Сердце Ангела

«Когда бежишь от Зоны — она всё равно находит тебя. Просто выбирает, где именно ты споткнёшься.»»

Одиннадцатая запись из дневника Вероники

Тьма в коридорах комплекса становилась вязкой, будто Зона сама не хотела их отпускать. Грач шёл первым — тихо, уверенно, считая шаги и дыхание. Вероника держалась позади, стараясь наступать в его след. В ушах звенела тишина, сжимавшая грудь, а в голове всё ещё крутились записи из дневников. Металл под ногами отзывался глухим эхом. Они миновали несколько перекрёстков, освещённых лишь аварийными лампами. С каждым метром воздух густел, они уходили вглубь комплекса. Грач остановился, прислушался — тишина. Только слабый гул далёкой вентиляции. — Ещё немного, — прошептал он. — Держись ближе ко мне. Вероника кивнула, хотя он этого не видел. Пот стекал по вискам, пальцы дрожали. Когда они повернули за угол, она случайно задела ботинком обломок трубы. Металл с сухим лязгом покатился по полу, звеня, будто колокол. — Чёрт, — выдохнула она. Грач резко обернулся, взглядом — будто ударом. — Замри. Но было поздно. Из глубины коридора донёсся ответный звук — шаги, потом голос, резкий, металлический. — Контакт слева! Очередь автоматов ударила эхом. Пули выбили искры из стен, сыпанул бетон. Грач рванул Веронику за собой, укрывая за перевёрнутым ящиком. Воздух наполнился гарью и звоном гильз. — Они нас засекли, — прошептала она, хватая автомат. — Что делать? — Отстреливаться, — коротко бросил он. Грач высунулся, дал короткую очередь. Металл загрохотал, в ответ прилетело сразу несколько выстрелов. Свет вспышек вырывал из тьмы куски стен, проводов, лица в шлемах. Наёмники шли плотным строем, методично. Профессионалы. Вероника впервые не ощутила страх —мир снова стал простым: кровь, пули, дыхание. Она прицелилась, выстрелила. Одного из нападавших отбросило к стене. Второй присел, бросил гранату. — Ложись! — крикнул Грач, прижимая её к полу. Грохот заполнил всё. В ушах зазвенело,на лице влажно – кровь. Пыль осела — и снова стрельба. Грач, стиснув зубы, сменил магазин. Ствол был горячим, дымился. Он выглянул из-за укрытия и коротко выругался. — Нас прижимают. Их слишком много. — Можно обойти через технический коридор, — крикнула Вероника. — Видела ответвление! — Поздно! — выдохнул он. — Прорываемся! Они двинулись вперёд, прикрывая друг друга. Пули рвали стены, воздух резало свистом. Вероника чувствовала, как тело сотрясается от каждого выстрела. Мир сжался до одного — прицела. Секунда, вдох, выстрел. Ещё шаг. Ещё очередь. Резкая боль в животе. Она согнулась, отпуская автомат. Всё вокруг будто замедлилось. Кровь, густая и тёмная, хлынула сквозь пальцы. Воздух пропал. — Грач… — прошептала она, оседая на колени. Он обернулся. В два шага оказался рядом, подхватил, прижал к себе. В глазах — тот самый ужас, что бывает только у тех, кто уже терял. — Тихо. Слышишь? Дыши. Не отпускай. Он прижал ладонь к её ране, кровь сразу залила перчатку. Тепло, липко, слишком много. Грач достал аптечку, нож, отрезал кусок ткани, зажал. Его движения были быстрыми, но глаза — пустые, холодные. Вероника пыталась говорить, но губы не слушались. В голове крутились образы: Сашка, дом, чистый воздух до всего этого. Потом — Грач, его голос, обещание, что дойдёт с ней до конца. — Прости… — выдохнула она. — Я не должна была… — Молчи, — прошептал он. — Живи, слышишь? Пока я рядом — живи. Очередная очередь прошила стену. Грач перехватил автомат, встал. Плечи — будто из камня. Он стрелял без