Размышления о "Красной Звезде"

      Литературная значимость       Обсудим литературную значимость произведения. «Красную звезду» по праву можно считать предтечей советской «утопической» литературной традиции. Работы, выполненные в данном русле, существенно отличаются от «старых» утопий. Из отличий наиболее интересно то, что миры, показанные в советской «утопической» фантастике, не являются застывшими и лишёнными противоречий слепками с представлений авторов о благородном и правильном — это сложные, развивающиеся миры, где несмотря на достижение высот технологического и социального развития, есть свои сложности и актуальные вызовы. В силу этого эти миры, пожалуй, причислять к утопиям стоит с немалыми оговорками. Во-многом, конечно, это заслуга уважаемого одними и ненавидимого другими исторического материализма: историей движут противоречия, так было в прошлом, есть сейчас и останется в будущем, изменятся лишь сами противоречия и формы их проявления. Богданов, как автор «Тектологии», понимал это как немногие. Таким образом, «Красная звезда» обладает очень высокой значимостью уже как первая работа определённой литературной традиции.       Моментом, выделяющим «Красную звезду» из большей части фантастики является то, что основной конфликт произведения, а заодно и судьба человечества, решаются не людьми, а инопланетянами. Пристальное рассмотрение данного обстоятельства роднит «Красную звезду» с произведениями, посвящёнными вселенскому ужасу: и человечеству везёт, что марсиане выбирают путь Нэтти, а не Стэрни. Главный герой становится лишь безумным наблюдателем, чьи действия лишь чудом не ухудшают положение.       Проблема взаимодействия неравных и проблема пределов роста       Отсюда мы естественным образом переходим к самой животрепещущей теме произведения, а именно дискуссии о геноциде землян. Поднятая проблематика выходит за пределы ситуации, раскрытой в повести, и касается достаточно фундаментальных этических вопросов. В связи с ней рассмотрим два вопроса.       Первый вопрос. Как высшая форма разума должна вести себя с низшей?       Размышляя над этим вопросом, нельзя не упомянуть первым делом, что ответ на него затрудняется уже тем, что не всегда можно с уверенностью сказать, что есть высшая, а что низшая форма, и что подобное иерархическое деление вообще имеет смысл. Нэтти доказывает, что потенциал человечества может оказаться выше потенциала марсиан. Сами марсиане — как биологические существа — не так уж превосходят людей, если вообще превосходят. Но, предположим, что разница очевидна и она велика. Как превосходящий разум должен поступить с тем, кто объективно «ниже» или даже «хуже»?       Некоторым будет трудно устоять от соблазна перенести на данную ситуацию отношения людей и животных, вплоть до мысли о том, что высшие должны тем или иным способом «поедать» (эксплуатировать) низших. И в отношениях между различными группами людей, к сожалению, не редка такая модель, когда «превосходящие» по тем или иным показателям организуют неэквивалентный обмен с более «слабыми», вплоть до прямого грабежа. Однако даже в отношениях людей с животными это правило не абсолютно: некоторые виды животных человек поддерживает, холит и лелеет так, что возникает подозрение, что мы имеем дело с мягкой формой гнездового паразитизма [1]. Кроме того, подобное хищническое поведение скорее указывает, что «превосходящий» на деле является в сути своей равноценным участником (наряду с его жертвой) некой крупной системы, извне которой оба не слишком различны. Кот ест мышь, но оба — всего лишь животные, обречённые на существование в рамках природных круговоротов, и при взгляде «из космоса» кот ничем не превосходит мышь. Грабитель может чувствовать превосходство над ограбленным в моменте, но он остаётся всего лишь участником той же социально-экономической системы и наверняка будет ограблен в своё время тем или иным способом. Даже фермер, выращивающий свиней на мясо, как организм остаётся млекопитающим, имеющим достаточно близкое эволюционное родство со свиньёй, и подобно свинье, обречён на смерть пусть и не от ножа, но от болезней и старости, как и другие млекопитающие. Будь фермер или кот качественно иной, более высокоорганизованной сущностью, свиньи и мыши для них не являлись бы столь ценным ресурсом. Даже человек и лесные грибы, употребляемые им в пищу — дети одной биосферы. И хищничество (поедание), и эксплуатация (ограбление) требуют определённого сходства. Вряд ли получится съесть биохимически чуждое существо с пользой для здоровья. Так же нет смысла грабить того, у кого нет денег или вещей, которые можно использовать в экономической системе, в которой живёт грабитель. Разумеется, и принципиально разные сущности могут претендовать на один ресурс, или покушаться друг на друга при определённом стечении обстоятельств — но вероятность этого заметно снижается. Стоит добавить, что сама зависимость от животной и растительной пищи, равно как и зависимость ряда экономических моделей от захвата чужих ресурсов, выглядит скорее признаком несовершенства, а не чертой «высших существ». В частности, потребность в животной и растительной пище в полной мере осознаётся как изъян при размышлении о космических путешествиях — а разве не стоит требовать от подлинно «высшей формы» способность к обитанию в большем числе сред?       