Техническая поддержка Мордора

Ночь была тёплой и тихой — такой, как случаются только в землях, где вражда затаилась. Безветренное спокойствие простиралось над лагерем, словно купол невидимой воли, и всё вокруг дышало кратким промежутком между дыханиями войны. Лишь редкие звуки сна, приглушённые, неуверенные, как будто сам воздух опасался потревожить порядок, столь непривычно хрупкий, скользили между шатров. Галадриэль шла медленно, почти скользя по тропе, выложенной между рядами палаток. Шаги её были бесшумны, но не скрытны. Она не кралась. Она шла с достоинством, что не нуждается в утверждении. Плащ тёк за ней, как тень света, точно повторяя движения тела. Волосы не рассыпались по плечам, не искрились. Только взгляд — прямой, тяжёлый, как в предвечье, — говорил о том, что покой, застигший лагерь, не для неё. Впереди — шатёр. Ничем не примечательный. Без знаков. Без охраны. Узор на его ткани был прост, словно отпечаток пальца на глине: функционален, ничем не прикрыт. Ни защиты, ни чар, ни даже намёка на трепет. И именно это — злило, играло чувством, которое переживают древнейшие, когда осознают: их правила — больше не закон. Когда величие не вызывает покорности. Когда тень, что когда-то поднималась на их плечах, теперь преклоняется перед другой. Галадриэль остановилась. Несколько мгновений — слушала. И сердце её отзывалось странным гулом: смесью памяти, тревоги и острой неполноты, что проникает в тех, кто видел всё, но потерял невыносимо важное. Она дошла почти до самого входа. Рука уже почти коснулась складки ткани, когда из полумрака, с той стороны, где две палатки сплетались в узкий коридор мглы, вышло нечто — присутствием. Тень Саурона. Просто — есть, как явление, не нуждающееся в объявлении. Галадриэль замерла — её не пугали создания ночи, но фигура, лёгкая и тихая, с лицом собранным и пустым, была той самой, кто слепила ей тело — по приказу Владыки. — Он очень ревнив, — сказала Тень спокойно, как если бы комментировала вечернюю прохладу или шелест флагов. — И очень внимательный. Во всём, что касается её. И эти слова не были угрозой. Это был факт. А Галадриэль — умела слушать факты. Тень стояла, скрестив руки на груди, словно даже этот жест был формой равновесия. Она не заслоняла шатёр — и всё же находилась точно между Галадриэль и входом, как незримая граница, проведённая необходимостью. Галадриэль посмотрела прямо, с ясностью, что приходит к тем, кто уже всё понял — и всё же задаёт вопрос: — Ранее у меня не было шанса, — проговорила она. Голос её был ровен, не судящий и не восхищённый, — увидеть человека… из иного мира, — Владычица попыталась улыбнуться одной из лучших своих улыбок: — Мы, эльдар, смотрим на людей и видим отголоски себя. Их ломкость. Их тень. Их попытку повторить, — она подняла взгляд, и в нём мелькнуло нечто почти похожее на извинение. — Но она из другой плоскости. Не из эха Эа. Из иной формулы. Ты знаешь это. Тень кивнула. Легко, с согласием: — Поэтому он и не может отвести от неё глаз? — произнесла Галадриэль почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово резонировало, как будто было вложено в арфу. — Потому что она — не его зеркало? Та, что не поддалась корректировке. Не вписалась в структуру. Не дала себя подчистить, — голос не дрогнул, но улыбка была тонкой, почти высушенной временем, и в ней, как в резце, угадывалась тонкая линия: человеческая. — Или — единственная форма, которую он не смог переписать? — Владыка больше не хочет её менять. Хочет удержать. А это, леди, совсем другая задача, — ответила Тень. Она сделала шаг вбок, словно хотела дать дорогу. — Леди, — произнесла Тень мягко, почти с уважением, — я обязана доложить. Не потому, что вы — угроза. Но вас приказано не подпускать ни под каким предлогом. Галадриэль медленно сжала пальцы в складках плаща. — Даже