остановки, контролируя дыхание. Каждая пуля — точная. Но их становилось всё больше. И вдруг — гулкий хлопок, будто воздух сам разорвался. Вспышка света ослепила на мгновение. Потом — тишина, а в дыму силуэты. Голос, знакомый, тяжёлый, с хрипотцой: — Быстро мы с тобой свидились, Грач. Грач поднял взгляд. Обливион. В броне, в грязи, с тенью ухмылки. — Опять ты вовремя, — бросил Грач, не убирая оружие. — А ты всё лезешь, куда не стоит, — ответил тот. — Уходим. Ваши хвосты я убрал, но долго не продержим. Обливион дал знак — за ним показались ещё трое. Один — с пулемётом, другой — медик с сумкой. Тот сразу упал на колени у Вероники, открыл аптечку. — Противошок, гемостатик, быстро! — бросил он. — Давление падает! Вероника почти не слышала. Всё вокруг стало густым, ватным. Мир расползался. Голоса — как сквозь воду. Грач опустился рядом, схватил её за руку. — Слышишь? Держись, Ника. Уже близко. Она улыбнулась — еле заметно. — Грач… ты сказал «Ника»… Он впервые не ответил. Просто сжал сильнее. ******* Они шли долго. Комплекс позади превратился в гулкую пустоту. Обливион вёл их по обходным туннелям, где пахло гарью и плесенью. Иногда воздух звенел — рядом проходили аномалии. Медик проверял пульс Вероники, вводил обезболивающее. Грач нёс её на руках, не чувствуя веса. — Ты рисковал, — сказал он Обливиону. — Зачем вернулся? — Старые долги, — ответил тот. — И ещё… я знал, куда ты пойдёшь. Там, где твой след всегда заканчивается — в секторе С. Грач ничего не ответил. Только сжал зубы. — Она важна, да? — спросил Обливион тихо. — Больше, чем я думал. Они выбрались наружу, когда небо уже дрожало. Воздух стал густым, как перед выбросом. Электрические заряды прошивали облака. Земля вибрировала. — Выброс, — сказал Обливион. — У нас меньше часа. Путь к укрытию занял вечность. Каждый шаг давался Грачу с болью — руки горели, но он не отпускал. Вероника иногда открывала глаза, видела вспышки света, силуэты, и снова уходила в темноту. В какой-то момент ей показалось, что над ними пролетел силуэт — огромный, с крыльями из пыли. Или просто бред. *** Старший встретил их у ворот своего жилища. Свет изнутри бил по глазам, пахло антисептиком и кровью. Веронику положили на стол, сняли броню. Старший молча смотрел, как медик работает. — Глубокое ранение. Пуля прошла навылет, но задела кишечник. Нужен шов и переливание, — сказал медик Обливион. — Она справится, если повезёт. — Повезёт, — тихо сказал Грач. Он стоял, весь в пыли и крови, с пустыми глазами. Старший посмотрел на него, потом на Обливиона. — Долгие истории потом. Сейчас — держи её живой. Грач чувствовал запах крови раньше, чем увидел, насколько всё плохо. Ткань под его рукой уже пропиталась, тёплая, липкая. Вероника дышала рвано, губы побелели. Когда он отдёрнул ладонь, на пальцах осталась густая алая пленка. — Давление падает, — глухо сказал медик, присев рядом. Молодой, с бритым затылком и усталыми глазами, он не стал задавать вопросов. Только коротко глянул на Обливиона: — Нужен свет и спирт. Быстро. Выброс уже начинался. За стенами шёл ровный гул, будто под землёй двигались гигантские пластины. Воздух вибрировал. За пределами укрытия то и дело сверкали электрические разряды — слепящие вспышки, после которых оставался запах озона. Обливион метнулся к ящику, достал фонарь и пару ампул с мутной жидкостью. Медик одним движением разорвал почти уничтоженный бронежилет и ткань под ним. Пуля вошла чуть ниже рёбер, вышла сбоку. На вылет — но не чисто: из-под ладони выступали