Вернёмся к теме обсуждения. Мы установили, что действительно превосходящая сторонняя сила не будет нуждаться в «низших» существах как добыче или рабах, и вряд ли будет претендовать на те же ресурсы (в конце концов, марсиане Богданова нашли нужные им полезные ископаемые на Венере — а владей они космическими перелётами ещё лучше, их выбор был бы ещё больше). Во всяком случае, у них скорее всего будет выбор. Предположим, что «низшие» так или иначе страдают от своего состояния, по крайней мере с позиции «высших». Можно представить три основных варианта, каждый из которых допускает множество вариаций. Кроме того, возможны смешанные варианты.       Сотрудничество мы в контексте данной темы считаем невозможным: слишком велика разница знаний и возможностей, чтобы оно могло быть плодотворным для обеих сторон. Это тоже небесспорное утверждение, но пока что примем его как данность.       1. Невмешательство.       «Высший» не вмешивается в жизнь «низшего», ограничиваясь, максимум, аккуратным наблюдением и общением без особого влияния. Выглядит наиболее логичным, если первые вторых не понимают, не разделяют их чувств, либо очень боятся навредить ненароком.       2. Ассимиляция.       «Высший» встраивает «низшего» в своё общество, поднимая до своего уровня. Может варьироваться от крайне мягкого варианта, не подразумевающего принуждения и радикальных вмешательств (проповедей, культурного обмена или неявного прогрессорства а-ля Стругацкие) до чего-нибудь в духе процедур боргов из Star Trek [2]. Более сильная и развитая культура поглощает менее развитую. Чем больше разница, тем сложнее или радикальнее ассимиляция. Выглядит логичным вариантом, если «высшие» хотят «спасти» «низших» от их состояния, и/или заинтересованы в них.       3. Истребление.       Ну, тут всё понятно: перебить всех, чтобы не мучились и не занимали место, которое, вероятно, можно использовать лучше, чем держать каких-то недоразвитых.       Второй вариант в жёсткой версии, и тем более последний, начинают выглядеть весьма сомнительно, стоит добавить в задачу других участников. Увидев, как кто-то принудительно ассимилирует или тем более истребляет своих соседей, многие могут испугаться и принять превентивные меры, что приведёт к конфликту — скорее всего разрушительному. Мало кто хочет быть истреблённым; не все хотели бы быть ассимилированными другой культурой, пусть даже и превосходящей.       Призовём на помощь безусловный принцип Канта: поступай так, чтобы максима твоей воли могла бы быть всеобщим законом.       Отказ от навязывания принципов своего общества другим обществам — отказ от вклада в построение мира насилия и войны всех против всех.       Подобная ситуация достаточно остроумно обыграна в рассказе «Тройной контакт» Элиезера Юдковского [3]. Все три культуры при взгляде из нашего времени выглядят отвратительными в различных аспектах, и каждая готова навязывать свои ценности и мировоззрение другим, не утруждаясь ни дискуссиями, ни проповедями, ни агитацией, почти сразу переходя к грубому принуждению — во благо принуждаемых, разумеется. В итоге всё заканчивается массовым смертоубийством с использованием целой звезды. Но самое интересное не это — а почти полное идейно-интеллектуальное бессилие всех человеческих участников перед происходящим.       С другого угла ситуацию рассматривали братья Стругацкие в «Попытке к бегству»: невозможно помочь слишком больной цивилизации, не «сломав ей хребет»©. Какую-нибудь благожелательную, более эстетически привлекательную и утончённую версию боргов, в отличие от интеллигентных и приверженных моральным колебаниям героев Стругацких, суровость задачи бы не смутила, и переделанные в лучших существ аборигены перестали бы страдать и зажили лучшей жизнью после короткого промежутка нечеловеческого ужаса. Локально это можно было бы посчитать даже этически оправданным — однако глобально это было бы вкладом в такое положение дел, когда все ломают друг другу хребты. Отказ от насильственного вмешательства нужен не «низшим» — он нужен, в первую очередь, «высшим».       