Ад внутри нас

По дороге стелился белесый туман. Гермиона вышла из дома слишком рано. И всему виной дождь, барабанивший всю ночь по крыше теплицы за окном: он не дал ей сомкнуть веки ни на миг, а остаться в теплой постели мешала встреча, назначенная на утро. Над деревенскими крышами небо нависло сплошным тёмно-синим покрывалом. Солнечные лучи так и не пробились сквозь набухшую над Незер-Комптоном взвесь туч, и в воздухе ощутимо стояла сырость. Гермиона плотнее запахнула плащ под подбородком — путь предстоял неблизкий: от одной окраины деревни до другой. Карман оттягивали пузырьки со свежеприготовленными зельями, и зачарованные стёкла мелодично позвякивали друг об друга. Как и почти во всех местах, где люди хотели забыться, в Незер-Комптоне располагался паб. К удивлению Гермионы, барменом и по совместительству владельцем оказался старый, ворчливый, подслеповатый сквиб по имени Говард Лич. Но она могла бы и сама догадаться: «Голова грифона» — название, навевающее мысли о волшебном мире. На бармена её вывел владелец аптекарской лавки в Шерборне, с которым она заключила договор на поставку лечебных зелий. Новый способ доставки оказался удобнее. Чем меньше магии она использовала, тем спокойнее становилась. Вот только Гарри настойчиво пытался вернуть её в магический мир и к прежней жизни. Письма с совами приходили от него регулярно — раз в две недели. Но от одной мысли вернуться в волшебный Лондон у неё сжимались лёгкие и перехватывало дыхание. Каждый раз ловить на себе взгляды знакомых, пронизанные, как они думали, хорошо сокрытым сочувствием, подпитывало и без того не гаснущий костёр вины, будто свежиими дровами. А она хотела отпустить. Или, по крайней мере, забыться. «Мы все тебя ждём, несмотря ни на что», — неизменно заканчивал письма Гарри. От появления друга на пороге её дома спасало лишь то, что она никому не сообщила свой новый адрес, даже родителям. Особенно им. Стоило маме узнать по телефону, что Гермиона живёт одна и что даже после свадьбы Эллиот не изменил себе, вновь вернувшись в Африку спасать людей и делиться медицинским опытом с местными врачами, как материнское сердце дрогнуло, и она засобиралась в гости. Словно это произошло не более минуты назад, Гермиона помнила весь разговор. — Ричард возьмёт моих пациентов, — четко распланировала мама. — На изменение расписания в клинике уйдёт не больше недели. Я возьму билет на поезд на воскресенье. Нет, даже на субботу. — Мама, — простонала Гермиона. — У вас же там есть станция? — подозрительно спросила она и ненадолго замолкла. Послышалось шуршание бумаги. — Неважно, я смогу взять кэб на любой ближайшей станции и… — Нет. — На том конце трубки воцарилась тишина. — Ты не возьмёшь такси, не купишь билет и не оставишь своих пациентов на папу. Я справляюсь, мама. Сама. Всё в порядке. Она подчеркнула это «в порядке» как можно твёрже. Гермиона знала, что мама обиделась. Джин Грейнджер не хотела признавать, что её забота порой душила хуже дьявольских силков. Не то чтобы Гермиона была неблагодарной дочерью. Скорее, она хотела, чтобы родители наконец жили только для себя, не оглядываясь на её проблемы. Гермиона сглотнула горькую слюну, которую вызвали не менее горькие размышления. Она оттянула ворот плаща — паническая атака всегда начиналась с нехватки кислорода. Гермиона зажала в ладони один из пузырьков и намеренно ускорила шаг. Ветер тут же бросил ей волосы в лицо. Несмотря на конец весны и скорое лето, он пронизывал почти до костей. Гермиона огляделась. Увязнув в воспоминаниях, она преодолела половину дороги. Её путь пролегал мимо старинной каменной церкви Святого Николая, куда вот уже больше полугода с завидной регулярностью зазывала её соседка миссис Фран. Стоило Гермионе купить коттедж, отделённый от дома старушки лишь высокой живой изгородью, как приглашения на воскресные службы