синяки — вместо его меток, боль — вместо его власти. Особенно — сейчас. Когда её дыхание рвалось, когда тело дрожало в его руках, но не сдавалось. Когда даже изломанная, она оставалась собой — живая, упрямая, колючая. Не побеждённая. Его. Его губы едва заметно дрогнули. Не в улыбке. Нет. Это было едва сдержанное движение убийцы прямо перед тем, как прирезать. Он уже знал: один из охранников осмелился коснуться её — то ли от глупости, то ли от уверенности, что правила работают на всех. Теперь у него нет переносицы. Вероятно, благодаря профессиональному, быстрым и точному удару лбом. Жаль только, что не он сам пересчитал тому идиоту пальцы — со вкусом, со знанием анатомии. Но забрать её было важнее. Гораздо важнее. Пока — унести. Потом — вернуться. И раздать всё, что накопилось. С процентами. — Хорошо, — выдохнул он медленно. — Хоть где-то твоя дурная упрямость оказалась полезной, — голос его был ровным: трещина есть, но конструкция ещё держит. И в этой тишине, пронзённой его дыханием и собственным сердцебиением, Асия впервые поняла: он не просто хотел её, ну... как вещь или там любовницу. Не-а. Саурон хотел её настоящую. Ломающую зубы, но не сдающуюся. Хотел сохранить её сильной, чтобы ломать самому. По своим правилам. И всё равно — где-то глубоко в ней, в самом корне души — шевельнулось что-то злое, упрямое, живое. «Я — это я», — шептало это что-то. Но прежде чем она успела открыть рот и выдать свою очередную гениальную реплику вроде «не пойди бы вам, сударь, с такими собственническими замашками в сторону нахрен» Саурон, с деловитостью, от которой по спине ползли мурашки, наклонился к её уху. И шепнул: — Никто из них не выживет. Сказано было так буднично, так просто, что это могло бы быть обещанием сварить суп. Только с менее оптимистичным итогом для ингредиентов. «Ну прекрасно. Месть, убийства, личная вендетта, токсичные отношения — чисто идеальный отпуск мечты. Осталось только брошюру допечатать и скидку на крем для синяков выпросить, — фыркнула она мысленно. — Возможно, он просто не умеет по-другому. Когда ты — древний майа, старше большинства звёзд, упрямее среднестатистической скалы и уверен в собственной правоте как дважды два, то, наверное, всё вокруг выглядит слегка... не так». Люди? Мелкие, глупые вспышки, сгорающие быстрее, чем ты успеваешь придумать очередной коварный план. Даже попаданка, притащившаяся к тебе из какого-то там двадцать первого века с планеты Земля да еще и из Тагила, для него выглядела не больше чем неисправная феечка на батарейках: трещит, искрит, но отчаянно сопротивляется полной ликвидации. Может быть, для него она и правда была просто странной искоркой. Маленькой. Смешной. Такой, которая вылетает из костра, оставляя после себя обгоревшую палатку, два психоза и одну нецензурную балладу. Но всё-таки: Он пришёл за ней, что, если подумать, в их отношениях считалось высшей формой нежности. Ну, или тем, что у Саурона шло под грифом «романтика»: публичная казнь, персональная телепортация через миры и обещание расчленить каждого, кто осмелится проявить к ней интерес. «А там, глядишь, — мрачно подумала Асия, вцепляясь в его плащ, — через каких-нибудь пять тысяч лет он, может, и до нормальных подарков дорастёт. Без расчленёнки и кромешного ужаса в комплекте. Хотя... не факт». Асия закрыла глаза. Под веками противно стучала боль — упорная, как старый будильник без кнопки «выключить». Рядом — тяжесть его руки. Давящая, настойчивая, как налоговая в апреле. Тяжесть его Воли , от которой обычно сдаются государства, а особенно везучие — просто начинают пить. «Теперь я не просто побитая, а официально сертифицированная дура с печатью токсичных отношений. Молодец, Асия Валерьевна. Мировой рекорд по выбору токсичных нарциссов — засчитан. В качестве приза – лопата для самокопания». И всё равно — держалась за него. Потому что назад было хуже.