Осколки

Вашингтон. За день до прибытия в Портленд. Окно было приоткрыто, осенний ветер шевелил лёгкую занавеску, втягивая в квартиру запах города — сырой, солёный, впитавший асфальт, железо и чьё-то веселье. Амен сидел на краю кровати в своей квартире, облокотившись на колени, с тлеющей сигаретой в пальцах. Затянулся, дым застрял где-то в гортани, обжигая слизистую. Легче стало лишь на пару минут, в остальном — жизнь продолжала быть потоком нескончаемого дерьма. Но Грейвер не жалуется, он умел подстраиваться. К счастью или нет, Амен был из тех, кто может прожить неделю на чёрном кофе, сном в три часа и отчётами, исписанными подчёркнуто аккуратным почерком. В его столе всё лежало по углам, вплоть до ручек и карандашей. И в голове — все крупицы информации и памяти разделены по полкам и стеллажам; смерть, злость, даже элементарная усталость — всё классифицировано, структурировано, отсортировано по категориям и задвинуто в самый дальний угол. Ему не нравились пустые секундные эмоции. На стеклянном обеденном столе лежал открытый чемодан с педантично-ровной укладкой вещей: кобура, сменная одежда, бритва, и огромная пачка документов. В академии ФБР в Куантико его знали не как «приятного паренька», а как молчаливого сокурсника, с непомерным эго и потенциалом. Да и в общем, желания быть «своим» у Амена не имелось. Он был дисциплинирован, точен и, что особенно бесило учащихся, — всегда на шаг впереди. Знал уголовный кодекс до самой крайней сноски, часами мог разбирать схемы убийств, брал много практики по аналитике и тактике. Этим он и раздражал окружающих, которые не видели смысла выбивать себе «места под солнцем», рассчитывая исключительно на свою удачу. Психологические тесты показывали: высокий уровень стрессоустойчивости, почти нулевая эмоциональная вовлечённость, и охренительная концентрация. Именно по этой причине ему усиленно предлагали отдел поведенческого анализа, но Грейвер выбрал направление расследований тяжких преступлений. Потому что ему была важна не столько психология, как логика, факты, следы. Свет из окна лениво полз по его крупным плечам, словно подсвечивая и без того светлую кожу. Брови и ресницы были такими же светлыми, почти невидимыми на фоне остального тела. Он не помнил, когда последний раз просыпался без будильника. Или ел, не смотря в экран телефона, высылая приказы и требования. Его день начинался не с мягкого «доброго утра», а с системной проверки: жив, цел, спокоен, можно приступать к выполнению рабочих задач. На том же столе, ближе к краю, чёрная кожаная папка. Внутри распечатки, рапорты, снимки, два письма с ярким грифом «срочно». И Грейвер уже прекрасно знал что там, решил занять себя увлекательным чтивом прямо перед сном, и, судя по недовольному хмурому лицу — написанное ему не понравилось. Плечи неприятно ныли, так сказывалась вчерашняя поездка в Рино, несколько часов в машине, допрос, потом отчёт, потом — по кругу. Конечно, иногда в его жизни проскакивали упорные часы в спортивном зале, где напряжение ускользало сразу же после усиленной тренировки. Грейвер любил это ощущение; сил не хватало даже на телефон, и он вырубался будто младенец. Без кошмаров и призраков совести. Взгляд метнулся на одну из настенных полок. На поверхности стояла тонкая рамка. Простая, из тёмного дерева. В ней — застывшее в вечности детство: Амен, шестнадцатилетний, с хищной усмешкой на губах, обнимает за плечи брата — взъерошенного, худенького восьмилетнего мальчишку, у которого в глазах вся жизнь впереди, по крайней мере, они оба так думали. Господи, каким он был маленьким. Амен взял рамку в руки. На фотографии четырнадцатилетней давности он выглядел почти так же, как и сейчас — упрямый взгляд, напряжённые плечи, будто готов был подраться с каким-нибудь местным задирой. Безусловно, эта версия Амена еще не знала, как это всё обернется, и что их обоих ждало в будущем. Итан был самым счастливым и весёлым ребенком. С заразительным