Grýtvik

      Настенные лампы отбрасывали тягучий свет, который расплывался по коридору.       Хоуп — в джинсах, тёмной майке и тёплом свитере, небрежно накинутом на плечи — направлялась к кабинету. Волосы распущены, без привычного хвостика. В руке — папка с отчётом. Девушка выглядела усталой, в глазах была не только физическая вымотанность, но и что‑то ещё, неуловимое: тревога, беспокойство, которые она, похоже, пыталась скрыть даже от себя.       Короткий, едва заметный стук — как осторожная проверка, а не просьба о входе. Ответа не последовало, но Хоуп всё равно притворила дверь.       Стол был завален распечатками, картами, фотографиями, папками, на обложках которых виднелись следы пыли. Между листами — карандашные пометки, стрелки, заметки на полях. Хаос, понятный только одному человеку.       Эмили сидела, склонившись над сводками с камер, снова и снова пробегая глазами строки, где не появлялось ничего нового. Услышав скрип петель, она машинально выпрямилась, уставившись на гостью.       Хоуп замерла в дверях, казалось, что даже колебалась: зайти или уйти, дать себе ещё время. Потом всё же шагнула внутрь. Не поздоровалась, лишь подошла и положила папку на стол.       — Закончила с телами, — сказала Хоуп ровно, почти буднично, хотя в голосе чувствовалась едва уловимая усталость. — Пока что.       Эмили задержала на ней взгляд чуть дольше, чем обычно, отмечая эту едва заметную дрожь в плечах, тень под глазами. И никак не могла понять, связано ли это с тем, что она видела в морге… или с чем‑то, о чём Хоуп предпочла не говорить. Но и спрашивать об этом прямо Ньюман не стала.       — Есть что-то… нестандартное? — голос Эмили прозвучал тихо, без лишних интонаций, но в нём слышалось то самое: «Я готова услышать то, чего слышать не хочу». Она не поднимала глаз, бегала по строчкам, казалось, в поиске идеального ответа, хоть и знала: новости ей не понравятся.       Хоуп стояла со скрещенными руками на груди, сама себя удерживая от лишних жестов.       — Оба тела нетипичны для Т‑вируса, — начала она, выдерживая паузы. — Внешне — трупы. Внутренне… совсем не по классике.       Девушка чуть наклонила голову, взглядом уходя куда‑то в стол, словно мысленно снова видела эти ткани и цвет кожи под лампой.       — Нет признаков прогрессирующего некроза. Ткани плотные, будто консервированы. Ни одного следа стандартного распада. Даже мышечные волокна — частично сохранены.       Эмили всё же подняла взгляд. Настороженность скользнула в глазах, но удивления не было. Она уже держала в голове худший сценарий.       — Как если бы их… «отключили»? — спросила она, опираясь пальцами о край стола.       — Скорее, заморозили, — Хоуп кивнула коротко, уверенно. — Плоть, органы, кожа — словно пролежали в вечной мерзлоте.       Она замолчала, выбирая слова.       — Только это не естественное сохранение, явно понятно, что никто из них в вечной мерзлоте пролежать столько не мог.       Эмили провела ладонью по подбородку, задумчиво, взгляд ушёл вглубь, туда, где складываются куски головоломки. Лицо чуть напряглось от осознания, что за этой находкой — не просто аномалия, а чужая рука каких-то экспериментов.       Хоуп продолжила деловым тоном, который резал как скальпель в лаборатории:       — Взяла образцы: плазму, соскоб с костной ткани, немного ликвора. Сейчас гоню через базу — антигены, мутационные ключи, отклонения. Но результат будет не раньше ночи.       Эмили не ответила сразу. Пока она листала бумаги, Хоуп стояла напротив, и в каждом её движении было что‑то сбившееся с ритма, словно в голове была мысль, которую не удаётся никак вытолкнуть.       — Очень хорошо, — произнесла наконец Эмили, дочитав второй лист, положила папку на край стола и подняла взгляд.       Хоуп стояла чётко, будто после строевой, но в этой чёткости появилась усталость — другая, не рабочая. Не от вскрытий. Эта тяжесть была от чего‑то большего, накопившегося и вязкого, как снег за окнами. Её движения оставались точными, но взгляд иногда проскальзывал мимо, задерживаясь на пустом месте, словно там мелькало что‑то из памяти. Один раз она поправила край свитера на плече, но не дотянула — пальцы зависли в воздухе, дрогнули и вернулись вниз.       — У вас вид, как будто вы пытались воскресить наших гостей вручную, — заметила Эмили, и в голосе не было ни насмешки, ни упрёка. — Вам бы отдохнуть.       Выдохнув через нос, Хоуп едва заметно усмехнулась, но ничего не сказала.       — Присядете? — Эмили указала на стул у стола.       — Постою, — откликнулась Дайсон, но в её тоне не было уверенности. Скорее ответ из разряда, когда слишком хочется просто уйти. Не потому что разговор неприятен — потому что он не нужен. Бессмысленно всё, кроме сдачи отчета.       — Присядьте, Хоуп, — повторила Эмили мягко, но так, что не оставляла возможности возразить. Это был не приказ — скорее опыт человека, который знает, как беречь ресурс своих людей.       — У меня могут возникнуть вопросы, — добавила она всё тем же тоном. — Бегать за вами по всему участку мне бы не хотелось.       Хоуп бесшумно выдохнула, сдаваясь. Глянула на начальницу усталым взглядом, и в голове кольнула короткая, странная мысль: «Да ты и так в кошмарах за мной гоняться будешь».       Она шагнула к стулу и села, чувствуя, как тело принимает вес, а внутри всё равно не отпускает тревога. Не тревога даже — желание оказаться где‑то ещё. Не здесь. Либо там, в морге, где хотя бы понятно, что нужно делать, либо в своей комнате в больнице, закрыться и наконец передохнуть. Но ещё больше Дайсон хотелось закончить всё это к чертям и вернуться в Лондон, где у неё только-только начиналась новая жизнь. Далеко от Штатов. Далеко от того, что она пережила — и что снова настигло её здесь.       — Агента Кеннеди про странности не спрашивали? — Эмили задала вопрос спокойно, почти машинально, глаза всё ещё скользили по распечаткам. Голос был вроде будничный и ровный. Но ударил метко.       Произнесённое имя скользнуло по нервам, как острое лезвие без нажима — оставляя царапину, но без крови. Конечно. Золотой мальчик. Куда без него…       Хоуп едва ощутимо шевельнулась на стуле, меняя опору, словно её спина вдруг нашла неудачный угол. Просто мелкое движение, которое выдавало, что в голове что‑то зацепилось. Она понимала, что не должна реагировать. Не здесь. Но внутри сжалось что‑то старое, ещё не до конца пережитое.       — Не спрашивала, — сказала она коротко, почти обрубив.       Эмили посмотрела на собеседницу — прямо, неумолимо, не оставляя никаких шансов на то, что реакция осталась незамеченной. Хоуп поймала этот взгляд и почти незаметно отвела глаза в сторону, словно там внезапно стало важно рассмотреть разметку. Внутри что‑то кольнуло, и это раздражало сильнее всего.       Эмили, не комментируя, лишь хмыкнула себе под нос. Опустилась в кресло, позволив разговору притихнуть. Бумаги снова зашелестели под её пальцами, а взгляд скользнул вниз. Но в воздухе остался висеть вопрос, который не прозвучал: «Вы уверены?»       И от того, что он остался невысказанным, снова стало как-то не по себе.       — О’Брайна тоже не спросили?       Вопрос прозвучал негромко, вскользь, но он повис в воздухе, как тонкая проволока, на которую Хоуп наткнулась почти не глядя. Она сидела ровно, руки скрещены, пальцы невольно упёрлись ногтем в ткань свитера, оставив там едва заметную зацепку.       — Спросила, — отозвалась Дайсон почти без интонации, как если бы докладывала о погоде. — Он таких случаев не видел, как и все мы. Поэтому и говорю: взяла об-раз-цы.       Эмили не перебила. Только слегка откинулась на спинку кресла, медленно, отмеряя время в долях секунды. Под пальцами хрустнул лист бумаги. Взгляд Ньюман задержался на лице Хоуп дольше, чем того требовал простой рабочий обмен информацией. И лишь потом она заговорила.       — Значит, работаем вслепую, — констатировала Эмили и тут же добавила: — И тогда отдых вам всё же не помешает.       Хоуп едва заметно кивнула, будто для самой себя, хотя внутри всё зудело. Отдых? Да какой там.       Губы дёрнулись в попытке улыбнуться, но улыбка так и не появилась.       — Закончу с анализами — и тогда… посмотрим, — уклончиво раздалось в ответ.       Хоуп какое‑то время ещё сидела, не двигаясь, казалось она взвешивала каждое слово, что осталось невысказанным.       — Если это все, я, пожалуй пойду. Работы много, — сообщила она. Тут же поднявшись, она уже было развернулась к двери — но шаги замедлились, когда за спиной раздался голос Эмили.       — И всё же, — произнесла та, глядя куда‑то в бумаги, но при этом будто видя Хоуп сквозь них, — советую проконсультироваться с агентом Кеннеди. У него есть опыт с подобными отклонениями. Мало ли.       На секунду Хоуп застыла, пальцы легли на дверную ручку, но не сжали её. Она медленно вдохнула, выровняла плечи и ответила почти без интонации:       — Обязательно. Как только… появится свободная минутка на агента.       Слова прозвучали легко, но внутри что‑то кольнуло. И Эмили снова коротко кивнула — и перевела взгляд на папку.       — Вот и славно. Тогда вы свободны, Хоуп.       Девушка кивнула, почти машинально, и шагнула в коридор.       — Увидимся через пару часов. Буду в морге. Если что… можете заглянуть, — произнесла она на ходу, уже потянувшись к двери. Потом, чуть обернувшись, с попыткой лёгкой иронии, которая вышла слишком поспешной, чтобы быть настоящей:       — Там… уютнее, чем кажется.       Губы дрогнули, собираясь в улыбку, но она погасла, так и не раскрывшись до конца. Щёлкнула дверь, глухо закрылось пространство, оставив после себя тянущееся эхо её шагов.       Эмили осталась сидеть в тишине. Папка всё ещё лежала в руках, но взгляд скользнул поверх бумаги в пустоту. Пальцы сжали уголок листа сильнее, чем следовало, и лишь губы едва заметно шевельнулись, то ли выражая скептицизм, то ли добродушно посмеиваясь:       — Уютнее, чем кажется…       Лишь спустя несколько секунд она вернула взгляд в текст, но мысли её всё ещё гуляли где‑то там, в коридоре, следуя за шагами, которые почему-то резко затихли.