посыпались на неё при каждой встрече. Знай Гермиона наперёд о неуёмном нраве любопытной старушки, которая, помимо всего прочего, при каждом удобном случае старалась заглянуть к ней на кухню или в сад под предлогом то разбившейся сахарницы, то сбежавшей кошки Тульпы, Гермиона, быть может, подумала бы о другой недвижимости. Но деревенька и дом ей нравились, а снова сбегать было бы унизительно. Как-то она поймала себя на мысли, что в некоторой степени рада оказаться здесь: среди никуда не спешащих жителей, шелеста леса позади её коттеджа, рутины и невзрачности новой жизни. Конечно, не при тех обстоятельствах, которые вынудили бросить налаженную жизнь в Лондоне, но об этом она предпочитала с не вспоминать. Её доктор не одобрил бы подобных упаднических настроений. Из ворот церкви показалась знакомая фигурка, и Гермиона остановилась у каменной ограды, ожидая, когда женщина с ней поравняется. Пальцы отстранённо перебирали холодные пузырьки в кармане, словно бусины молитвенных чёток. — Доброе утро, Джейн. — Доброжелательная улыбка на губах быстро померкла, когда Гермиона разглядела красные глаза соседки и трясущиеся руки, проворно спрятанные в карманы растянутого кардигана. — Так плохо? Джейн отрывисто кивнула. Её русые волосы местами свалялись в неопрятные колтуны и свисали вокруг осунувшегося серого лица безжизненной соломой. Женщина покачнулась и осела на руки Гермионы, разразившись горьким рыданием матери, никак не имеющей возможности облегчить страдания единственного ребёнка. Они опустились на асфальт прямо в дорожную грязь. Женщину трясло, и эта дрожь передавалась Гермионе, напитывая сердце ужасом. Под ладонями ходуном ходили острые лопатки. — Её лихорадит вторые сутки… — разобрала она надломленный голос Джейн у своего уха. — А я… А я только и делаю, что молюсь. — А как же доктор Доусон? Что он говорит? Он выходил вчера от вас. Что-то же должно помочь?! Гермиона никак не могла подобрать нужных слов, и ей казалось, что она лепечет какую-то бессмыслицу. — От него никакого толку, — выплюнула Джейн и тут же спохватилась, прикрыла рот ладонью, словно и сама не ожидала от себя подобной дерзости. Её влажные глаза округлились от испуга. Гермиона неловко погладила её по спине, показывая, что всё понимает. Джейн некоторое время безмолвно плакала, а затем ошарашенно уставилась на Гермиону, будто только сейчас разгадала какую-то загадку. — Твой муж, Гермиона, он же хирург? — Да, — осторожно подтвердила она, прекрасно понимая, к чему клонит женщина. Противное чувство иголками закололо шею. Лгать в такой ситуации казалось неправильным. — Хирург общего профиля. Глаза Джейн вспыхнули. — Когда он вернётся? Рушить её хрупкую надежду разрывало сердце, но Гермиона выдавила: — Мне жаль, Джейн. Их миссию продлили ещё на месяц. — Её печень отказывает, — едва шевеля губами, прошептала Джейн страшную правду и вдруг с силой вцепилась в окаменевшие плечи Гермионы. С безумством обречённого человека она забормотала, глядя на неё широко раскрытыми глазами: — Я готова на всё что угодно. Я никогда не пила ничего крепче креплёного вина, и то только по праздникам. Я полностью здорова. Кусочек можно вырезать и… Я читала. Её ещё можно спасти… А потом она завыла на высокой ноте, так страшно, что внутри всё сжалось в пульсирующую точку, застывая от ужаса. Гермиона колебалась всего мгновение, один удар пульса, и она решилась. — Конечно, Джейн, — успокаивающе заговорила Гермиона. — Всё непременно будет хорошо. Пойдём. Я помогу тебе добраться домой. Не плачь. Ты должна быть сильной. Ради Мэри! — Ради Мэри! — Джейн так неистово закивала, что Гермиона на мгновение испугалась, что ещё немного, и голова женщины оторвётся от тонкой шеи. Тяжело поднявшись и поддерживая обессиленную Джейн за плечи, Гермиона повела её обратно домой, на Комптон-роуд. Встречу в пабе пришлось отложить.