если я просто посмотрю? — Даже если вы просто дышите в её сторону. Тишина между ними была уже зеркалом. Отражением двух древностей: одна — пришла из света, другая — выковалась в тени, но обе знали цену выбору. Галадриэль склонила голову — в знак признания. Границы. И её пересечение — было бы не дерзостью, а ложью самой себе. — Тогда я уйду, — сказала она. Тень отступила. Лишь на шаг, вглубь пространства, как будто возвращалась на ту границу, где заканчивалась допустимость. Только присутствие — ровное, неуловимо устойчивое, как линия, проведённая невидимым стилусом по ткани мира. Галадриэль стояла ещё миг, прежде чем отвернуться — внутри что-то сместилось, как пласт льда под весом собственной вечности. Она шла не быстрее, чем пришла, и не позволила себе ни оглянуться, ни сбиться с дыхания. Но сердце её било не ритм памяти — отзвук уязвлённого величия. Шатёр остался за спиной — ничем не отмеченный, не украшенный, даже не защищённый. Но — охраняемый абсолютной, смертной значимостью, которая не поддаётся измерению в терминах эльфийской иерархии. Именно поэтому — недосягаемый. Неприкасаемый. Даже для неё, прошедшей сквозь свет Древа и тьму Моргота. И в этом осознании, невыносимом своей простотой — была не зависть, а нечто тоньше. Галадриэль могла бы снести города. Остановить шторм. Сломать волю. Но не могла — войти туда.  Потому что одна — была выбрана. А другая — понята и принята. И между тем и другим пролегала пропасть, которую не преодолеть даже вечности.

***

Дверной полог сдвинулся бесшумно. Воздух в шатре был тёплым, насыщенным остатками дыхания, железа, влажной травы и тела, которое ещё недавно жило в этой тишине. Пространство уже принадлежало, по инерции подчинения, которую даже камень чувствует, если его слишком долго держали в форме. Света не было. Только рассыпанные угли в углу, медленно затухающие, будто затаившиеся свидетели. Тени — плотные, насыщенные, полные запахов, отголосков сна, сдавленных движений в складках ткани. Здесь не было нужды в лампе. Саурон вошёл. Присутствие скользнуло по шатру, как воля, легшая на карту. Асия лежала поперёк койки, как сбитая мишень на учениях, где она отбивалась, материлась и в конце решила: «А ну вас, сами стреляйтесь!» Одеяло было героически сброшено, как командир, покинувший поле боя. Подушка — забилась под лицо, словно пыталась спрятаться от ответственности. Рубашка наполовину задралась, напоминая то ли о вчерашней борьбе с совестью, то ли об отчаянной попытке почесать спину во сне. На губах — подозрительная припухлость человека, который сперва жевал сухарь, потом уснул, потом, возможно, подрался с этим сухарём во сне. Лицо — расслабленное до такой степени, что кто угодно решил бы: вот оно, просветление. Живая. Очень. И в таком виде, что только идиот полез бы её будить — если, конечно, он не был Тёмным Владыкой с хобби «Сам себе проблема». Саурон смотрел без злобы, но и без нежности, потому что не умел носить такие вещи на поверхности. Взгляд фиксировал: её положение, дыхание, угол губ, складку ткани под ребром. Как архитектор смотрит на здание, которое ещё не признал своим, но уже помнит наизусть. На неё смотрели, а Асия не заметила. Спала, как тот, кто решил — если опасность придёт, то сама постесняется. Она доверяла себе. Своей способности выдержать, пережить, встать потом и сделать чай. Это было право: на отдых, на покой, на то, чтобы не быть собранной всегда. Владыка подошёл ближе. Наклонился, чтобы убедиться: она здесь. Целая. Безобразно разметавшаяся — и всё же здесь. Его внутренняя геометрия отметила это как факт. И как причину остаться. Он поправил одеяло. Неуклюже, без изящества — как человек, который умеет собирать армии и разбивать королевства, но не уверен, с какой стороны подступиться к краю ткани. Почти грубо, с движением, в котором больше