Впрочем, это не означает, что единственным этически приемлемым вариантом является полное невмешательство. Подготовка будущего союза без применения насилия, предоставление возможности изучения своей культуры и крайне аккуратная помощь тем, кто готов к союзу — помощь, организованная так, чтобы не провоцировать насилия — выглядит вполне неплохим вариантом. И добровольная ассимиляция выглядит вполне приемлемо.       В общем, Нэтти всё правильно говорила.       Второй вопрос. Если идеи Стэрни неэтичны и/или ошибочны по иным причинам, почему о подобном вообще задумались, что не так с народом Марса?       Текст даёт очевидный ответ на этот вопрос — марсиане не хотят ограничивать своё размножение. Пожалуй, «Красная звезда» — безупречный литературный аргумент против идеи о том, что любое ограничение рождаемости — это плохо [4]. Даже высокоразвитая коммунистическая цивилизация рискует превратиться в безжалостных геноцидальных завоевателей, если примет такую идею, если согласиться с данным художественным аргументом. Говоря более обще, опасную идею следует описать как отвержение ограничений роста, даже временных. Неважно, идёт речь о росте населения или росте экономики. Цель добиться максимального роста любой ценой неизбежно приведёт к истощению наличных сил и войне за ресурсы (в той или иной форме), как только рост достигнет пределов доступного к текущему моменту. Принимая идею неудержимого роста, марсиане в значительной степени нивелируют одно из главных достоинств социалистической/коммунистической экономики: ей не нужно постоянно расти, чтобы сохранять стабильность [5]. В большинстве социалистических моделей возможно относительно безболезненно останавливать, ускорять и даже обращать вспять рост экономики, подстраиваясь под, например, объективные экологические ограничения. Необходимость постоянного роста на Марсе Богданова едва не лишила планету лесов и не сделала марсиан виновниками геноцида; у нас она создала мусорное пятно в Тихом Океане [6] и c завидной регулярностью превращает попытки экологического регулирования в greenwashing (имитацию исполнения экологических требований) [7]. Отказ даже от возможности временных ограничений роста является капитуляцией перед гибельной стихийностью природных процессов на цивилизационном уровне.       Полиамория       Но довольно плановой экономики и экологических проблем, ведь впереди нас ждёт полиамория, оно же многолюбие или многобрачие. Правильно это или нет, нужно ли коммунисту быть многолюбом и какие проблемы есть у полиамории?       Филологи говорят, что полиамория — это неправильно. Мультиамория или полифилия — другое дело.       Точка зрения, согласно которой между полиаморией и социализмом должна быть крепкая… дружба, не так уж и редка [8]. Однако позволю себе не согласиться ни с носителями такой точки зрения, ни с Леонидом из «Красной Звезды». Временно забудем про аргументы сторонников и рассмотрим полиаморию не в гипотетической коммунистической цивилизации, а в нашей бренной буржуазной действительности. Здесь автор встаёт на путь субъективизма и апелляции к личным наблюдениям, но честно это признаёт.       Полиаморные отношения объективно сложнее парных по причине большего числа участников, а, как известно, задача трёх тел не имеет аналитического решения в общем случае (эта физическая аналогия очевидно ущербна и носит шуточный характер, но в шутке лишь доля шутки). Даже парные отношения создают у многих немало трудностей. Возможно, в гипотетическом прекрасном социалистическом будущем у людей будет достаточно энергии, культуры и свободного времени, чтобы заниматься налаживанием таких переусложнённых конструкций, но сейчас у многих не хватает сил и времени даже на должное внимание к одному партнёру.       Хуже того, очень часто единственной настоящей мотивацией к полиаморным отношениям является желание иметь более «разнообразный» секс и возможность сбежать от партнёра, когда он или она не в настроении, вместо того чтобы вместе преодолевать трудности. Т.е. стремление к наслаждениям без должной ответственности. Разумеется, подобные отношения либо разваливаются, либо обрастают бесконечным «процессингом», когда участники совокупляются с мозгами друг друга вместо того, чтобы совокупляться — как хотелось изначально — половыми органами.       О ревности и прочем даже не будем упоминать.       Неизвестно точно, какой будет семейная форма будущего. Возможно, полиамория действительно станет более популярной, чем сейчас, возможно, нет. Семья меняется вместе с обществом, и нынешний кризис семьи нередко объясняют тем, что она больше не является производственной ячейкой общества, как в аграрно-патриархальные времена. Звучит весьма правдоподобно. Продолжая мыслить в таком ключе, можно прийти к идее о том, что семьёй будущего будет разнополый трудовой или творческий коллектив, что действительно напоминает полиаморию: но у этой идеи есть ряд слабых мест.       Время покажет.