***

      Коридоры, освещённые настенными лампами, казались длиннее, чем днём — запах бумаги и старого дерева смешивался с лёгким привкусом холодного воздуха, который просачивался сквозь неплотные уплотнители на входе. И всё это — под куполом, почти на слуху у Ньюман, чья тень ощущалась в каждом уголке, даже когда дверь в её кабинет захлопнулась за спиной.       Хоуп отошла кабинета быстрым шагом, почти как на бегу, но тяжесть внутри никуда не делась. Она не думала сейчас ни о пробирках, ни о протоколах. Даже новый вирус, и тот отступал на второй план. Хотелось бы просто пойти в морг, закончить работу, запереться и исчезнуть за отчётами. Но едва сделав пару шагов, Дайсон почти врезалась в него.       Леон вышел из‑за угла неожиданно вовремя. Они остановились почти одновременно.       — Ну, как? — первым нашёлся Кеннеди, хотя в будничной интонации чувствовалась осторожность человека, который ищет слова, чтобы не спугнуть. — Отчёты сдала? Желания засовывать скальпель в людей уже не такое сильное?       Хоуп чуть прищурилась, наклонив голову.       — Думаю, теперь вероятность рецидива снижается, — сказала Дайсон тоном, где смешались лёгкий укол и попытка разрядить остаточное напряжение между ними. — Отчёт сдала. Никто не пострадал. Ньюман довольна.       — А ты? — тихо, чуть мягче.       Хоуп усмехнулась, задержала взгляд на его куртке, не сразу нашла слова.       — Я? — едва заметный выдох. — Хочу душ, ужин и кофе. В этом порядке.       Леон хмыкнул, сунув руки в карманы, и накинул на лицо привычную маску лёгкой небрежности, словно такие разговоры для него рядовое дело, почти будничный обмен репликами.       Нихера.       Внутри всё выворачивало, и сам себе он в этом признавался без особого удовольствия. Он и сам толком не понимал, зачем, чёрт возьми, делает всё это — эти полушутки, попытки задеть и вызвать ответ. Разве что… Разве что мысль, что Хоуп однажды перестанет говорить с ним вообще, не только в смсках и по телефону, а вот так — вживую, глаза в глаза — обрушивалась на него как ледяная волна.       Этого он не хотел. Отчаянно. И всё это — не больше чем щит, который он держал, боясь, что в какой‑то момент она пройдёт мимо, даже не взглянув на него. А ведь можно хотя бы просто общаться. Потому что надо как-то вместе работать.       — От кофе бы тоже не отказался, — сказал Леон вроде легко, небрежно.       Слова прозвучали как невзначай, но он знал, что закинул их с расчётом. С тонкой, почти детской надеждой, что она всё‑таки… пригласит просто поговорить.       Улыбка едва тронула губы Хоуп, но осталась где‑то на поверхности, сухая и короткая. Она поняла. Конечно, поняла — знала его слишком давно, чтобы не услышать подтекст.       — Тут кофе хреновый, Кеннеди. Не выйдет.       — Да ладно, — Леон чуть хмыкнул, уловив, как чётко его отшили, но всё равно сделал шаг вперёд, словно тот мог что‑то изменить. В голосе — та же лёгкость, но в глазах промелькнуло что‑то настойчивое и упрямое.       — Я у тебя термос видел. Там явно получше. Ну так что?..       Хоуп едва заметно отшатнулась, потому что само его приближение сбило дыхание, и плечом почти коснулась двери кабинета. Дерево слабо врезалось в лопатку сквозь тонкий свитер. Она замерла, поймав себя на том, что слова застряли в горле. Внутри всё дрогнуло, что‑то соскользнуло с привычного места. Не от слов. От того, что это он. И от того, как нелепо это звучит со стороны.       «Кофе? Серьёзно?» — пронеслось в голове, отзываясь колкой насмешкой где‑то глубоко внутри. Полунамёки, взгляд, этот дурацкий флирт — всё это должно было остаться в прошлом; давно, ещё там, в другой жизни.       — Ты ведь не отвяжешься, да? — тихо, почти себе под ноги, и в голосе Хоуп прозвучало не раздражение, а усталое, чуть виноватое смешение чувств. — Пока не зачитаешь вслух все свои СМС и не заставишь переслушать каждое сообщение с начала года?       Леон едва шевельнул губами в кривой улыбке.       — Не хочешь — не читай, — сказал он негромко, чуть пожав плечами. — Я уже сказал, что хотел.       Агент задержал взгляд на девушке, и в этом взгляде не было давления — только искреннее ожидание, что она хотя бы не оттолкнёт.       — Сейчас я, как видишь, напрашиваюсь на кофе. По‑дружески.       Последнее слово прозвучало почти осторожно, как пробный шаг на тонкий лёд. Кеннеди, кажется, сам проверял его на прочность, как будто пытался убедить и себя, и её.       — По‑дружески, говоришь? — Хоуп чуть прищурилась. Голос её был мягкий, но в глазах мелькнула усталая ирония.       И всё же… злости там не было. Она задержала на нём взгляд дольше, чем планировала. И в этот момент где-то под рёбрами кольнуло чувство — то ли воспоминание о неудавшемся разговоре, о словах, сказанных слишком резко, то ли осознание: «Ну а что ты сама делаешь, Дайсон? Вечно отталкиваешь, а потом сидишь и злишься, что он не понимает.»       И это чувство стало неожиданным мотиватором. Не желание вернуть прошлое — нет. Она не была настолько наивной, чтобы снова начинать строить мосты через океан. Но… может, просто поговорить? Нормально. Без шипов. Без лишних глаз и ушей, в конце концов.       Чтобы хотя бы перестать портить друг другу настроение.       — Нам обоим нужно передохнуть, — тихо сказал Леон, а в этой простоте чувствовалась вся неловкость. — Кофе — отличный вариант.       Кеннеди замолчал, глядя ей в глаза, словно пытался пройти сквозь упрямый серый прищур.       — К тому же… — голос стал тише, — раз уж ты решила, что между нами всё кончено… может, хоть общаться сможем?       Хоуп смотрела на него дольше, чем собиралась. И вместо злости пришла тихая досада на саму себя.       Ты же не должна злиться, помнишь? У тебя своя жизнь. У него — своя. И всё это, что между вами, должно остаться в прошлом. Но… может, правда, пора хотя бы перестать вести себя так, будто вы враги?       Дайсон выдохнула, почти улыбнулась краем губ:       — Может, и сможем, — её плечи чуть опустились. — Зайди ко мне через пару часов. Так и быть. Угощу.       Эти слова прозвучали как попытка: «Давай попробуем хотя бы не обижаться друг на друга.»       Хоуп шагнула в сторону, чтобы пройти мимо. Леон, всё ещё застыв, будто не ожидал, чуть замедлился.       — Пропустишь? — сказала она тише, почти шёпотом, в котором сквозила усталость. — Или так и будешь стоять, как памятник, а? Я ведь на кофе уже пригласила, между прочим.       Леон хмыкнул, вновь кривя губы в улыбке:       — Ага. Просто проверял, не передумала ли ты.       Хоуп коротко хмыкнула. Проходя мимо него, но всё же обернулась через плечо:       — Да куда уж мне… придётся делиться своим кофе с ягодами.       Леон поднял брови, ухватившись за слово, словно за спасательный круг в этом странном разговоре:       — С ягодами, говоришь? — уголок губ чуть дрогнул. — Неплохо. Прям эксклюзивный сервис, выходит.       Хоуп качнула головой, уже шагая по коридору:       — Не обольщайся, Кеннеди. Там не так много. Так что придётся делиться по‑честному…       Леон усмехнулся ей в спину, чувствуя, как напряжение чуть‑чуть спадает, превращаясь в тёплую, почти дружескую иронию:       — Я буду паинькой. С ягодами не шутят.       Хоуп махнула рукой, не оглядываясь, но едва заметная улыбка мелькнула на её лице. Они разошлись в разные стороны, оставляя в воздухе что‑то, что уже не было таким колким, как раньше.