было функции, чем заботы. Задержал руку. Убрал. Сел на край койки, как будто это было логично, неизбежно, как следующее после паузы слово. Асия шевельнулась, сонно дёрнулась, и одна нога соскользнула с койки, повиснув в воздухе, как провокация. Голос её был хриплым, сиплым, но в нём уже звучала её личная нота — между раздражением, сарказмом и полуосознанной иронией: — …Ты чего бродишь, — пробормотала она. — Напереговорился? Саурон замер. Ответ был — где-то ближе к горлу, уже почти оформленный, выстроенный, как всё, что он обычно позволял себе произнести. Но, прослушав его мысленно, он отмёл его сразу. Чётко. Правильно. Сейчас — не подходило. — Не совсем, — сказал он наконец. Голос прозвучал тише, чем обычно. Без обрамления, без структуры, будто его ободрали до смысла. Он сдвинул руку, будто хотел поправить складку на плаще, но там, как всегда, всё уже лежало идеально. — Просто… случайно оказался рядом, — выдохнул. Неуверенность не проскользнула, но ощущение неуместности осталась. Асия фыркнула, даже не удосужившись открыть глаз: — Ага. Случайно оказался внутри моего шатра. Среди ночи. Сел на койку, — рука вытянулась и, не глядя, ткнула его в бок — точно, как будто заранее знала, где он. — Ты случайно — как ураган. Владыка выдохнул. Медленно. Беззвучно. Словно хотел, но не умел. Или не разрешал себе. Асия что-то недовольно пробурчала, зарылась лицом глубже в подушку, будто это спасёт от самой реальности: — Не греми своей… структурой, — буркнула в пол-голоса Асия. — Тут, вообще-то, спят. Саурон снова выдохнул, как если бы пытался выровнять внутри схему, сбитую её словами. Потом, всё же произнес: — Я выставлю охрану. — Ты серьёзно? — приоткрыла один глаз, глядя на него из складок, будто оценивает, не заменили ли Саурона на менее логичного двойника: — Ты же сам говорил, что охрана внутри лагеря — это демонстрация недоверия. — Именно, — отозвался он, глядя куда-то в сторону, в стену шатра, будто именно там были вписаны нужные слова. — Поэтому выставлю. Как предупреждение для тех, кто ошибается в пределах допустимого. Асия приподнялась на локте. Волосы растрепались, как поле после урагана. Взгляд — усталый, но уже включённый, цепкий: — Кто там ошибся? Тяжелая пауза. — Галадриэль. — А эта... Владычица, — пробормотала Асия, всё ещё полусонная, но уже с искрой. В голосе звучала честная усталость человека, которого слишком рано подняли на пересдачу по «эльфоведению». Что-то она, конечно, слышала. Наракзир пару раз упоминал — с оттенком академического мрака. Тень — тоже, скорее в жанре предупреждения. И сам Саурон как-то скользил в сторону имени, как будто оно требовало особого контекста. Но спросонья она могла навскидку выдать разве что температуру точек Кюри по таблице для самых распространенных металлов, но уж точно не статью о какой-то там эльфийке из древних времён. Саурон нповернул к ней голову, как будто на миг оценивал, насколько она сейчас готова воспринимать информацию: — Она древнее самого Мордора, — сказал наконец. — Я возвёл Пепельные горы уже после того, как познакомился с ней. И она выжила после падения Древ. Это... о многом говорит. Асия приподняла бровь, сонно, но с уколом привычного упрямого интереса: — А я тут че каво? Саурон, с тяжелым вздохом, чуть оперся спиной о стенку шатра. Пальцы на колене сжались, почти незаметно. Лицо оставалось спокойным, но в голосе прорезался тот самый тон — выстроенный, но с лёгкой внутренней деформацией напряжения: — Есть причины. Не недооценивай её, — он чуть повернулся ко входу. — Она древняя колдунья, хоть и ведёт себя как... другая сторона. Приветлива. Вежлива. Выглядит как Свет, но внутри — нет, — он наклонился чуть ближе, фиксируя мысль: — В своё время она не пожалела собственную дочь. Сейчас фактически захватила государство зятя. Асия чуть кивнула, скривившись, с