Привет из Понятного мира

Монах Зной, недавно завершивший своё первое горение – сеанс из нескольких бесед, возвращался в келью с прогулки по окрестностям. В ближайшие недели заданий для него не предвиделось, и он раздумывал, чем же заняться: посвятить время самопознанию путём чтения и уединения в тишине или отправиться, как советовал Веинз, в путешествие по внутренним, внешним и островным государствам архипелага. Склонялся к тому, чтобы создать баланс: после отрешённости от мира таки посетить пару-тройку шумных городов. Работа светоча оказалась и трудной, и благодарной. Беседы удавались, и это наполняло Зноя спокойствием и довольством с головы до ног. После каждого сеанса он из бутылки без пробки превращался в закупоренный сосуд – гармония находилась внутри него, не требовалось ничего искать вовне. Так он и воображал себе дело всей жизни. Наверное, нашёл его. Когда Зной, дрейфующий в спокойных раздумьях, пересёк монастырские ворота, его окликнула монахиня, подметавшая и без того довольно чистые дорожки. – К тебе гость! – сообщила она с искренней улыбкой, опираясь на длинный веник. – Я проводила его к тебе в келью. Позвони, если что надо будет. Гостей принимать разрешалось. Монастырь в целом был достаточно открытым местом. Миряне снимали здесь кельи, чтобы насладиться уединением во время отпуска; кто-то приезжал за здешним хлебом, кто-то – просто в рамках тура по архипелагу или Звини. Всё-таки комплекс находился в одном из самых живописных уголков страны. Горная местность и редкие для континента растения были визитной карточкой области возле Чиста. Неудивительно, что туристов Зной видел постоянно. Он решил: это гостевые родители навещают его. Но на маленькой кроватке сидел один стройный человек. Он вопросительно поглядел на хозяина кельи, ступившего на порог. В тёплую погоду элегантное пальто сменилось кожаной курткой. – Привет, – сказал посетитель. – Привет... – растерянно произнёс Зной. – Садик... Тот смотрел не мигая, и Зной вспомнил: у него хищные глаза. Раньше думал – драконьи, мудрые и внимательные. Нет. Плотоядные. – Зачем ты приехал? Зной не спрашивал, как его нашли, – неважно это в мире, где информация распространяется за доли секунды. – Проведать тебя, – ответил Понсад. – Ты так внезапно исчез. – Зачем? – не отступал Зной. – Мы ведь по телефону всё обсудили. Конечно, в глубине сознания у него мерцала мысль: «А вдруг Понсад приехал, чтобы признаться мне в любви и забрать меня с собой?» Но основная личность лишь лениво-отрешённо глянула на безосновательное предположение. – Обсудили, – спокойно отозвался Понсад. – Но ты всё равно важен для меня. Светоч ничего не ответил. – Прочитал вот твои стихи, – кивнув на стол, произнёс Понсад. «Раньше я думал: тот дом меня ждёт, Рады мне двор и крыльца пролёт. Нежили запах, цвета и дух. Гул поездов ночью тешил слух. Я носил сладости и огоньки. Старый, но дни в нём были легки. Томный и странный, полный узлов. Холодно – нет зато злобных слов. Выдумал, будто мне благоволят Предки и котик, лохматый сад, Чайник, лимоны, потрёпанный флаг... Я был дурак. Ни двор, ни крыльцо, ни чердак не ждут. Теперь не удержит ни хлопок, ни джут. Здесь оборвался сердечка клок, Цепь моя в зале грызёт потолок. Освобождён, и пропал уют. Еду искать себе новый приют». Не требовалось объяснять, о ком эти стихи. Понсад живёт в отдельном старом доме, любит чай с лимоном и проводит сеансы люболи – индивидуальные, парные, тройные и так далее. Понзной принёс ему в подарок цепь для собачьей будки, которую Понсад прикрепил к потолку. А во дворе у него висел флаг архипелажного наружного государства Уфра, тоже преподнесённый кем-то. – Не думал, что когда-либо увижу тебя снова, – сказал Зной. – Да и смысла в такой встрече нет. – Почему? Я хотел убедиться, что с тобой всё хорошо, – ответил Понсад. Он всегда был