***

      Леон вошёл в кабинет Ньюман без стука — знал, что в их небольшой команде для него это не считалось нарушением.       Эмили стояла теперь возле окна, прижимая телефон к уху, но, услышав шаги, обернулась. На её лице мелькнула тень настороженности, которая тут же сменилась сосредоточенностью.       «Слышала?» — мысль кольнула так резко, что её голос, ведущий беседу по телефону, отошёл на второй план.       Не то чтобы он не доверял. И не сказать, что собирался скрывать от неё факт кофе с Хоуп. Но разговор, который он только что вёл, оказался слишком… личным, чтобы попадать в слухи или чужие интерпретации. Он не знал Ньюман достаточно хорошо — равно как и то, в каких именно отношениях они состоят. А значит, какой реакции к дружеским кофепитиям с бывшей пассией ему ожидать, было под вопросом.       За столь короткое сближение Леон видел в Эмили то, на что уже не рассчитывал. Забота. Поддержка. Обещание чего-то настоящего и надёжного. И терять это из-за очередного недопонимания вовсе не хотелось. «Не разочаруй ещё один свой шанс, Кеннеди» — вторил внутренний голос наставлением Хоуп, прозвучавшим сегодня в морге.       Эти незначительные миллисекунды растянулись в целую серию вопросов: что подумает, как отреагирует, захочет ли знать подробности или сделает вид, что ничего не заметила. Внутри мелькнуло ледяное, неприятное напряжение — как будто он уже ждал, что ему предстоит объясняться, и заранее был готов к худшему исходу.       — Поняла вас, — тем временем раздался голос Эмили. Неизменно ровный, спокойный, почти убаюкивающий. Та интонация, от которой верилось — действительно поняла, а не сказала для вида.       — Не переживайте. Мы всё выясним. Главное не паникуйте и не провоцируйте его. Мы скоро будем, — добавила она. Закончив разговор, Эмили отвела телефон от уха; взгляд, до этого изучавший страницы отчёта на столе, метнулся к агенту, так и не сдвинувшемуся с места с момента своего захода в кабинет.       — Леон, — коротко окликнула она. — Намечается выезд.       Кеннеди моргнул, быстро переключаясь с собственных мыслей на дело.       — Что случилось?       Эмили, убрала телефон в карман и поведала, будто говорила о чем-то бытовом:       — Звонила одна из жён сотрудников лаборатории. Говорит, муж вернулся домой… и ведёт себя странно.       Леон приподнял бровь:       — Странно — это как?       Эмили чуть пожала плечами, но в голосе прозвучала сухая настороженность:       — Для начала, он больше трёх суток не выходил на связь. Сейчас вернулся, утверждает, что всё в порядке. Вот только по её словам, он нервный, вздёрнутый. Не отвечает толком, избегает её, запирается. С учётом того, что у нас тут творится, мне это не нравится.       Леон нахмурился:       — Думаешь, видел что-то?       — Не знаю, — спокойно ответила Эмили, наконец поднимая глаза. — Может, да, может, просто шок. Но у нас нет права гадать.       Он кивнул, чувствуя, как остатки настроя на мирный кофе с Хоуп медленно растворяются.       — Понятно. Едем?       — Придётся, — подтвердила она. — Чем раньше — тем лучше.       Леон коротко выдохнул, чуть качнув головой — не от раздражения, а от того, что опять всё, что он пытался выстроить в личном плане, откладывается на неопределённый срок. Удивительная, но всё меньше разочаровывающая его закономерность.       — Ладно, — он уже привычно сунул руки в карманы.       — Не выглядишь сильно воодушевлённым, — заметила Эмили с улыбкой, будто пытаясь лишь легонько подначить — но получилось, скорее, ощутимо зацепить.       Кеннеди небрежно пожал плечом, поворачиваясь боком в сторону двери.       — Просто не спешу радоваться раньше времени, — пояснил он с почти полным отсутствием эмоций на лице. Эмили хмыкнула всё с той же улыбкой. Пройдя мимо кресла, она подхватила со спинки пальто и прошла к Леону.       — М-м. Всегда настороже, — промурлыкала она с поощрением, поправляя пальто на плече и испытывая его взглядом. Именно испытывая — Кеннеди сейчас ощущал себя так, будто его просвечивали на рентгене. Ни одного лишнего движения. Ни одной выпадавшей из образа эмоции. Воздух вокруг него застыл в искрящимся предчувствием молчанием: словно сейчас он рисковал что-то испортить, стоит лишь сделать неверный ход.       Если он уже его не сделал.       Медленно выдохнув через нос, он попытался придать лицу более расслабленное выражение.       — Дамы вперёд, — обронил он почти машинально, отступая на шаг и пропуская её к двери. Но Эмили вдруг остановилась. На полпути к выходу она как будто вспомнила что-то и добавила:       — Слушай… тебе необязательно меня сопровождать. С обычным допросом я справлюсь. Особенно если у тебя… планы.       Слово прозвучало чуть мягче, чем стоило бы, но с тем самым ударением, от которого внутри кольнуло. Действительно услышала?..       — День был долгий, — невозмутимо продолжила Эмили, поправляя перчатку. — Возможно, ты хочешь передохнуть или…       — Мои планы — работать, — коротко ответил он, даже не дав себе времени, чтобы взвесить интонацию. Слова прозвучали твёрже, чем он рассчитывал.       Этого ей хватило, чтобы слегка замедлить шаг — почти незаметно, если бы он не стоял так близко. Не улыбка, не жест — просто мельчайшее смещение в ритме движений, будто она фиксировала для себя этот ответ. Или проверяла его.       Очередной пронизывающий взгляд Леон выдержал уже более стойко. Мысли были уже не о кофе — они были о деле.       — Хорошо, — кивнула Эмили, и в её голосе не было ни укора, ни удивления. Но, проходя мимо него к двери, она оставила своей реакцией это послевкусие — такое, после которого он задумался, что именно она для себя отметила.