***

Мередит рисовала бобров и выдр акварельными красками на маленьких, с ладошку, холстах и раздавала их добрым соседям. Те заглядывали на чай, непременно принося с собой угощение в виде пастушьего пирога или мясного рагу. Мередит вязала розовых выдр и зелёных бобров из пряжи миссис Фран. Старушка приносила шерстяные клубки в плетёной корзине, всегда накрытой накрахмаленной кружевной салфеточкой, и с неизменным энтузиазмом учила девочку рукоделию. Мередит была чудесным ребёнком девяти лет от роду, сущим златокудрым ангелом с небольшой прорехой между передними зубами, что иногда приводило к забавному свисту. Мередит любила вся деревня. Мередит умирала. Джейн сражалась за каждый день жизни дочери с решительностью мантикоры, трудилась не покладая рук в приходе и местном хозяйственном магазине в двойную смену, хваталась за любые подработки, чтобы у Мередит всегда были нужные лекарства. Соседи помогали чем могли: сидели с девочкой, когда требовалось, ненавязчиво приносили продукты, и в какой-то момент наступило облегчение — все решили: болезнь отступила. Но она затаилась голодной пиявкой и напала исподтишка, прямо в день рождения малышки, в прошлую среду. Болезнь высосала из ребёнка остатки сил и приковала девочку к постели. С того момента прошла уже неделя. А Мередит — или, как предпочитала девочка, Мэри — ни разу не появилась на их тихой улочке. И сегодня Гермиона узнала причину. В дом на Комптон-роуд они с Джейн вошли тихо. Внутри пахло лекарствами и болезнью. Полки книжного шкафа в гостиной покрывал тонкий слой пыли. На столе рядом с софой стоял поднос с засохшей кашей. Подёрнутый плёнкой компот, разбавленный до бледно-розового, по всей видимости, давно остыл, а шоколадное печенье оказалось надкусанным лишь с краю. Гермиона собиралась совершить за раз целых два преступления, и совесть лишь одобрительно промолчала. Палочка теплом отозвалась на намерение. Первым делом Гермиона изменила воспоминания Джейн об этом утре и отправила женщину на кухню готовить плотный завтрак: пустая каша никак не годилась для восстановления сил. А искусственно запущенный метаболизм непременно потребует массу энергии, которой в истощённом болезнью детском теле уже давно не осталось. В комнате Мэри на втором этаже сквозь весёлые шторы, расшитые играющими в крикет обитателями джунглей, пробивался одинокий луч света, ласково щекочущий бледную щёку девочки. Мэри утопала в пуховой подушке, укрывшись одеялом по самый острый подбородок. Гермиона сглотнула. Цветные баночки, которые она несла на продажу сквибу-бармену в «Голову Грифона», выстроились на прикроватной тумбочке среди недовязанных лап салатового, как лист латука, бобра. Гермиона начала откупоривать склянки, выдерживая порядок по мере возрастания целительной силы зелий. — Мэри, — шепнула Гермиона, осторожно приподнимая девочку и поглаживая мягкие кудряшки на виске. — Я принесла лекарство. Мэри пролепетала в ответ что-то, отдалённо напоминающее «Гермивона», но так и не открыла глаз. Гермиона с трудом уговорила девочку проглотить подряд рябиновый отвар и укрепляющий раствор. Мэри даже не поморщилась. Её покорность ужасала. Сердце Гермионы сжалось. Она никак не могла отделаться от мысли о том, какая несправедливая участь выпала ребенку. Кажется, за свою короткую жизнь девочка выпила столько горьких лекарств и микстур, что уже не замечала противного привкуса зелий. Взяв новый пузырек, Гермиона капнула девочке на язык пару капель настойки растопырника и заметила, как постепенно розовеют скулы