вежлив и окружал заботой. Понзной думал сперва: так только с ним. Но позже увидел: со всеми и в равной мере. – Я устроился отлично. Мне здесь спокойно, и при этом радует новизна. Понсад несколько секунд смотрел на него не моргая. – Возвращайся. Мягкий, тёплый голос. – Я всегда буду тебе рад. – Я знаю. Но, Садик, у нас ведь разные представления о любви и отношениях. Зной наконец перестал топтаться на месте. Он прошёл к столу, чтобы собеседник лучше его видел – и чтобы чётче видеть самому. Всё-таки вечерело, а ни одна свеча не зажжена. – Разные, да. Я не ищу чего-то серьёзного. Хотя не отрицаю, что когда-нибудь моя позиция может измениться. Зной на миг задержал дыхание. – Уверен, рядом с тобой в этот момент будет достойный человек, – тихо произнёс он. И продолжил: – Садик, мне тут нравится. Может быть, я вернусь, но... попозже. Дай мне немного времени, хорошо? Я хочу... отвыкнуть от тебя. Я с радостью продолжу общение – только дружеское. Ты для меня ценный человек, я берегу в памяти наши ночные разговоры и вообще всё, что у нас... было. Путешествия, театры, выставки, бары... И люболь. К середине речи на глаза навернулись слёзы. Но Зной видел, что и Понсад, всегда невозмутимый, отчего ещё более притягательный, покусывает губы, а хищные очи обволакивает тонкая пелена. Он не понимал Понсада – это человек резких контрастов, нежный и избегающий, чувственный и холодный. Несколько месяцев Зноя развлекал такой маятник, но от пристального взгляда на него в конце концов укачало. – В любом случае я всегда буду поддерживать тебя, – сказал Понсад, вставая. – И мне очень больно, когда из-за меня больно другим... Зной улыбнулся. – Мне гораздо лучше, чем было на континенте. Идём в трапезную. Я не отпущу тебя без чая. Уже при свечах они распили травяной звиньский напиток, который монах сам разогрел на плите. Лимона не нашлось, зато Понсад не отказался от угощения. Попробовал монастырские имбирные печеньки и угостил привезённым из Понятного мира – пастилой, которую любил Понзной. Рассказал немного о том, что произошло с его жизнью за минувшие пару недель. Познакомился на любольной бурище с тем-то, а тот познакомил с той, а та вдруг принялась заигрывать – ответил взаимностью, оставил на ночь, ну и случился скандал... Понзной слушал, глядя в окно на качающиеся вдали ели. «Как же тут хорошо, – думал он. – Я правильно поступил, что уехал. И теперь слушаю всё это снаружи». – Извини, – прервал он рассказчика, – мне ещё немного больно слушать о твоих похождениях... с другими. На самом деле боли было много, но этого Понсаду знать не надо. – Я надеюсь, через какое-то время смогу болтать с тобой, обсуждать сплетни и твои отношения. Но не сейчас. – И твои отношения! – отозвался Понсад. – ...Ага. – У тебя обязательно появится тот, с кем ты построишь желаемое. Ты замечательный. – Спасибо, Садик. Ты знай, что и я буду поддерживать тебя. Хочешь, стану тебе писать отсюда? – Хочу. Возле кованых аккуратных ворот комплекса они обнялись и долго не отпускали друг друга. При свете одних лишь настенных факелов модный кожанокурточный Понятный фотограф – художник – полиамор – мастер люболи прыгнул в арендованную машину и поехал в ближайшую гостиницу (ночевать на территории монастыря, если не снимаешь келью, запрещено). В своём уголке Зной плакал, прокручивая в голове недавний рассказ и не в силах справиться с ревностью. Однако он не хотел, чтобы было как раньше. И не хотел будущего с этим человеком, даже если его «позиция изменится». Понсад – рваная скала, а Понзной – живая волна, ритмично разбивающая сердце об острые камни. Монах теперь жаждал солнца и безветрия. Жаждал чувствовать себя единственным для кого-то, дарить тепло и получать в ответ. С Понсадом этого точно не выйдет. Поэтому Зной знал: покинув Понятный мир, он сделал лучший ход. Лучший для себя.