***

      Крупные, тяжёлые хлопья ложились на лобовое стекло плотным слоем, силясь скрыть очертания дороги в и без того непроглядной тьме. С каждой минутой казалось, что мир за окнами машины становится более тихим и отстранённым — будто они постепенно уезжали не только из города, но и из привычной реальности.       Дорога вывела агентов на окраину, где дома стояли редко, прячась меж густых елей. Фонари здесь были редкостью, и единственным источником света оставались фары автомобиля, выхватывающие из темноты участки обледенелого асфальта и занесённые снегом ограды.       Дом показался впереди неожиданно. Невысокий, обшитый светлой деревянной доской, с крышей, утонувшей под слоем снега. В одном из окон горел тёплый жёлтый свет — мягкий, но по какой-то причине вызывающий у Леона смутное беспокойство. Слишком уж он резко выделялся на фоне общей тьмы и заснеженной пустоты.       Эмили припарковалась чуть в стороне от калитки, заглушила двигатель. На секунду в салоне воцарилась почти звенящая тишина, нарушаемая только редкими щелчками остывающего мотора.       — Уютное местечко, — тихо произнёс Леон, не столько иронизируя, сколько проверяя собственное ощущение. Ветер, подхватив снег, подкинул очередную горсть белых крупинок на лобовое стекло. Тонкая тропинка от калитки к крыльцу была заметно утоптана. Кто-то ходил по ней совсем недавно.       Эмили молча поправляла воротник, но в её жестах тоже проскользнуло что-то напряжённое — чуть более резкое движение, чем нужно; чуть дольше, чем обычно, задержанный взгляд на агенте.       — Сомневаюсь, что в этом городе есть хоть одно уютное место, — подметила она, словно пытаясь разрядить обстановку. Леон хмыкнул про себя, и первой мыслью вдруг проскользнуло воспоминание об её квартире. Нежданно, необдуманно — как рефлекс или ассоциация, которая сформировалась в голове без его ведома. Место, которое неуютным ну никак не назовёшь.       Но вслух он говорить об этом, конечно, не стал. Только молча дёрнул ручку и вышел следом.       Тропа к крыльцу была узкой, по краям осыпанной свежим снегом. Расчищена она была, мягко говоря, не очень — кажется, в отсутствие мужа хозяйка дома едва могла управиться с нескончаемым местным снегопадом. Леон шагал чуть позади Эмили, держа ладонь ближе к кобуре. Тишина вокруг стала почти физической. Не доносилось ни собачьего лая, ни треска деревьев под ветром. Только поскрипывание снега под ногами и шорох их одежды.       На ступеньках крыльца валялась перевёрнутая жестяная банка — то ли корм для животных, то ли пустая упаковка из-под краски. Она была наполовину засыпана снегом, но под ней виднелся ещё не успевший схватиться льдом тёмный след. Леон отметил его боковым зрением и чуть замедлил шаг.       Эмили же поднялась по ступенькам и постучала в дверь — три коротких удара. Внутри дома будто что-то шевельнулось: глухой звук, похожий на перемещение мебели или шаги по деревянному полу. Но ответа не последовало.       Леон и Эмили обменялись короткими взглядами.       — Миссис Бертранд? — голос Эмили был громче, но без излишней резкости. — Мы разговаривали с вами по телефону. Нам нужно задать вам несколько вопросов.       В ответ — всё та же тишина. Только вдалеке, где-то за домом, треснула ветка под тяжестью снега.       Леон сделал полшага вперёд и проверил ручку двери — та поддалась слишком легко, словно замок вообще не защёлкивали. Подмёрзшие петли, едва двинувшись, тут же заскрежетали.       Запах ударил в нос сразу — не гниль, не химия, а странная смесь холодного воздуха, сырости и чего-то… горелого.       — Здесь что-то не так, — тихо сказал Леон, едва заметно кивнув на приоткрытую щель. Эмили кивнула в ответ на замечание и потянулась за оружием. Свет из окна, который снаружи казался тёплым, теперь пробивался в прихожую приглушённым, мертвенно-жёлтым оттенком.       — Стрелять на поражение только в крайнем случае, — предупредила она, прежде чем шагнуть внутрь. — Нам нужны ответы, а не очередной покойник для изучения.       Кеннеди лишь согласно качнул головой, принимая условия. Но руку с кобуры так и не убрал.       Внутри дома творился кавардак. Сбившийся в сторону ковёр у входа в гостиную и опрокинутая вешалка оказались лишь предвестником погрома. В основной комнате книги валялись на полу, словно их стряхнули с полок одним резким движением. Стол в центре был перевёрнут, столовые приборы разлетелись по углам, осколки посуды сверкали в тёплом свечении лампы. Под ботинком Леона что-то скрипнуло. Резко опустив голову, Леон разглядел деревянную рамку с фотографией — чёрно-белый портрет мужчины в рабочей форме, стекло треснуло в углу. И, кажется, было таким ещё до того, как он на него наступил.       Кресло в гостиной было сдвинуто так, будто его грубо отпихнули, проходя мимо. Несколько подушек разорваны, набивка белыми клочьями лежала у подножья дивана. И в дополнение к открывшейся картине — у распахнутого окна, откуда через колыхавшиеся от сквозняка занавески залетали снежные крошки, валялся решётчатый, местами поеденный ржавчиной обогреватель. Металлический корпус был погнут, как от резкого удара.       — Ты был прав. Уютненько, — почти себе под нос заметила Эмили. Леон обернулся на неё почти с упрёком в глазах, но парировать неуместно весёлое замечание не успел — что-то мелькнуло сбоку, будто свет просел от напряжения в электросети. В следующую секунду кто-то схватил Эмили за руку, вынырнув из тени шкафа.       Эмили молча дёрнулась, собираясь было приподнять пистолет — но почти сразу уловила бледное, перепуганное лицо женщины.       — Слава богу, вы приехали! — разразилась та громким, срывающимся шёпотом, хватаясь за рукав Эмили так крепко, что костяшки пальцев побелели.       Медленно выдохнув, Эмили убрала оружие. Мельком оглядев беспорядок, она выдержанным тоном спросила:       — Что случилось? Где ваш муж?       — Он… — женщина запнулась, обведя комнату едва ли не обезумевшим взглядом. — Как я вам позвонила, он стал вести себя… ненормально.       Глаза миссис Бертранд бегали, как у загнанного зверька. Она говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что её перебьют или что-то прервёт:       — Кричал, что обжёгся чаем, что дома слишком жарко. Снимал шторы, открывал окна… — она махнула рукой на перевёрнутый обогреватель. — Как взбесился. Ломал всё, что попалось под руку.       Эмили чуть наклонила голову, улавливая в её словах что-то большее, чем просто необоснованный приступ ярости.       — И куда он ушёл?       — Не ушёл, — озираясь, женщина кивнула куда-то в сторону коридора. — Я слышу его… он ещё здесь. В подвал или на чердак мог пойти.       Леон коротко посмотрел на напарницу.       — Останься с ней, — сказал он тихо, но с нажимом. — Я проверю обстановку.       Эмили едва заметно прищурилась — не любила, когда её отстраняли от потенциально опасной части работы. Но промолчала. Возможно, потому что по глазам по-прежнему державшейся за неё женщины читалось: оставлять её одну — худшая из возможных идей.       — Ладно, — лишь кивнула она. — Только аккуратней, ладно?       Леон усмехнулся уголком губ, но без обычного сарказма.       — Договорились, — бросил он, прежде чем его лицо вновь приобрело сосредоточенно-хмурое выражение. Чуть помедлив, он двинулся в сторону лестницы.       Ступеньки вели вниз узким пролётом, где запах пыли смешивался с чем-то более резким и металлическим, словно от ржавчины или старого инструмента. Под ботинками тихо поскрипывали деревянные доски. Леон спустился до середины и замер, прислушиваясь.       Тишина.       Лишь где-то в глубине, будто под самой землёй, глухо гудели трубы. Свет от лампы в гостиной уже не доставал сюда, и только тонкий, холодный луч от его фонаря вырывал из мрака куски стен и потолка, покрытые паутиной.       Леон опустил фонарь в проём и спустился до подножья лестницы. Где-то рядом что-то мягко качнулось — старый шнур от лампы задел его плечо. Леон едва не поднял пистолет, но заставил себя затаить дыхание и продолжить путь.       Внизу подвал расширялся: налево уходил узким проходом между стеллажами с закатками и пыльными коробками, направо — помещением, откуда пробивался тусклый оранжевый свет.       Оранжевый — не электрический. Похожий на пламя.       Леон двинулся на свет. Помещение окутало его густой тьмой и прохладой, которая обволакивала кожу, пробираясь под одежду. На мгновение показалось, что он вышел не в подвал, а на улицу. Оранжевый свет оказался всего лишь отблеском керосиновой лампы, оставленной на верстаке. Пламя едва колыхалось, отражаясь в металлических стенках перевёрнутого таза, стоявшего на полу.       