Мэри. Приободрённая, Гермиона наколдовала простенькую диагностическую сетку, на которой попеременно мигали чёрные и зелёные нити. Зелья вступили в борьбу с болезнью. На лестнице послышались шаги. Гермиона спешно убрала склянки в карман плаща и развеяла заклинание. Палочка надёжно встала в крепление на предплечье. — Мама… — тихонько позвала Мэри. Джейн, только переступившая порог, чуть не выронила поднос, плотно заставленный дымящейся едой. — Лучик, ты проснулась? — В голосе женщины звенели невыплаканные слёзы и дрожал отголосок надежды. Она благодарно кивнула Гермионе, хотя и не могла знать, за что именно благодарила. Оставив поднос на столе у окна, Джейн опустилась на колени перед кроватью, бережно поглаживая тонкие руки дочери. — Как ты себя чувствуешь? Она склонилась к лицу Мэри и зашептала что-то невыразимо нежное в покрытую румянцем щёку. Гермиона бесшумно вышла и прикрыла за собой дверь. Если в ближайшие сутки за ней не примчится отряд авроров, она успеет сварить в подвале новую порцию необходимых зелий. Искренняя улыбка впервые за два с половиной года коснулась её губ. Может быть, иногда преступать закон и не так уж плохо.

***

Первые недели после переезда в Незер-Комптон жизнь Гермионы протекала скучно и однообразно. Не считая миссис Фран — от соседки попросту было не скрыться даже за высоким зеленым забором из боярышника — Гермиона ни с кем не общалась, ограничиваясь вежливыми кивками да редкими приветствиями, которыми обменивалась с жителями деревни лишь во время посещений местного рынка или магазина. Обустраивая лабораторию в подвале, Гермиона изредка наведывалась в Шерборн — город в десяти минутах езды от дома, а для волшебника и вовсе в нескольких секундах. Несмотря на тщательные сборы перед отъездом из Лондона, когда в сумку с незримым расширением поместилась буквально вся её жизнь, некоторые расходные материалы всё же приходилось искать на месте. В неприметной, на первый взгляд, магловской аптеке — если не знать, куда смотреть, а именно на золотой кружочек галлеона под стеклом у кассы, — вместе с мешочком высушенной мелиссы она нашла себе и работу. Так мистер Браун, седой старичок в круглых очках, стал её единственной связью с волшебным миром. Зелья, которые она варила для аптекарской лавки и небольшой коммуны волшебников Шерборна, приносили не такой высокий и стабильный доход, как официальная ставка штатного зельевара больницы Святого Мунго, но на жизнь Гермиона не жаловалась. Хотя по меркам магловского мира она едва сводила концы с концами. В деревне Гермиона тщательно поддерживала образ благопристойной замужней женщины. Так ей было проще избежать ненужного внимания к себе и своему затворническому образу жизни. Стоило миссис Фран впервые навязаться к ней в гости, как та одобрительно хмыкнула, разглядывая на каминной полке глазурованную рамку со свадебной фотографией. А когда Гермиона оставила старушку буквально на минутку, чтобы отсыпать той сахарного песка для будущей выпечки и наконец выпроводила за дверь, то заметила сдвинутую крышку на оловянной шкатулке. Внутри хранилась перевязанная резинкой прядь волос Эллиота и несколько открыток, присланных им из Сьерры-Леона, Мозамбика и Кении. В одну из последующих встреч с любопытной старушкой Гермиона обмолвилась, что её муж вернётся с гуманитарной миссии из Кении к концу месяца. И когда этот срок настал, золотистый волос из шкатулки упал в коричневую, дурно пахнущую слизь зелья. Законсервированный запас оборотного надёжно хранился под замком в лаборатории. Перед выходом