Размышления о "Красной Звезде"

      Данный рассказ впервые был напечатан в 1912 году под названием «Бессмертный Фриде», то есть несколько позднее «Красной звезды». Эта работа, пожалуй, наиболее противоречивая из литературного наследия Александра Богданова. На мой личный взгляд рассказ так и вовсе неудачен. Давайте вкратце разберём его сюжет и подвергнем критике — сначала с позиции теоретических изысканий самого Александра Александровича, затем с общегуманистических и общефилософских позиций, а также с точки зрения русского космизма.       Главный герой — химик по имени Фриде, изобретший лекарство вечной молодости тысячу лет назад. Само действие происходит в далёком коммунистическом будущем на планете Земля. Люди живут на шикарных виллах, утопающих в зелени, производство автоматизировано, планета — настоящий земной рай. Кроме того, люди расселяются по космосу, чему неограниченно долгая жизнь только способствует.       Фриде вспоминает, что люди бессмертны уже тысячу лет, и решает подвести некоторые итоги. Он думает о своей библиотеке, где множество его собственных сочинений, и прочих комнатах, где Фриде предаётся всевозможному культурному и научному времяпровождению. За тысячу лет он попробовал самые разные области деятельности, но в итоге вернулся к химии. Но, порешав все имевшиеся химические проблемы, Фриде заскучал. Фриде размышляет: «Физически человек стал — как Бог… он может господствовать над мирами и пространством. Но неужели человеческая мысль, о которой люди христианской эры говорили, что она беспредельна, — имеет свои границы? Неужели мозг, включающий только определённое количество нейронов, в состоянии произвести только определённое количество идей, образов и чувств, — не более?..»       После Фриде встречается с представителями своего многочисленного потомства, большинство из которых он даже не знает. Они расселены по множеству планет. Фриде рассказывают последние новости, но ему скучно и неинтересно.       Отношения Фриде с Маргаритой Анч, президенткой философского клуба, его очередной женой, находятся в не лучшем состоянии. Фриде тяготится ими. Супруги живут отдельно, чтобы не стеснять самостоятельности друг друга. Встретившись для разговора, они обсуждают следующий вопрос: нельзя ли отменить ограничение деторождения? Фриде отказывается помогать супруге продвинуть отмену ограничения. Заодно мы узнаём, что Фриде имел восемнадцать браков и девяносто две любовницы и, кроме того, на Земле далёкого будущего в силе банальный сексизм: мужья требуют верности от жён, но присваивают себе право изменить первым. В итоге супруги ругаются и немедленно расходятся. А Фриде решает, что и «любовь» ему смертельно надоела.       Вечер Фриде проводит на прогулочном дирижабле, вкушая яства. Вокруг празднуют тысячелетие бессмертия. И тут Фриде разражается речью:       «Всеведение и бессмертие заслуживают не благословения, а проклятия… Да, будь они прокляты! Вечная жизнь есть невыносимая пытка. Всё повторяется в мире, таков жестокий закон природы. Целые миры создаются из хаотической материи, загораются, потухают, сталкиваются с другими, обращаются в рассеянное состояние и снова создаются. Повторяются мысли, чувства, делания, поступки, и даже самая мысль о том, что все повторяется, приходит в голову, может быть, в тысячный раз. Какая трагедия — получить силу Бога и превратиться в автомат, который с точностью часового механизма повторяет самого себя! <…> Вечно живое тело и вечно мёртвый дух, холодный и равнодушный, как потухшее солнце!» И так далее.       Фриде также отвергает перевоплощение — мол, перевоплощение уничтожит его личность, что опять вернёт его к смерти.       «Так или иначе, только смерть может положить конец страданиям духа!» — говорит Фриде и удаляется.       Он решает немедленно покончить с собой. Для того, чтобы его не смогли воскресить — местное человечество освоило это искусство на весьма высоком уровне — поэтому Фриде совершает пафосное самосожжение.       Он оставляет завещание: «За тысячу лет существования я пришёл к выводу, что вечная жизнь на Земле есть круг повторяемостей, особенно невыносимых для гения, самое существо которого ищет новизны. Это одна из антиномий природы. Разрешаю её самоубийством».       Сгорая, Фриде думает: «Божественный Прометей добыл когда-то огонь и привёл людей к бессмертию. Пусть же этот огонь даст бессмертным людям то, что предназначено им мудрой природой: умирание и обновление духа в вечно существующей материи».       Такая вот история, содержащая в максимально концентрированном виде один из главных антиимморталистических аргументов: будет скучно, будет всё повторяться и т.п.