Стены из грубого камня блестели от тонкой плёнки инея, хотя снаружи температура была выше. Луч фонаря скользнул по ржавым полкам, мешкам с картошкой и пустым банкам. На бетонном покрытии — мокрые следы босых ног, уходящие к дальнему углу, где стоял старый холодильник. Дверца его была распахнута настежь, а внутри — пусто. Из морозильного отделения свисала рваная тряпка, местами обледеневшая.       В углу валялся обогреватель — не сломанный, как наверху, но отключённый от сети. На полу рядом виднелась небольшая лужица талой воды, в которой дрожал слабый свет лампы.       Леон нахмурился. Всё говорило о том, что мужчина был здесь… но уже ушёл.       В ту же секунду сверху, из глубины дома, донёсся тихий звук — длинный, тянущийся, как скрип дерева под тяжестью. Леон вскинул голову, прислушался. Скрип повторился — на этот раз с характерным эхом, будто над головой кто-то прошёлся по сухим доскам.       Чердак.       Скрип лестницы отзывался в ушах громче, чем хотелось. Леон, ступая мягко, будто по минному полю, быстро поднялся на последний пролет и толкнул люк вверх. Холодный мокрый воздух хлынул на лицо, мешаясь с запахом пыли.       Чердак встречал полутьмой. Лишь узкий луч фонаря, пробившийся через щель в фронтальном окне, рассеивал тьму, выхватывая из неё силуэты — старый шкаф, штабель коробок, рваный ковёр на голых досках. Он сделал шаг внутрь, ведя пистолет и фонарь в одной линии.       Тишина. Даже ветер, казалось, замолк.       — Мистер Бертранд? — голос Леона прозвучал глухо, затерявшись в деревянных стенах.       Никакого ответа.       Он медленно обошёл шкаф, обернулся — пусто. Прошёл ещё пару шагов, направляя луч на кучу старых вещей у стены.       И тогда что-то мелькнуло справа.       Тяжёлая тень сорвалась с балки под потолком, обрушившись на него с силой и сбивая с ног. Ледяные пальцы вцепились в плечо, у уха раздалось яростное, рваное дыхание.       Леон, ударившись спиной о пол, успел только выставить предплечье, не давая рукам мужчины сомкнуться у шеи. Лицо Бертранда оказалось всего в нескольких сантиметрах — бледное, с налитыми кровью глазами и посиневшими губами. Не похоже на заражённого. Скорее, на обезумевшего.       — Сука… — процедил Леон, упираясь и чувствуя, как суставы поддаются под давлением чужой хватки.       Бертранд дёрнулся, резко, как зверь, почуявший угрозу, и рывком попытался прижать Леона к полу. Тот перехватил его запястье, толкнул в сторону, разрывая дистанцию. Мужчина зашипел, и в этом звуке было что-то неестественное — или просто искажённое адреналином и безумием.       Леон перекатился, поднялся на колено, пистолет уже нацелен.       — Эй! Спокойно! — коротко бросил он, не открывая огня, но в ответ получил лишь новый выпад.       Бертранд налетел на него. Движения — резкие, хаотичные, будто он не чувствовал усталости. Леон ушёл в сторону, и нападавший, промахнувшись, врезался плечом в стену так, что старая штукатурка осыпалась.       Пара мгновений — и он уже снова на ногах, дышит тяжело, взгляд бешеный, и в нём — человеческая, но ничем не обоснованная ярость.       — Чёрт… — выдохнул Леон, оценивая расстояние.       Бертранд вдруг понёсся на него. Оконная рама треснула от силы удара, с которым Леон впечатался в неё спиной, и в чердачное пространство хлынул морозный воздух. Осколки выплеснулись наружу вместе с силуэтами борющихся мужчин, вывалившихся через подоконник чердака.       Рухнув в рыхлый сугроб и игнорируя резь в руке, Леон сжал зубы и ударил. Точно. Крепко. Прямо в висок. Но противник лишь мотнул головой, и не думая о том, чтобы ослабить напор.       Снег вокруг них заметался облаком, ослепляя мелкими ледяными крошками. Леон попытался перехватить его за воротник куртки, но Бертранд, вывернувшись, ударил его коленом в живот и рванул в сторону. Скривившись от боли, Леон кое-как вскочил следом, готовясь к новой атаке.       В этот момент где-то рядом хлопнул выстрел. Снег у ноги Бертранда разлетелся в воздухе. Тот дёрнулся и отпрянул, заозиравшись в поиске стрелка.       — Леон! — Эмили выскочила из-за угла дома, держа пистолет в руках. — Отойди!       Бертранд резко метнулся к ней — и в ту же секунду грохнул второй выстрел. Пуля прошла вскользь по его руке, кровь брызнула на снег алым. Мужчина отшатнулся, но боль будто только подстегнула его. Он застыл было, раздумывая — или оценивая расстановку сил.       — Стоять! — скомандовала Эмили, но тот, не обращая внимания на ранение, вдруг рванул к ближайшему пролому в заборе и сорвался вниз по склону. Ноги его тонули в снегу, но он двигался с поразительной скоростью, почти не спотыкаясь на ухабах. Леон бросился было следом, но тот уже затерялся в тени деревьев, моментально поглощённый чернотой ночи. Тишина леса проглотила звук его шагов, оставив только белую полосу следов на снегу и багровые пятна.       Кеннеди остановился за пару шагов до забора, беззвучно ругнувшись и хватая ртом холодный воздух.       — Живой? — не давая ему времени отдышаться, уточнила Эмили. Леон коротко кивнул, едва не согнувшись пополам от жара под рёбрами.       — Ага, — выдохнул он. — Чёрт, вот же…       Сбившееся дыхание вырвалось облачком пара из его рта. Леон бросил короткий взгляд туда, где силуэт исчез в снежной пелене. В тишине было слышно лишь далёкое потрескивание веток — там, куда он ушёл.       — Прости… Упустил, — сипло добавил он, стоило воздуху вернуться в лёгкие.       — Нашёл, за что извиняться, — обеспокоенно проворчала Эмили. Леон, всё ещё сжимая рёбра от удара, выпрямился.       — Ты ранен, — констатировала она через секунду, заметив кровь на рукаве.       — Ерунда, — отмахнулся было Леон, на что получил справедливое цоканье языком.       — Никакая не ерунда, — возразила Эмили, по-прежнему удерживая тихий, но встревоженный тон. — Дай посмотрю.       Прежде, чем он начал спорить, она взялась за его запястье, рассматривая видневшуюся из разорванной ткани рану от стекла. Глотнув ледяного воздуха, Кеннеди послушно застыл — то ли переводя дух после краткой схватки, то ли от неожиданности. Глаза метнулись к её лицу — чуть бледному и слегка нахмуренному. На щеках и выбившихся из чёлки прядей блестели капли растаявших от тепла снежинок.       — М-да. Без перевязки никак, — тихо заметила Эмили, но уже не так сбивчиво. Обернувшись на дом, на крыльце которого уже стояла, закутавшись в плед, перепуганная выстрелами миссис Бертранд, Эмили отпустила его руку позднее, чем следовало. Леон чуть скривился на комментарий, но ничего не ответил. Лишь мимолётно коснулся собственного запястья, будто на секунду задумавшись — или желая удержать ощущение её согревающих пальцев на коже.       Эмили на секунду задержала взгляд на его лице, но тут же собралась. Глаза метнулись к тёмной лесной полосе, будто ещё могли разглядеть беглеца.       — Надо немедленно прочесать местность, — она выдохнула, переключаясь на задачу. — Если он заражён…       — Не похоже, — тихо прервал Кеннеди. — Хотя…       Не договорив, он с сомнением бросил взгляд в сторону леса.       — Что?       Леон повернулся к девушке, делясь впечатлениями после драки:       — Не похож на тех, что в деревне. Он понимал, что делал. И внешне…       Он покачал головой, без лишних слов выражая свои сомнения. Озадаченно шмыгнув носом, Эмили повернула голову к перепуганной женщине.       — Может, лишь начальная стадия, — едва слышно предположила она, хмурясь от собственных размышлений. — Так или иначе, лучше поймать его до того, как он станет… таким же.       Леон только кивнул. Лёгкие жгло уже не сколько от нехватки кислорода, сколько от усиливающегося к ночи мороза. Белое полотно уже начинало скрывать следы побега, с каждой секундой уменьшая шансы на успешные поиски.       — Идём, — решительно позвала Эмили, но в голосе слышался оттенок тревоги. — Нам нельзя терять время. И надо узнать, что он успел рассказать.       Она поправила пистолет в кобуре и, отряхнув волосы от снега, направилась к крыльцу. Шаги её скрипели по снегу размеренно, но плечи были напряжены. Леон задержался, переводя дыхание и сжимая пальцы в кулак — желание вернуться в участок боролось с долгом и пониманием, что Эмили права.       Ночь ложилась пушистым облаком, но тишина вокруг дома уже не казалась спокойной. В каждом порыве ветра, в каждом хрустнувшем сучке вдалеке слышалось: «Он где-то там.»