Гермиона повязала на шею светло-синий галстук, в точности под цвет глаз Эллиота. Руки действовали автоматически, узел вышел аккуратным — ежедневная практика в прошлом не прошла даром. Правда, тот мужчина предпочитал черный. Шерстяное пальто сидело на поджарой фигуре идеально. Миссис Фран чуть не свалилась со своей скамеечки, которую подставляла к высокой живой изгороди, чтобы следить за соседями, когда Гермиона-Эллиот одарила старушку белоснежной улыбкой, проходя мимо. Несомненно, слухи о том, как хорош муж Гермионы, облетели крохотную деревеньку едва ли не сразу, как только закончился бранч. В следующий раз, уже поздней осенью, когда листва на деревьях окрасилась багрянцем, миссис Фран, в вязаном берете и цветастом пальто, поджидала Гермиону-Эллиота у ажурной калитки. Поглаживая белоснежную шерсть кошки Тульпы, устроившейся на плече старушки тёплой муфтой, она пригласила обоих супругов разом на ужин. Даже если бы у Гермионы и появилось желание ответить на приглашение положительно, явиться на него вместе с мужем она никак не могла. — Миссис Фран, — выказывая старушке глубокое почтение, Гермиона в облике Эллиота прижала ладонь к груди. Зелье, имитирующее мужской голос, справлялось безупречно: баритон вышел мягким и глубоким. — К моему большому сожалению, мы с Гермионой не сможем составить вам сегодня компанию. У нас запланирован романтический вечер. Годовщина встречи. Гермиона уже вовсю готовится, а я, как вы понимаете, за подарком. Гермиона-Эллиот подмигнула, надеясь, что не переборщила. Миссис Фран зарделась и одобрительно закивала, ни на секунду не прерывая поглаживания кошки. — Конечно-конечно, юноша, ступайте. Передавайте Гермионе от меня поздравления! — Непременно, миссис Фран. Непременно. Гермиона-Эллиот поспешно раскланялась и ретировалась. Длинные ноги Эллиота идеально подходили для подобного бегства. В заросшем сорняками саду, через несколько домов от коттеджа Гермионы, на качелях сидела девочка. Кончик языка высунулся от усердия, с каким она выводила простым карандашом какие-то линии на белом листе бумаги. Раньше Гермиона её не видела: по-детски угловатая, утонувшая в жёлтой дутой куртке, с огромными глазами на пол-лица и невероятно пушистыми волосами, торчащими из-под салатовой шапки светлыми пружинками. Неожиданно для себя Гермиона улыбнулась этой нелепой, трогательной картинке. Девочка заметила приближение незнакомца и замерла. Гермиона и до этого видела, как ангельская внешность Эллиота буквально приковывала взгляды людей, словно им явилось божество. Детское личико в миг озарила широкая улыбка, и, уронив на землю и карандаш, и рисунок, девочка рванула к ней. К ней — в теле Эллиота. — Папа! — закричала девочка, и в синих, словно озёра, глазах блеснули слёзы. Гермиона опешила. Детские ручки проворно сомкнулись на талии. Девочка плакала и всё причитала: — Папа, ты вернулся! Папа! Я знала! Я верила. Я так ждала! Гермиона не знала, что делать. Попытка мягко отстранить ребёнка закончилась провалом: девочка лишь сильнее вцепилась в пальто, не желая отпускать. На выручку в одном лишь халате из дома вылетела миловидная женщина, которую Гермиона иногда видела на местном рынке. Волосы её были мокрыми, будто она выскочила прямо из-под душа. — Мэри! — вскричала она, сбегая по крыльцу. — Что ты делаешь? Мэри! — Простите, — попыталась оправдаться Гермиона, — я, честно говоря, не знаю, что происходит. — Мама, это папа! Он вернулся! — Искренняя радость звенела в голосе девочки, когда она повернулась к матери. Лицо женщины побледнело. Она