серые петли кишечника, дрожали. — Задела кишку, — процедил медик. — Если не зашить — сепсис. Минут сорок, максимум час. Грач сглотнул, мир сужался до одного только дыхания Вероники. Он опустился рядом, подхватил её голову, сжал ладонь. — Держись, малая… держись. Медик достал иглу, проволоку, какой-то армейский коагулятор. Его руки двигались быстро, почти машинально, хотя над ними дрожала дрянная лампа. — Нужен спирт. — Кончился, — ответил Обливион. — Есть водка. — Подойдёт. Запах спирта и железа смешался с гарью. Грач едва удерживал себя, когда Вероника тихо застонала. Медик, не поднимая головы, бросил: — Ещё один фонарь. Не вижу ни хрена. Гул снаружи усилился. Пыль осыпалась с потолка, по стене прошла трещина. Вспышка выброса озарила всё помещение — бело-синий свет прорезал тьму, отбрасывая длинные, дрожащие тени. В этом мертвенном сиянии медик выглядел как тень хирурга из сна — лицо, залитое потом, руки в крови. Вероника попыталась вдохнуть, но выдох вышел со стоном. Грач сжал её руку сильнее. — Слышишь меня? Всё… всё будет. Медик работал молча. Он прижигал края раны раскалённым лезвием, зашивал грубой нитью, промывал, перевязывал бинтом, выдранным из старой простыни. Каждый его жест был выверен, но на пределе. Пару раз он прикрывал глаза — от усталости или от яркости вспышек снаружи. — Дай стимулятор, — хрипло сказал он. Обливион уже держал ампулу. — Этот? — Да. Если сердце не выдержит — тогда конец. Игла вошла в вену, Вероника вздрогнула. Грач почувствовал, как её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь. — Вот так… вот так, девчонка. Снаружи грохнуло — удар, как будто рухнула вся небесная твердь. Вспышка выброса ослепила всех на секунду. Когда зрение вернулось, медик уже перевязывал шов. — Всё. Повезло. Пуля прошла чисто, кишку задела краем. Но держать её нельзя. Её бы в нормальную медчасть, но мы в Зоне. Капли бы хотя бы. Он устало откинулся на стену, вытирая лоб рукавом. Медик оглянулся на Обливиона: — У тебя ведь был тот кристалл, помнишь? «Светоч». Тот кивнул и достал из брони узкий металлический футляр. Внутри лежал артефакт — полупрозрачный, как капля стекла, с тонкими нитями света внутри. Свет тек, словно живой, переливаясь от голубого к янтарному. —Восстанавливает микроразрывы, стабилизирует обмен, но перегружает нервную систему. На людях не испытывали. Медик задумчиво смотрел на светящийся шар, потом на Веронику — бледную, почти прозрачную. — Без этого может не дотянуть до утра, — сказал он и приложил артефакт к коже чуть выше повязки. Воздух сразу зашипел. Артефакт словно впился в тело — тонкие линии света поползли по венам, пульсируя. Из раны повалил слабый пар — ткань нагрелась, потом под пальцами начала затягиваться, меняя цвет с тёмно-красного на серовато-розовый. Вероника резко дёрнулась. Её тело выгнулось, руки вцепились в простыню. Грач прижал её к себе, придерживая за плечи. — Тише, — хрипло сказал он. — Дыши, слышишь? Всё под контролем. Она не слышала. Мир распался — стены убежища растворились, и вместо них над ней был свет, ослепительно белый, холодный. Сквозь него просвечивало небо, какое она видела в детстве — чистое, летнее, с запахом пыли и сухой травы. — Саша… — прошептала она. Она видела брата — босого мальчишку на залитой солнцем дороге. Он улыбался, звал её, а вокруг всё становилось прозрачным, будто нарисованным на стекле. — Ника, иди сюда, смотри, он живой… — Но голос оборвался, и дорогу смыло чем-то чёрным, густым, как нефть. Она почувствовала