смехом и упрямством в крови. Он перевернул рамку вниз, до треска сжимая её в руке. Почему ты тогда не позвонил мне, грёбаный ты дурак? Я бы… Он не договорил даже мысленно. Что бы он сделал? Амен опустился на край стола. Папка осталась в руках, но он её больше не видел. Всё происходящее стало неважным, перед глазами заиграли разноцветные круги, словно нарочно напоминая о случившемся. Итан был слишком чутким, даже в детстве. Он видел то, чего другие не замечали, — усталость в родительских взглядах, раздражение Амена, которое тот пытался скрывать, тревогу, скользнувшую в доме после бабушкиной смерти. Он часто замолкал в середине фразы, будто слова отказывались идти дальше, или он продолжал фантазировать в своей голове. Мальчик слишком часто просыпался по ночам, дрожащий, запутанный, цепляющийся за горячие простыни, даже тогда он не стеснялся позвонить Амену, или написать сообщение. В шестнадцать лет Итан сам попросил: «Можно я поговорю с кем-то умным? Кто умеет…знаешь. вот это в голове разбирать». Амен отнёсся серьёзно, если младший брат решил довериться ему — он не имел права отказать ему. Грейвер отвёз его на первый приём, ждал в машине, потом молча смотрел, как Итан выходит — с чуть осветлённым взглядом, будто впервые за долгое время кому-то удалось достучаться. Уже в машине подросток с едва прикрытым удовольствием вещает ему: — Кажется, он нормальный, — тогда сказал Итан, и голос у него был дрожащий, но в глазах впервые за долгое время появился огонёк. — И он сказал, что ты крутой, потому что я очень много про тебя говорил. Через пол года Итану должно было исполниться восемнадцать, Грейвер уже заготовил подарок. Они отъезжали от клиники Джоша Лестера с небольшим чувством победы, и в его сердце теплилась настоящая любовь к младшему брату. Родители поддержали идею сессий со знающим человеком. Да, Итан молчал за столом, часто запирался в комнате, слушая музыку, или просто засиживался в тихом замкнутом пространстве. Но ведь это подростковый возраст, младший Грейвер не тянулся к подозрительным компаниям, не употреблял, был практически идеальным ребёнком и братом. И в какой-то момент показалось, что всё меняется. Итан начал рисовать снова — странные, и всё же красивые рисунки, подростку было проще вылить чувства на бумагу. Он вставал раньше, стал носить с собой потрепанную тетрадку, куда записывал сны и фразы, которые приходили в голову. Смеялся — по-настоящему, подкалывал Амена, когда тот в очередной раз расходился с девушкой, старался помогать папе и маме. Даже пошёл на выпускной вечер, где пробыл почти два часа. За две недели до дня рождения, Итан вновь стал возвращаться в то подавленное состояние, он отказался продолжать сеансы у психотерапевта, толком не объясняя причин. Мама забила тревогу не сразу, думала, что всё пройдет, и всё же написала Амену, попросила поговорить с Итаном, так как эти двое были практически неразлучны. Мужчина приехал как только смог закончить с собственными делами, ближе к ночи. Итан сидел в своей комнате, в полной темноте и тишине. Амен тогда спросил: — Что случилось? Тот психиатр тебя обидел? — Нет, — ответил Итан. — Просто… мне кажется, что вся эта психологическая хрень мне ни черта не помогает И он улыбнулся. Улыбнулся так, как будто просил прощения за все свои проступки. Амен сел рядом, кровать скрипнула под его весом. Повзрослев, он не потерял чувство сострадания, особенно к этому несносному мальчишке, за которого был готов отдать всё на свете. Он сказал, что всё можно пережить, даже если сейчас кажется иначе. Сказал, что будет рядом, что Итан не один. Три дня спустя. Ровная, почти пустая дорога. В машине пахло кожей и терпким парфюмом, по радио фоном играла какая-то попсовая музыка. Амен постукивал пальцем по рулю в такт мелодии, не отвлекаясь от монотонной поездки. В кармане брюк завибрировал телефон, Грейвер быстрым движением вытащил его, глядя на подсвеченный экран. Он ждал звонка от напарника, так