присела рядом на корточки и погладила девочку по спине. Её потухший взгляд говорил красноречивее всяких слов, но женщина всё же прошептала: — Мэри, это не папа. У Гермионы скрутило желудок. Девочка взглянула на лицо Эллиота, потом на мать, потом снова на Эллиота, и Гермионе показалось, что она увидела, как раскалывается хрустальный мир ребёнка, как рушится её мечта. Мэри отпустила пальто, отступила на шаг, потом ещё на один, проигнорировала протянутую матерью руку и скрылась в доме, не издав ни звука. Женщина, почти посеревшая за эти несколько минут, тяжело вздохнула. Она была не намного старше Гермионы — может, чуть за тридцать, — но её тёмные глаза казались глазами старухи. — Простите, — выдавила она, — простите, ради Бога. Такого больше не повторится. Это всё из-за лекарств. Иногда она путается. Простите. Гермиона в облике Эллиота заверила, что всё в порядке, спросила, не нужна ли помощь, но женщина, казалось, её совсем не слушала, не отрывая взгляда от окон дома. Женщина представилась как Джейн и, едва дождавшись ответа, скрылась за дверью. Ветер пригнал белый листок к ботинкам. На рисунке, среди густого леса у ручья, сидел бобёр, хвост которого девочка не успела дорисовать. Гермиона сунула бумагу в карман и с тяжёлым сердцем наконец добралась до точки назначения — тёмного закутка среди широких стволов ясеня и липы — и трансгрессировала. С тех пор Гермиона лично познакомилась с Джейн и ее дочерью и стала частым гостем в доме Дюканов.

***

Джейн принесла в дом грушевый пирог и хорошие вести: Мэри стремительно шла на поправку, а доктор Доусон, поглаживая окладистую бородку, всё твердил о медицинском чуде. Гермиона лишь загадочно улыбалась в ответ на все вопросы Джейн, но от горячей выпечки не отказалась. Жизнь налаживалась. Погода стояла по-летнему жаркая — редкое явление для середины мая в Англии, и таким шансом стоило воспользоваться в полной мере. На подоконнике у Гермионы как раз подросла рассада укропа, базилика, кориандра и мелиссы, а во время последнего похода на рынок она купила у миссис Андервуд клубни георгин и луковицы гладиолусов. В саду Гермиона позволила себе расслабиться: скинула клетчатую рубашку на лавку, оставшись в белой майке и джинсах. Миссис Фран непременно охарактеризовала бы её поведение как безнравственное, недостойное замужней женщины. Но сегодня старушка ушла на воскресную службу и не могла читать нотации нерадивой соседке. Гермиона хихикнула, потянулась на носочках, подставила лицо солнцу и зажмурилась от удовольствия. Ветер донёс до её носа сладкий аромат цветущих фруктовых деревьев из сада миссис Фран, и тот смешался с запахом нагретой почвы и сочной зелени вокруг. Первую клумбу Гермиона решила разбить перед окном кухни. Достав из сарая весь садовый инвентарь, она приступила к работе. Через какое-то время кожаные ремешки стали натирать разгорячённую кожу, и Гермиона отстегнула с предплечья крепление вместе с палочкой, положив их рядом с собой. Возможно, позже палочка понадобится для полива. Шланг стоило купить давно, но в теплице никто не видел, чем и как Гермиона поливает свои волшебные травы, так что поход в хозяйственный магазин она всё время откладывала. Гермиона с упоением ковырялась в земле и напевала себе под нос навязчивый мотивчик магловской песни, услышанной недавно по радио. — Я больше не могу с этим мириться. И я не лгу. — Она воткнула лопатку в землю и сделала неглубокую лунку. Достала из корзинки первую луковицу. — Я хочу увидеть, как ты окажешься за этой