***

      Предварительная критика       Первым делом заметим, что мы имеем дело с аргументом «от вымышленного мира». Настоящий вечно молодой человек вовсе не начинал ужасно скучать. Реального экспериментального материала просто нет, а произведение скорее выражает состояние ума и чувств автора в момент написания, чем реальные проблемы гипотетического бессмертного общества. Кроме того, абстрактные рассуждения о пагубности бессмертия человека в мире, полном всевозможных смертей, как правило совершенно бессмысленных и горьких, на эмоциональном уровне представляются нездоровой формой самоутешения и даже неуважением к умершим и умирающим.       Моя соавторка весьма метко добавила: «Исходя из логики и действий Фриде о самоубийстве и совершившего самоубийство, он этим поступком (и автор тоже) показывает, что жизнь не имеет ценности, потому что скучна/плоха/иное отрицательное. Вопрос возникает: зачем жить вообще, если выход — в самоубийстве, как спасении от жизни? Вывод: всем самоубиться массово и будет «ХЭ» по мнению автора и разделяющих эти идеи. Но тут есть большое НО — обычно умирать от неестественных причин разделяющие идею «жизнь — скука» здесь и сейчас не хотят, только когда-нибудь потом. По сути это лицемерие и эгоизм по отношению к тем, кто умирает здесь и сейчас».       Конечно, можно применить диалектику курильщика и заявить, что жизнь, ценная в определённом промежутке, в процессе дальнейшего развития меняет свою ценность на противоположную. Поэтому умирать в тридцать — плохо, а вот умереть в восемьдесят просто таки необходимо. И жизнь ценна и полезна только в умеренных количествах. Однако что определяет меру? Мышь живёт два года, человек семьдесят, кит двести, а некоторые моллюски живут многие сотни лет и не стареют. Из данного псевдодиалектического аргумента никак не следует принципиальная невозможность изменения «меры допустимой жизни» в сторону сколь угодно больших величин.       Критика с позиций теоретического наследия А. Богданова       В данной истории Богданов-художник съедает Богданова-теоретика. В ранее упоминаемой «Тектологии» и ряде других работ Александр Александрович выдвигает идею, что каждая развивающаяся система содержит в себе противоречия, которые в определённый момент приводят систему к кризису. После чего есть два пути: деструктивный, когда противоречия разрешаются посредством разрушения, деградации системы, и конструктивный, когда система переходит на новый уровень совершенства, где данные противоречия сняты. Если использовать данную схему применительно к «Празднику бессмертия», нельзя не заметить, что Фриде оказался в кризисе, вызванным противоречием между потребностью в качественно новом опыте и неспособностью этот новый опыт испытать. Но Фриде выбрал самый деструктивный путь разрешения внутренних противоречий — через самоуничтожение. Легко представить иные пути разрешения. Опишем три таких в порядке возрастания радикальности:       1. Жесточайшая аскеза и/или тяжёлый труд на фронтире.       Фриде очевидным образом пресыщен. Перемещение в некомфортные условия, где необходим тяжёлый физический труд для выполнения задач и выживания, чисто физиологически заставил бы отвлечься от умственных страданий и вернуться на тот уровень восприятия действительности, на котором никто не скучает — уровень выживания посредством мобилизации физических, волевых и интеллектуальных резервов. Когда лучшее гениальное прозрение — что уцелел, выполнил задачу и жив ещё один день. Противоречие было бы частично снято через срубание верхушки «пирамиды Маслоу», через снятие потребности в качественно новом опыте.       Надо было отправить Фриде выживать на какой-нибудь Тритон или штурмовать ещё более далёкий фронтир.       2. Модификация психофизиологии.       Идеализм в психологии, особенно литературной, очень и очень силён. Разум воспринимается недоступным для изменения в силу культурной традиции, относящей психические явления к «нематериальной душе», «духу», внешним по отношению к материальному миру сущностям и оттого недоступным материальным вмешательствам. Люди легко представляют самые причудливые изменения тела, но не готовы представить, что разум — тоже продукт физиологии. Если ваши технологии позволяют настолько изменять функционирование человеческого организма, что человек становится вечно молодым и, вдобавок, его можно воскресить после смерти мозга, то явно нет ничего невозможного в том, чтобы избавить человека от скуки и психологической усталости. Сверх того, это представляется намного более простым: в наше время есть немало людей, искренне радующихся каждому новому дню и в самом преклонном возрасте, существует куча препаратов, смягчающих депрессивные переживания и даже дающих ощущение радости жизни, но вечно юных людей (пока) нет.       