***

Наступило утро, за ним день, вечер, ночь и снова утро. Зной чувствовал себя опустошённым и раненым, но тем не менее победителем битвы с самим собой и болезненной привязанностью. Он предчувствовал это последнее сражение и в глубине души готовился к нему. Теперь, сумев отбить обаятельную осаду, он чуточку гордился собой. И как-то даже промелькнула мысль, что он готов к новой любви. Тихим утром Зной поднялся на плато Духа-Стойка, что недалеко от комплекса. Там растут звиньские круглогодичные колокольчики – крупные и изящные. Туристов, к счастью, в этот день почти не наползло, и около часа светоч сидел в спокойствии и созерцал город и долину внизу. Здесь он вздохнул полной грудью, ему стало хорошо. Сердце раскрывалось, как сонный влажный цветок на рассвете. Зной смотрел на маленькие аккуратные домики, полоски полей и яркую, словно рисованную, дорогу, по которой проезжали автомобили и телеги с лошадьми, и впитывал красоту, разнообразие, радость и саму жизнь. Если бы у него были способности, он зарисовал бы это. Но, к сожалению, он только мог описать в стихах, и то со словесной хромотой. Такая мысль не очень огорчила Зноя. Здесь вообще не хотелось печалиться. Он посидел ещё немного, пока не почувствовал, что начинает дремать. Тогда встал и направился в святилище. Никаких бесед в данный момент не проводилось, и потому в храме могли свободно находиться верующие. В основном сейчас они тоже были приезжими, поскольку время располагало к работе: солнце только подходило к зениту. Зной шёл босиком по ковру-дорожке меж ламп-шаров и думал, что, наверное, ему стоит принять обряд посвящения в арь~туанство. Немало светочей, оставшихся при монастырском комплексе, так делали. Зной даже выучил молитву одной из верховных божеств – Шаньруиве. Та покровительствовала управленцам и одновременно людям искусства, являя собой единение дисциплины и хаоса. В Понятном же мире за порядок отвечал Яснобог, за творчество – Яснобогиня. Шаньруива, кстати, была не мужчиной и не женщиной – бесполым существом, и потому её могли именовать и «он», и «она», и «оно» – она ни на что не обижалась. Светоч планировал подойти к алтарю (высеченным в скале трём ступеням, на которых таяли свечи) и вознести недавно выученную молитву, но на полпути его кликнули по имени. – Ой, Веинз! Зной приложил правую руку к правому глазу, отвечая на приветствие мотылька. Тот был не один. Монах перевёл взгляд на его спутника, также здороваясь жестом. Молодой человек подле Веинза слегка помедлил, прежде чем ответить тем же. Явно прибыл недавно и, как и все, сразу попал под крыло этого мотылька. Новичок был на полголовы выше Веинза. Лицо у него оказалось мягким и открытым, губы аккуратные, слегка пухлые, нос не тонкий, но и не крупный. В глазах читалась приветливая настороженность, скорее даже любопытство. Цвет глаз – серый с лёгким зеленоватым оттенком, заметным, если только изучить как следует. Кожа темнее, чем у Зноя, однако гораздо светлее, чем у Веинза. Пергаментная. Волосы русые – пушистая мягкая копна, поблёскивающая при интимном освещении святилища. Он ещё не сменил одежду на монашескую. Руки украшали тонкие золотые браслеты, а тело скрывал вышитый золотыми нитками подсвечник, обвивающий торс двумя полосами через плечи. Такую одежду выдавали только осваивавшимся тут, и Зной побывал в ней тоже. В ушах у незнакомца качались сиреневые серёжки-капельки, а на груди покоился такого же цвета кулон. Самое удивительное – Зной всё это смог разглядеть. Он и раньше тренировался, пытаясь видеть людей так, как это делают архипелажняне, – обращая внимание на каждую чёрточку, ямочку, складочку. Но весьма трудно было сконцентрироваться на человеке и обдирать его по частям. И тут вдруг вышло – да ещё за столь короткие секунды! ...