ленивым равнодушием не желая втягиваться в семейную драму тысячелетней выдержки: — Активная тётя, — буркнула она, кутаясь в одеяло. — Эльфийский комитет по самореализации в масштабе отдельной взятой Гали. Саурон стал… тише. Собраннее. Как будто внутри него что-то перешло в другой режим — редкой, почти болезненной точности, с которой древние духи касаются воспоминаний, которые предпочли бы забыть: — Ты знаешь, что стало с её дочерью? Асия пошевелилась на подушке, вздохнула, понимая, что уже точно поспать он ей не даст: — Ну, из предыдущей части разговора, могу догадаться, что она, как минимум, родилась, вышла замуж. Умерла. Печалька. Соболезнуем, — голос её прозвучал обыденно, как сводка погоды. — Или не умерла? Владыка на миг закрыл глаза, словно подбирая формулировку, не слишком прямую, но достаточно правдивую, чтобы она услышала то, что нужно: — Официально — да, — произнёс Саурон, ровно, почти устало. — Её схватили орки. Так гласят хроники: плен, пытки, изнасилование. Древняя, удобная трагедия, в духе тех, кто предпочитает простой ужас сложной правде, — он помолчал. — Но мои отряды были там. Сразу после. И то, что они нашли — разрушает легенду, — он повернул голову, медленно, точно, как если бы этот жест сам по себе что-то утверждал. — Её не тронули, — сказал Владыка, не поднимая взгляда. — На теле не было ни следа. Только кожа — слишком светлая. Пальцы — немного разжаты. Волосы — раскинуты, словно веер под водой. А в лёгких не было воздуха. Ледяная, неподвижная вода, — он замолчал на миг, будто в горле застряла нить. — Она лежала на дне источника. Белый камень, чёрная ночь. Лёд схватил воду, хотя всё вокруг было тёплым, почти живым. И всё выглядело... не случайно. — Её магически утопили? — Возможно. Или она вошла сама. По приказу. По долгу. По любви, — в голосе сдержанное, точное понимание структуры события. — Мы не знаем, кто говорил в ту ночь. Она — или её мать, — тон Владыки говорил, что он все отлично знает, просто не особенно желает распространяться. Асия не стала допытываться — ночь на дворе, ей еще спать и спать, желательно, без кошмаров. Саурон опустил глаза, и голос стал чуть ниже: — Когда мои слуги пришли, они замерли. Даже орки, даже самые звериные из них, не смели подойти. Асия лежала, подбородком уткнувшись в руку, и смотрела на него в полуприкрытые глаза — медленно, лениво, размышляя: стоит ли встать за печенькой, или обойдётся. Потом медленно вздохнула — так, чтобы он точно услышал — и с тягучей обречённостью повела бедром под одеялом, как бы между прочим намекая: если уж разбудил в два часа ночи, то мог бы заняться чем-нибудь полезным. Например, ею. — Она не из тех, кто отдаёт. Ни любовь. Ни власть. Даже смерть, если она её принесла, была выбором. И вот поэтому, — заключил Владыка негромко. Выпад Асии он не заметил или, что хуже – проигнорировал, — обходи её. Не заговаривай. Не давай ей возможность говорить первой. Даже взглядом. Даже Арвен, насколько мне известно, не верила ей до конца. А ведь Арвен… — Погоди, — Асия вдруг подскочила, моментально распахнув оба глаза. В голосе следов от сна не осталось вовсе: — Арвен тут при чём? Саурон повернул к ней голову, чуть медленнее, чем обычно, словно знал — сейчас начнётся: — Арвен — дочь Келебриан. Внучка Галадриэль. — А-а-а… — протянула Асия. Но в этом «а» прозвучало слишком много. Слишком быстро. В ней мгновенно что-то щёлкнуло, как хомут на шестерёнке. Подозрительная оживлённость в её лице начала приобретать узнаваемый оттенок инженерного «ща всё разберём». Саурону это не понравилось. Совсем. — А что с Арвен сейчас? — уточнила Асия невинным тоном, который, как он уже знал, был первым признаком грядущего логического штурма с разрушением моральных конструкций противника. Саурон замолчал на секунду, хотя уже знал, что скажет — просто