Фриде следовало бы не совершать самосожжение — необратимое действие, связанное не только с причинением вреда себе, но и с причинением горя родственникам и близким. Ему следовало бы заняться изобретением средства вечной жизнерадостности и свежести восприятия вдобавок к средству вечной молодости. Эта задача выглядит значительно более простой, чем уже им решённая.       Таким образом удовлетворялась бы потребность в качественно новом опыте (через изменение его критериев), и противоречие бы снималось.       3. Возвышение до сверхчеловеческого существа       Если бы Фриде сумел преобразовать себя в сверхчеловека, обладающего намного большим интеллектуальным, чувственным, духовным и прочим потенциалом (например, искусственно усилив мозг), то ему стал бы доступен сверхчеловеческий опыт — однозначно качественно новый, и противоречие было бы снято. Более того, сам бы Фриде стал бы более совершенной системой с меньшим числом противоречий — как и завещано в «Тектологии».       Фриде надо было искать способ стать сверхчеловеком, если надоело быть просто человеком.       Таким образом, в «Празднике бессмертия» герой выбирает наиболее деструктивный способ разрешения приведшего к кризису противоречия, а Александр Богданов как автор идёт против духа своих лучших идей.       Критика с общегуманистических и общефилософских позиций       Идеи о том, что смерть необходима для развития, что жить вечно скучно, природа наделила людей смертностью по мудрости своей являются стандартными принадлежностями типовой «глубокой мудрости». Однако при ближайшем рассмотрении данные мнимые истины рассыпаются, как древний скелет.       В древнем даосизме высказывались очень интересные идеи на счёт того, что смерть есть всего лишь следствие несовершенства той жизни, с которой мы имеем дело, что смерть не обладает своей собственной сущностью и является метаморфозой жизни (одной из ряда метаморфоз), причём проистекающей из несовершенства, дисгармонии, и совершенное следование глубинным природным законам будет иметь своим следствием бессмертие. С такой позиции смертность людей — не «мудрое решение природы», а следствие изъяна, несовершенства, с исправлением которого уйдёт и смертность. Во многом это согласуется с современной биологической наукой — эволюция не мудра, она просто реализует те варианты, которые можно реализовать путём последовательности мутаций, не вредящих приспособленности. Эволюция — миллиардолетняя троичница. Пока организм выживает и размножается, сдаёт «зачёт» по выживанию и размножению хотя бы на «удовлетворительно», эволюцию «всё устраивает». Человек — не совершенное создание, и даже не продуманное — мы поделки бездумной троичницы, идущей путём наименьшего сопротивления, и культурно-психологически приспособившиеся к такому прискорбному положению дел. Её решения порой откровенно ущербны. Существует ряд работ, посвящённых тому, почему эволюция не отбраковала (или создала) старение [1]. Но в контексте обсуждаемого нам вопроса неважно, является старение лишь приспособлением к засилью хронических инфекций или следствием «экономии» эволюции на биохимических механизмах самовосстановления в условиях, когда организм скорее всего умрёт от голода или клыков хищников раньше отведённого срока. Важно, что эволюция предельно далека от нашего понимания мудрости и тем более морали.       Коснёмся вопроса о морали. У Элиезера Юдковского есть прекрасное эссе [2], доказывающее, что смерть противна гуманистическим ценностям, если их не переусложнять сомнительным постулатом, что после некоторой временной отметки жизнь человека перестаёт быть ценностью. Категорически рекомендую данное эссе к прочтению.       Давайте в экспериментальных целях примем постулат, что после некоторого временного предела жизнь перестаёт быть ценной (сто или тысяча лет, не так уж и важно). В таком случае логичен переход к тому, что отдельная жизнь — по объявленной нами фундаментальной необходимости конечная и ограниченная — является лишь инструментальной ценностью для куда более долговременного, или даже вечного процесса «движения социальной материи». В мягком варианте высшей ценностью объявляется общество или вид, в жёстком — неопределённо-большая «Вселенная», у которой и вовсе нет каких-либо интересов. Либо приходим к нигилизму — жизнь человеческая важна лишь временно, а ничего важного и вовсе нет.       