Ну, это Зной так думал. Веинз прождал с полминуты, после чего весьма деликатно, вполголоса произнёс: – Это наш будущий монах. На континенте его звали Понмера. – Рад познакомиться. Зной. – Я чем-то странен? – спросил Понмера. Зноя бросило в краску. – Ой, нет, я просто... тренировал свой архипелажный взгляд. – Вы пока вряд ли постигнете, – всё так же деликатно сказал Веинз, обращаясь к Понмере. – Но поверьте: он не хотел оскорбить вас. – Да! В глазах Зноя сияло восхищение. Он вновь обратился к Понмере: – У вас необычайно привлекательные волосы! Такие шелковистые... Новоприбывший слегка дёрнулся, будто хотел отступить на шаг, но сдержался. – Ты его совсем запугаешь, – мягко улыбнулся Веинз. – Вспомни, каким ты сам был всего несколько недель назад. – Прошу прощения... – Зной в покаянном жесте склонил голову и приложил два указательных пальца ко лбу. – Я тут шёл... помолиться, я... вам помешал... Извините. – Ничего тревожащего не случилось, – ответствовал Веинз, изучая светоча вдруг повеселевшим взглядом. – Правда, Понмера? – Да, разумеется, – подхватил тот, выпрямившись и продемонстрировав вышколенность Понятного мира. – Мы продолжим обзор окрестностей и важных мест. А вечером будем в общей трапезной. Захочешь побеседовать – приходи, – спокойно молвил мотылёк. – К слову, тебя и меня пригласили в Сёльм на банкет в честь яркого горения. Но это мы с тобой позже обсудим. Они распрощались и разошлись в разные стороны. Зной наконец приблизился к алтарю. Сердце его колотилось, а молитва никак не приходила на ум. «Прости, Шаньруива, – подумал он после минутной попытки сосредоточиться. – Сегодня я не вознесу тебе хвалу как подобает. Но я поблагодарю тебя! Своими словами. За то... За то, что, кажется, я ещё смогу полюбить. По крайней мере, люди... человек мне точно может понравиться. Спасибо, Шаньруива». С ясным сердцем, вдохновлённый и очищенный, покинул он святилище. Возвращаясь в комплекс, Зной думал о том, что довольно быстро всё-таки позабыл Понсада. Когда тебя и другого разделяет безграничная вода, когда ты ничего не знаешь, ничего не слышишь о нём и при этом отчаянно стараешься о нём не думать, занимаешься чем-то новым... Может получиться. Возвращение фотографа, конечно, разбередило раны. Стеклянная коробка, куда было спрятано сердце, треснула, пленник вырвался, сам себя изранив об осколки. Но порезы оказались на удивление неглубокими и зажили в мгновение ока. А сердце было усажено в новое гнездо, только уже не тюрьму, а надёжную броню. Там, мерно постукивая, оно потихоньку заживало. Зной физически чувствовал облегчение, и возвращающуюся иногда боль, и вновь облегчение. Раньше из-за любого действия его могло ошпарить током из-за оголённых нервов, а теперь их концы заизолированы. Пусть иногда больно, но спокойно. Есть надежда. И проблёскивает будущее, рассеивая морок безответной любви. Скоро, скоро найдётся взаимная, предвкушал Зной.