выбрал момент, чтобы Асия окончательно замерла в ожидании. — Не умерла, — произнёс он, слова, будто железные вставки в ткань тишины, отозвались в воздухе: — Застряла. Между, — он не смотрел на Асию. Смотрел перед собой, как сквозь шатёр, сквозь ночь, сквозь границы между мирами — туда, где она была. Или осталась. — Не ушла в удел людей. И не может прийти в Чертоги Мандоса, как эльфы. Свет, сделавший выбор и не переживший его, — сказал он тише и оттого резче. Он не романтизировал её участь. Он знал, что значит застрять. В форме. Во времени. В своём собственном выборе. — Она здесь. Не плотью, не духом. Отголоском, — он посмотрел на Асию. — Я слышу её. Иногда. Структура памяти, не умеющая умирать. Даже по моим скромным меркам это — редкая пытка. Владыка увидел это почти сразу — перемену в лице, которая не должна была произойти. Асия медленно выдохнула, будто внутри что-то осело. Короткий, горький вздох. В её взгляде не было жалости, но было нечто хуже: сочувствие. Настоящее. Глубокое. Не к Арвен даже — к самой идее невозможности выйти из своего пути, когда он уже прорезал тебя изнутри. Саурон смотрел, и внутри него что-то напряглось: этот взгляд — слишком близко. Слишком вглубь. Слишком по сути. Владыка считал, что знает, о чем она думает сейчас. И не хотел, чтобы думала. Не так. Не об этом. Не о нём. Асия смотрела в темноту шатра, но мысли её гудели — тугим, неудобным роем, от которого хотелось потереть виски: «Арвен сказала, что Саурон ей не поможет, — прокрутила она. — Не то, чтобы не может — не захочет. Это не его структура, не его задача. Потому что, если душа застряла между слоями бытия — значит, пусть висит, пока не найдет, куда встроиться. А Галадриэль всё-таки бабулита. Жесткая, холодная, с руками по локоть в крови, но-таки прямая родственница. И если уж она загнала кого-то в межмирье, (откуда мы знаем какие терки могли быть них с дочей?) может, и знает, как оттуда вытащить. Или — отпустить. Асия скривилась: "Вот только как к ней подкатить? Мадам, вы не подскажете, как помочь вашей внучке тихо отойти в хоть какой-то мир иной?"  Асия почувствовала взгляд Саурона, уже с прищуром, в котором скрестились подозрение, древняя паранойя и лёгкое разочарование в человечестве, как концепте. Она чуть отвернулась, зарылась носом в подушку, а потом — выдала, сипло, но с ядом: — Знаешь, что такое пытка? — женщина даже не дождалась ответа — потому что это был не вопрос, а выстрел. — Это когда тебя будят в два часа ночи и начинают рассказывать охренительно древние сплетни из местного кружка магических старичков. Причём без чая и закусок. Только боль и архивная тоска, — Асия повернулась, приоткрывая один глаз — тяжелый, уставший, но ехидно прицельный. — А мог бы, между прочим, сделать что-нибудь полезное. — И что же такого полезного мог бы сделать магический старичок? Спинку почесать? — подозрительно участливо спросил Саурон. — Ну, например, — протянула Асия, откидываясь на подушку, — не доводить до состояния, в котором я, мать вашу, сочувствую призраку эльфийки, зависшему между мирами, потому что её бабулёндра — фанатка политической телепатии. А если по-простому — да. Спину почесать, — протянула Асия, потягиваясь и садясь, прикрывая зевок тыльной стороной ладони. Рубашка соскользнула с плеча чуть больше обычного, но достаточно, чтобы оставить простор фантазии. И осталась, — Желательно без вторичных последствий, включая приступы философии, духовное единение с Эа и очередной сеанс «собери свою Асию по частям», — женщина скосила на него взгляд исподлобья, с ленцой, в голосе — почти невинная насмешка: — Хотя… Если ты вдруг не занят… Саурон поднял бровь: — Не занят, — отозвался он слишком быстро.— Совсем, — он уже развязывал застёжку на плаще, почти нервно, очень настойчиво. — Ещё пару часов. Или… сколько потребуется.