***

      Хоуп сидела над пробирками, утонув в тусклом свете лампы, и каждый щелчок сканера отзывался где‑то глубоко под кожей. Руки в перчатках двигались почти машинально: взвесить, зафиксировать, внести в таблицу. Графы заполнялись сами собой — как будто кто‑то другой, а не она, копировал маркеры, сверял аномалии, сравнивал реакции.       Волосы давно выскользнули из снова собранного хвоста и падали на плечи, щекотали щёку, прилипали к коже. Она не смахивала. Лишь иногда дула на них, чтобы согнать раздражение. Свитер висел на спинке стула, как чужой. На подоконнике термос. И два бумажных стаканчика. Один пуст. Второй — всё ещё ждал.       Наконец, Хоуп подняла глаза на часы.       02:47.       Два часа прошли. И ещё немного.       Не пришёл.       Где‑то в груди что‑то тихо щёлкнуло, как выключатель. Не громко. Но ощутимо. Ну конечно. Словно сама себя укоряя, Дайсон чуть улыбнулась — устало, криво, почти без эмоции.       А ты что, правда думала?..       Думала. Хоть и не должна была.       Не должна — потому что знала его. Потому что не впервой. Потому что сколько уже можно ждать, сколько можно верить словам, которые не доводятся до конца. Но всё равно принесла термос. Всё равно оставила второй стаканчик. Просто если вдруг. Просто… потому, что в его голосе была та интонация, которая позволила ей снова поверить.       Пальцы Хоуп медленно потерли переносицу. Жар под веками скопился далеко не от работы — от ожидания, которое притворяется, что его нет.       Принтер щёлкнул, выплёвывая последнюю страницу. Хоуп подошла, сложила бумаги ровно, аккуратно, собирая и себя обратно по кусочкам. Папку придвинула к пустому стакану, словно они вместе принадлежали какой‑то не случившейся встрече. Глоток кофе из своего стакана был уже чуть тёплым, без вкуса. Хоуп наполнила второй стакан… и просто оставила его там, на столе, как оставляют свет на кухне, когда все уже спят.       На случай. Хотя знала: случая не будет.       Хоуп надела куртку, застегнула молнию до подбородка. Взяла папку под мышку. Проходя мимо стола, взгляд скользнул по стакану для Леона — короткий, почти равнодушный. Но лишь почти. На пороге она задержалась. Одну секунду. Может, две. Дверь не закрыла плотно.       Не хлопнула. Даже не щёлкнула замком.       Она не держит зла. Но и ждать больше — не будет. И, может быть, даже самой себе не признается… насколько обидно. Даже сейчас.       Особенно — сейчас.