дверью. Прощай, прощай, прощай, прощай… Земля идеально обняла луковицу гладиолуса с острой стрелкой зелени. Гермиона разровняла почву пальцами и полюбовалась собственной работой. Песня никак не отпускала, и она повторила: — Прощай, прощай! Потянувшись за плошкой с водой, чтобы пролить следующую лунку, Гермиона сполоснула руки и вытерла их о рабочие джинсы. Кольцо на пальце провернулось, и она поправила аккуратный камень коньячного цвета, тут же заигравший на солнце жёлтыми гранями. Дальнейшие слова песни напрочь вылетели из головы, и она просто мурлыкала мотив, пока поливала землю. — Счастлива? Дыхание замерло. А кровь в венах, казалось, остановила свой бег. В вязкой духоте воздуха её прошиб холодный пот. Шаги. Теперь она отчётливо различила хруст гравия под подошвой чужих ботинок. Или ей позволили услышать. «Нет-нет-нет!» — И каково это, Гермиона, — имя он произнёс болезненно-сладко, — обзавестись вторым мужем, похоронив первого? К позвонкам будто присоединили оголённый провод, и все волоски на теле вздыбились от разряда. Голова запрокинулась и рот приоткрылся. Она задохнулась ужасом, когда встретилась с его ониксовыми глазами, похожими на чёрную пропасть, и осознание накрыло её тяжёлым саваном. Но какая-то её часть всё ещё сопротивлялась: «Это нереально!» Это всё сон. Кошмар, вырвавшийся прямо из подсознания. Должно быть, она получила солнечный удар. Но морок перед глазами никак не исчезал. Том стоял перед ней, заложив руки за спину и широко расставив длинные ноги. Белая, идеально выглаженная рубашка обтягивала плечи. Стрелки на чёрных брюках — бритвенно острые, как он всегда любил. Ветер играл со смоляным локоном на его высоком лбу. — И кто же ты теперь? — Он брезгливо поморщился. — Садовод? Как быстро ты сменила одну карьеру на другую. Один дом на другой. Одного мужа… на другого. — Том… — застывшие, онемевшие губы отказывались повиноваться. Язык прилип к небу. В голове билось одно: «Том. Том. Том», словно гвозди, вколачиваемые в крышку гроба. Палочка лежала в дюймах от её пальцев. Ледяных, негнущихся пальцев, впившихся в землю, будто там таилось спасение. Единственное спасение от бездны, что адским пламенем тлела в глубине его зрачков. — Том… — Гермиона. — Он кивнул. — Вот, мы обменялись любезностями. Может быть, скажешь что-то ещё? К примеру: «Прости»? Хотя это, наверное, мелочно с моей стороны просить тебя извиниться. Непогрешимая Гермиона Грейнджер никогда не делает ничего, за что нужно просить прощения. Ледяная ярость морозными клубами вилась по земле вместе с его магией. Вода в плошке, которой она поливала цветы, мгновенно покрылась коркой. Изо рта вырвался пар белым облаком. Они оба посмотрели на её палочку. Она знала, что он смотрит. Он всегда так делал. Выжидал. Давал право на первый ход. А потом действовал, исходя из ситуации. И сейчас она могла бы поступить так, как он хотел: дать его ярости пролиться на неё, дать буйству магии разорвать её плоть, дать ему поглотить её. И, может быть, так успокоить дьявола. Чуть приструнить ад его души. Она и сама жаждала этого: наказания. — Прикончи меня, — разлепила она сухие губы. — Давай. Она вгрызлась пальцами в землю ещё крепче, чтобы не потянуться за палочкой, не продлевать эту муку. Глаза разъедала соль. А пустую душу наконец настиг покой. — Давай? — зашипел Том. Он в два шага оказался рядом и рывком поставил её на ноги. — Давай?! Нет, моя дорогая супруга. Ты больше так просто не сбежишь от меня. Помнишь? «Только смерть разлучит нас». Его губы растянулись в хищной улыбке: — А она не смогла.