Таким образом, последовательно отвергая идею неограниченного продления жизни и её совершенствования вместе с Фриде, мы обязаны прийти к ценностям, пренебрежительным по отношению к человеческой личности. Это может быть жёсткий примат общего над личным в неоправданный ущерб последнему, поминаемый Иваном Ефремовым «муравьиный лжесоциализм» в лучшем случае. Апология подобного принципиально противна духу не только гуманизма, но и диалектической философии: личность и общество взаимозависимы, и всем лучше гармония между этими двумя сущностями. Личность, отвергающая общественное или стремящаяся повергнуть общество к своим ногам, не только вредит себе подобным, но и разрушает условия своего собственного воспроизводства и существования: личность создаётся обществом и способна к полноценному существованию только в обществе. Но и общество, систематически пренебрегающее личностью ради абстрактного общего, подрывает себя — если каждому по отдельности плохо от существующего общества, то оно теряет всякую ценность для его членов. Если всем людям, составляющим общество, плохо от следования "общему благу", данное благо превращается в абстрактную, призрачную, абсурдную химеру [3]. Правильно понятый личный интерес — в здоровых условиях является также и общим интересом, но верно и обратное: правильно понятый общественный интерес является также и личным.       В худшем случае, снижая ценность человеческой личности до временной и инструментальной величины, мы приходим к вещам куда более неприятным, чем «муравьиный лжесоциализм». Такой вещью может быть, к примеру, сатанинско-языческое почитание самого процесса движения материи, конкуренции и взаимного пожирания различных её форм, когда человеческая личность приносится в жертву уже не обществу (что плохо, но ещё не инфернально-ужасно), а абсолютно бездушным и бессмысленным процессам.       В конце концов, если цель — не личность (её всестороннее развитие, благополучие и совершенствование в гармоничной связи с другими личностями), зачем вообще нужен коммунизм? Хорошо размножались люди и при феодализме, а в обществе вроде показанного в «Дивном новом мире» Хаксли производство людей так и вовсе на индустриальную основу поставлено ради устойчивости цивилизации — но ни о всестороннем развитии, ни о жизни как высшей ценности речи не идёт. В самой зверской эксплуатации и ужасном отчуждении нет ничего принципиально дурного, если личность не является терминальной ценностью, а эксплуатация и отчуждение позволяют увеличивать могущество общества или соответствуют течению процессов развития.       Критика с позиций русского космизма       С позиций философии Николая Фёдорова и его последователей [4], бессмертие и счастье жителей мира из «Праздника бессмертия» являются неполными и ущербными, так как не ставится вопрос о поиске способа воскрешения умерших ранее предков, до появления технологий бессмертия и оживления более-менее целых трупов. Получается, что рай пирует на костях, а значит не является таковым. Бессмертие, согласно философии русского космизма, моральный долг, проект всеобщего спасения; жители Земли из «Праздника» остановились на полпути и пребывают в праздности, хотя самое большое и страшное неравенство ещё далеко от своего преодоления — неравенство между живущими и умершими. Бессмертные отреклись от своих отцов и матерей, забыв о том, что те лежат в могилах, пренебрегли своим сыновним и дочерним нравственным долгом. Это — не полноценное бессмертие, а лишь ещё один шаг на пути. Преодоление смерти не является частью преодоления зла как явления, становясь лишь способом получить от жизни больше. Бессмертие — игрушка, не имеющая этического измерения.       Посмотрев на Фриде, мы видим человека безнравственного, неуёмного в своих страстях, ведомого тягой к наслаждениям и новым ощущениям, а не долгом. Ему неведома верность. Сравнивая себя с богом, он не понимает, что в своём духовном и нравственном развитии находится очень низко.       Заключение       «Праздник бессмертия» — литературное произведение, в котором безупречно выкристаллизован один из самых популярных аргументов против радикального продления жизни, а именно тот, что апеллирует к скуке. Детальный разбор выявляет наличие серьёзных этических и философских изъянов у представленной в рассказе точки зрения, в том числе с позиции философии самого Александра Богданова. Таким образом, рассказ является достаточно спорным творением.       Примечание       Отметим, что герои Богданова вообще склонны стремиться к смерти, как истинные самураи: Леонид ищет гибели в бою, марсиане склонны к суициду (что также ярко проявляется в повести «Инженер Мэнни»), ну и Фриде кончает с собой. Его герои будто тяготятся жизнью, стремясь сжечь её дотла в яркой вспышке.