***

      Ночь. Морг. 3:15       Участок спал. Коридоры казались вымершими, только лампы горели вполнакала, отбрасывая на бетон сине‑серые пятна света.       Леон шёл быстро. Ноги двигались сами, а в голове — сплошной шум. Он даже не пытался убедить себя, что делает это без причины. Он знал, куда идёт, и знал — опаздывает. В груди жгло чувство, от которого не становилось легче.       Кеннеди свернул за угол и увидел дверь в морг. Приоткрытая. Свет внутри горел тускло. Леон замер на секунду, выдохнул — и следом толкнул дверь, чувствуя, как всё сжалось в один тугой узел.       — Хоуп?.. — тихо, почти неуверенно, будто боялся разбудить тишину.       Ответа не было. Только гулкое эхо пустого помещения. Он вошёл, шаги отозвались в пустоте. Морг встретил его ровным жужжанием сканеров, холодом — и двумя стаканчиками на столе. Один пуст. Другой…       Он взял его в ладонь и почувствовал тепло. Ещё не остывшее.       Агент стоял, держа этот стаканчик, и понимал: она ждала. Правда ждала. И что‑то болезненно дёрнулось в груди, словно кто‑то надавил на старый шрам. Слишком знакомое чувство. Он вспомнил все те разы, когда она ждала раньше. Ждала, когда он не отвечал. Ждала, когда он пропадал на двое, трое суток, не объясняя.       Ждала, хотя не должна была. Потому что верила, что он придёт.       Леон провёл пальцем по шероховатому краю стаканчика. Медленно. Как будто мог найти там ответ.       «Никто не ждёт бесконечно», — мелькнула мысль. Ни на задании. Ни в жизни. И от этой ясности внутри стало холодно, словно кто‑то распахнул окно в ночь.       Леон выдохнул, словно этим выдохом что‑то сдавал. Взял телефон. Пальцы сами набрали её номер.       Гудок. Второй. Сердце ударило сильнее.       Щелчок соединения.       — Да? — голос Хоуп показался ему спокойным. От этого только хуже. Ни упрёка. Ни тепла. Потому что это была едва ощутимая граница, за которой не просят, не ждут, не зовут.       — Эй… это я, — Леон в ответ прозвучал тише, чем он ожидал. — Я…       Он запнулся — слова застряли где‑то в горле.       — Извини. Задержался. Я зашёл… кофе ещё тёплый. Думал…       — Всё в порядке, — перебила Дайсон мягко, так мягко, что зацепиться было не за что. — Я уже собираюсь лечь спать.       Кеннеди сжал губы и прикрыл глаза, пытаясь удержать дыхание. Распахнув веки, он скользнул взглядом по столу, затем и по стакану.       — Кофе… ну, не вышло. Бывает, — добавила Хоуп. И в этом «бывает» что-то жгло внутри в груди и горле хуже любого упрёка.       — Не беспокойся, — добавила она.       Всего два слова. Но ударили они метко. Леон замер, чувствуя, как грудь сдавливает. И в этот момент стало по‑настоящему не очень. Потому что вот оно — то, чего он боялся больше всего. Ей стало все равно. Не только на кофе. Вообще.       — Ладно… понял, — выдавил агент, не выдав неприятные ощущения. — Спокойной ночи.       Кеннеди уже хотел было отключиться, но внутренний голос отчаянно кричал: «Не молчи, хоть что‑то сделай, хоть что‑то скажи.»       — Эм, слушай… — он чуть усмехнулся, без веселья, только из жалкой попытки облегчить момент. — С меня ужин прилагается к кофе. Я ведь… задолжал.       Пауза. Длинная. Он почти услышал, как её дыхание меняется на том конце. Уже пожалел, что сказал. И вдруг — её голос. Тёплый, но явно затем, чтобы перестал себя накручивать:       — Я думаю, на ночь есть вредно.       В этих словах не было прямого отказа. Но он услышал именно его.       — Спокойной ночи, Леон, — не дождавшись его ответа, произнесла Хоуп. И отключилась первой.       Кеннеди остался стоять, глядя на экран телефона, пока тишина не стала оглушающей. Усмехнулся слабо, сам себе. В этой усмешке не было ничего, кроме бессилия. Морг был пуст. Как и то, что осталось между ними.       «Ты же знал, что всё к этому идёт», — подумал он. — «И ты сам всё это сделал. А теперь стоишь тут, как идиот, и понимаешь: шанс даже просто поговорить — проёбан. Но ещё хуже то, что ты запутался как идиот… И нужно что-то с этим делать.»       И это понимание оказалось страшнее, чем любой вирус в этом чёртовом месте.