жжение в животе — будто туда влили огонь. Хотела закричать, но не могла. Свет артефакта бился внутри, пульсировал, перекрывая всё. В висках гулко стучало — звук сердца Зоны. Вместо брата — силуэт. Тёмный, высокий. Грач. Он стоял рядом, но будто за стеклом. Его глаза отражали тот же свет, что шёл изнутри неё. — Вероника, — сказал он негромко, и голос разорвал туман. — Слышишь меня? Вернись. Она дернулась, пытаясь вдохнуть. Мир треснул — свет потускнел, гул стих. Грач держал её, пока дыхание не стало ровнее. Медик убрал артефакт — тот уже почернел, внутри больше не было пульсации. Только слабое тепло исходило от него, как от угасающего угля. — Всё. — Он тяжело выдохнул. — Стабилизировалась. Температура падает, пульс ровный. Артефакт сгорел, но вытащил её. Он посмотрел на Грача: — Если доживёт до рассвета — выкарабкается. Обливион молча встал и ушёл к выходу, проверять приборы. Медик рухнул у стены, закрыв глаза. Остался только Грач. Он сидел рядом, облокотившись локтями на колени. Смотрел, как грудь Вероники едва заметно поднимается. Иногда она шептала во сне, бормотала обрывки — «не уходи», «там свет», «Саша» — и тогда он просто клал ладонь ей на плечо, чтобы знала: она не одна. Выброс всё ещё бушевал где-то далеко, но здесь, в доме Старшего, время будто замерло. Грач не отходил ни на шаг. Даже когда глаза начали слипаться, он всё равно продолжал слушать — дыхание, биение Зоны за стеной. Пока не наступила тишина — глухая, теплая, и он впервые за долгие часы позволил себе выдохнуть. Когда наступило утро, выброс уже отгремел, оставив за собой звенящую тишину. Воздух в убежище был тяжёлый, пах перегоревшей пылью и лекарствами. Вероника очнулась не сразу — сначала просто почувствовала, как мир возвращается кусками: слабое шуршание Обливиона в углу, глухое дыхание рядом, металлический привкус во рту. Потом — свет, серый и мутный, как сквозь воду. Попробовала пошевелиться — и будто всё тело обрушилось на неё. Руки не слушались, каждая мышца отзывалась тупой болью. Где-то под ребрами — холод, странный, липкий, будто внутри остался кусок чужого льда. Она тихо простонала. Грач мгновенно поднял голову. — Тише. Не двигайся. Он придвинулся ближе, поправил повязку, посмотрел ей в глаза. — Уже всё позади. Артефакт сработал. Медик сказал, ты вытащила счастливый билет. Голос у него был хриплый, уставший. Синяки под глазами, руки дрожат — он, видно, не спал всю ночь. — Сколько… — прошептала она. — Сколько я была… — Почти сутки. — Он налил из фляги немного воды, поднёс к её губам. — Пей. Только понемногу. Она сделала глоток — вода показалась ледяной. Внутри всё отзывалось слабостью, будто она пролежала в снегу. — Я не чувствую… — — Это нормально, — перебил Грач. — Артефакт выжег часть нервов, зато затянул всё, что мог. Придётся отлежаться. Несколько дней точно. Он помолчал, глядя в пол, потом добавил: — Ты упрямая, Ника. Не каждый пережил бы это. Вероника улыбнулась слабо, еле заметно. Ей казалось, что губы не слушаются. — Значит… я всё ещё здесь. Грач кивнул. — Всё ещё здесь. Она закрыла глаза. Где-то на границе сознания ей почудился знакомый гул — далёкий, будто Зона дышала сквозь землю. Только теперь в этом дыхании не было вражды, лишь усталость и какое-то равнодушное спокойствие. Мир казался зыбким, как сон, но боль отступала. Вместо неё пришло чувство пустоты — холодной, но живой. Грач сидел рядом, не двигаясь. Время тянулось вязко. Снаружи начинался новый день, но для них он был просто продолжением ночи.