***

      Пульс глухо стучал в ушах всю дорогу. Вторил эхом в черепной коробке, отражался от стен парадной, пока он искал по карманам ключ. Не хотелось думать. Даже выпить особо не тянуло. Сейчас хотелось только одного — не быть одному.       Металл повернулся в замке с тихим скрежетом, этим робким звуком будто повторяя его невыраженному опасению: «А что, если и отсюда прогонят?» Он бы не удивился.       Дверь мягко поддалась, впуская его в квартиру Эмили. Окутавшая его теплом прихожая была тёмной и пустой, но где-то из глубины кухни горел свет. В воздухе витал запах чего-то травяного и терпкого, перемешиваясь с привычным сладковатым оттенком парфюма — словно если закрыть глаза, можно представить, что Ньюман стоит совсем близко. Снег с его одежды осыпался на коврик пластами, образовываясь в небольшие лужицы под ботинками.       — Эми? — окликнул Леон, едва расслышав собственный голос — не дрожащий, не сквозивший неуверенностью, но будто треснувший под давлением усталости.       Тишина. Лишь тихое тиканье часов из глубины квартиры. Уже хотелось поверить, что он пришёл зря… и тогда раздался скрип стула.       Со стороны кухни прозвучала мягкая поступь. Эмили показалась в проёме. Посмотрела на него не с удивлением — значит, ждала. От её вида что-то одновременно ослабло и потянуло в груди.       — Ты долго, — заметила она без упрёка, поправляя закатанный рукав свитера. — Что-то случилось?       Кеннеди с небольшой задержкой покачал головой. Рассказывать о своём фееричном провале он точно не был готов. Сейчас он вряд ли был в состоянии сказать больше трёх слов.       Эмили склонила голову набок; заколотые в пучок волосы чуть опали, касаясь её плеч. Она слегка прищурилась, читая всё по тому, как он стоял: поникший, но ещё не утративший выправки, выработанной за годы, с чуть опущенной головой и залёгшими на лице тенями. Будто отяжелевший от долгого ношения брони солдат, до отчаяния желавший поскорее её снять.       — В чём дело, Леон? — она прошла к нему неторопливо, но не скрывая настороженности. Замерла напротив, в одном шаге от него, но не от желания держать дистанцию — а лишь давая выбор, чтобы он сделал этот шаг сам.       Глянув на неё исподлобья, Леон помедлил, прежде чем достать руки из карманов куртки. Медленный выдох — и ощущение, будто ледяной воздух улицы только сейчас вышел из лёгких. Следующая фраза прозвучала скорее как признание, которое он сам себе задолжал:       — Я… облажался.       Слово повисло в воздухе, словно холодный комок. Эмили не сразу ответила, и пауза показалась ему слишком долгой. Он уже пожалел, что сказал это, хотел вернуть фразу обратно, спрятать, как оружие, выхваченное слишком рано.       Глупо это всё. Стоять в прихожей, как провинившийся школьник, и ждать понимания от того, кого знает пару дней. Он не просто верил — он знал, что не заслуживает. Ни её понимания, ни тепла, даже находиться здесь по собственной прихоти он права не имел. Потому и не смотрел на неё толком — лишь один раз позволил себе провести взглядом по её лицу, проверяя, что фразу она всё-таки услышала.       Эмили, напротив, не отводила глаза. Только чуть нахмурилась, будто пытаясь рассмотреть, где именно у него трещина — поверхностная или такая, что ломает изнутри.       — Сильно? — тихо спросила она. Ни иронии, ни осуждения — только прямой вопрос, как диагноз, который надо поставить.       Леон качнул плечом, отводя взгляд в сторону.       — В этот раз — кажется, да.       Она вздохнула — коротко, почти незаметно, но так, что он уловил. Шагнула ближе. Его инстинкт сработал мгновенно: тело напряглось, словно готовое к новому удару, но останавливать он не стал. Она протянула ладонь и, чуть поколебавшись, коснулась его плеча. Тёплое, спокойное прикосновение, будто проверка — готов ли он ещё держать вес мира или пора отпустить его хотя бы на минуту. Мокрая от снега ткань одежды наверняка обожгла холодом её руку, но виду она не подала.       — Я могу чем-то помочь? — уточнила Эмили, наверное, зная, какой ответ ожидать.       Прикрыв глаза, Леон хрипло усмехнулся. Вышло почти беззвучно, будто воздух прорвался сквозь горло, сжатое обидой на самого себя. Как будто все силы ушли на то, чтобы просто оставаться на ногах.       Она не ждала продолжения. Просто шагнула ещё ближе и обняла его — осторожно, не вторгаясь, а словно предлагая убежище. И он, вопреки привычке, не отстранился. Секунду стоял, как вкопанный, не отвечая на её объятие. Привычка держать дистанцию грызла изнутри, подсказывала: «Слишком близко, слишком опасно». Но пальцы сами нашли путь — сомкнулись на её спине, крепко, будто боялся, что отпустит, то и она исчезнет.       Ледяная сталь внутри — та, которая годами держала его в равновесии — вдруг дала трещину. Леон уткнулся лицом в её плечо, позволив себе ту слабость, от которой раньше бежал. Никаких слов — только тяжёлое горячее дыхание, почти болезненное, с хрипотцой, как будто он наконец выпустил наружу то, что держал на замке.       Эмили молчала. Она не стала задавать вопросов, не стала торопить. Просто держала его, позволяя его тяжести лечь на себя. Он впервые за долгое время понял, что перестал считать — секунды, вдохи, собственные удары сердца. Пальцы собрали ткань свитера на её спине, привлекая ближе в молчаливой просьбе не отпускать. Позволить остаться хотя бы ненадолго.       Дыхание прошлось по её коже, губы оставили след у основания шеи. Он двигался медленно, не торопясь, как от нерешительности, так и от желания растянуть момент на подольше. Это было нужно сейчас: ощущение напрягшегося тела под тканью свитера, женские руки, стягивающие с него куртку, и её сбившийся шёпот, которым она поведала, прижимаясь щекой к его мокрым волосам:       — Я заварила чай… И… могу набрать ванну, если хочешь.       Он услышал больше, чем просто гостеприимство. Словно прочитала его мысли, и теперь подкидывала ему предлоги, чтобы задержаться. Потому что оба понимали: всё это — неправильно. Совсем не так, как должно быть. И явно не то, что кто-либо из них планировал.       Но точно стоило того, чтобы держаться за это.       Воздух из его груди вышел в виде короткого смешка.       — Звучит отлично, — прошептал он, ткнувшись носом в её шею. Несколько медленных, успокаивающих вдохов — и Леон тяжело выпрямился. Но не отпустил.       Промокшая куртка свалилась с его плеч на коврик. Он поднял голову, встретив её взгляд — слишком близко, слишком откровенно. И всё же не отпрянул. Наоборот — потянулся ближе, сокращая ту тонкую грань, не нагло, но с читаемой в жестах просьбой.       Эмили не отвела глаз. Только чуть приподняла подбородок — едва заметный жест согласия, поддержки, приглашения.       Один шаг, второй — и Кеннеди, подхватив девушку поудобнее, двинулся в сторону кухни. Её спина прижалась к дверному косяку, пока его руки отыскивали кратчайший путь между слоями одежды. Дальше тишину нарушал лишь шёпот движений, от которых стены квартиры казались теплее.

***

      Тьма за окном уже не была такой плотной — в прорезях штор угадывался блёклый отблеск фонарей, растворённых в снегопаде. Комната дышала ровно, в такт её дыханию.       Эмили спала на боку, уткнувшись щекой в подушку, с лёгкой складкой между бровей, будто даже во сне не могла до конца отпустить напряжение. Её волосы рассыпались по обнажённому плечу, тёмные пряди выделялись на белой наволочке. Леон поймал себя на том, что уже несколько минут просто смотрит на неё — слишком внимательно, чтобы это было случайностью. Эстетом он себя не считал, но было что-то неуловимо очаровательное и щемящее в том, как тени ложились на её тело, теперь наполовину прикрытое уголком пледа, накинутым его собственной рукой.       Он сидел на краю кровати, ссутулившись, оперевшись локтём на колено. Одежда, тянущаяся с кухни подобно следу преступления, давно скинута на пол, но усталость и холод будто прилипли к коже. Наложенная повязка стягивала руку, а голова гудела от событий дня: Бертранд, этот чёртов чердак, холодный свет морга, эхо его собственных шагов… И никак не идущее из головы сдержанное, равнодушное «Всё в порядке» от Хоуп. Её взгляд, который раньше держал его за землю, когда почва уходила из-под ног. А теперь — холоднее оставленного на морозе стакана кофе.       Леон провёл ладонью по лицу, стараясь отогнать остатки усталости. Оставаться рядом было слишком легко. Он знал это. И, будь он законченным эгоистом, опустился бы на постель рядом, кутаясь в сонные объятия Эмили. Без промедлений. Без угрызений совести. Так, как он, наверное, подсознательно хотел — но не мог.       Он встал, бесшумно, стараясь не потревожить её сна. Сделал пару шагов к окну, отдёрнул штору. Белая стена леса, уходящая в темноту, ждала его. Где-то там оставались следы Бертранда. И, может быть, ответы.       Его пальцы ещё раз сжались на ткани шторы, прежде чем отпустить её. Решение пришло тихо, как выстрел с глушителем.       Он получил свою передышку. И теперь пришла пора вспомнить, что у него выходит лучше всего.       Искать ответы.