как они были в процессе еще одного дела, но звонила мама. Он не сразу ответил. Думал, что заботливая женщина решила вновь пригласить в гости, причитая что переживает и скучает по старшему сыну. В худшем случае, Грейвер думал что отец снова мог попасть в больницу — у главы семьи оказалось слабое сердце, и он успел побывать в госпиталях три раза за последний год. Пальцы сами коснулись экрана. — Да? Ответа не было. Только дыхание матери, срывающееся, рваное, как будто на другом конце провода кто-то пробежал километр. Амен сжал руку на руле, повторяя. — Мам? — Голос его был ровный, как всегда. — Ты плачешь? И тогда она заговорила, почти что неузнаваемо, нежный материнский голос был наполнен измученным хрипом. — Амен… ты можешь… можешь сейчас говорить?.. — Она споткнулась на словах, следом всхлип. — Я… прости, я не знаю, как… просто, пожалуйста, приезжай побыстрее домой. Он выпрямился, взгляд замер на дороге, но глаза уже не видели ленты асфальта. Только голос по ту сторону телефона, он не узнавал её — мать, всегда сдержанную и мягкую, даже в горе — она была примером для обоих сыновей, переживая всё с достоинством. Её голос то и дело срывался, как будто она пыталась сдержать очередной всхлип внутри себя, но ничего не получалось. — Что случилось, с тобой всё в порядке? Где отец? — Он… с ним… — голос дрогнул. — Мы… мы дома, мы вышли с ним на прогулку, Итан остался дома, он… Он понял. До того, как она закончила и разрыдалась прямо в телефонную трубку. На заднем фоне, когда мама переставала плакать, он слышал бормотание нескольких людей. Амен никогда не верил, что сердце может сжаться и треснуть как разбитое стекло, это была перекачивающая кровь мыщца, не более. Но в тот момент, он почуствовал как липкий страх сжал в своих лапах всё его существо, сжимая и скручивая все внутренности. Машина продолжала ехать, но он уже не ощущал дороги, только пальцы, крепко сжимающие руль, и гул в ушах, похожий на звук сирены. Он не сказал ни слова, не спросил, не смог успокоить, мужчина сбросил звонок, швыряя телефон на соседнее кресло. Грейвер даже не помнил, как свернул с трассы в обратную сторону, по маршруту, который идеально знал. Вжал в педаль газа, словно, обезумевший, надеялся, что…успеет? Машина остановилась рывком, заставляя двух полицейских возле двери родительского дома слегка поморщиться. Один курил, второй смотрел вниз, на асфальт, будто-бы вообще был не здесь. Амен практически вылетел из машины, ни один из офицеров не остановил его, не попытался препятствовать. Должно быть, на лице Грейвера и так читалось слишком многое. Он рванул мимо, не чувствуя под ногами земли, не ощущая как растягивается время перед неизбежным. В прихожей стояла мать, женщина не смотрела на него, заходясь в истеричных всхлипах. Лицо было бледным, как фарфор, потрескавшееся от слёз, уже просохших на щеках, но норовящих вновь скользнуть по осунувшемуся профилю. Она сжимала в пальцах кухонное полотенце, каждый раз когда её грудь сотрясал судорожный вздох, она крепче стискивала ткань в руках. Отец стоял рядом, и Амен впервые в жизни увидел его настолько потерянным. В светлых глазах отца всегда можно было видеть уверенность в завтрашнем дне, непомерную силу и мудрость. Его плечи, всегда прямые, теперь были согнуты, будто он нёс на себе груз, память которого будет преследовать его до конца жизни. Он глянул на Амена, хотел, кажется, что-то сказать, но не смог, лишь судорожно втянул воздух и отвернулся. Полицейский в коридоре был молодым парнем, на несколько лет старше Итана, он отступил в сторону, дал Грейверу пройти. И тогда Амен увидел то, что будет преследовать его каждый чертов день. Пять тяжелых шагов, и с каждым, приближающим его к двери в ванную комнату, Амен чувствовал, как будто, тонул в зыбучих песках. Итан лежал в ванне. Голова запрокинута на край, подбородок направлен в потолок, веки полуопущены, ресницы слиплись. Вода давно перелилась через край, мутная, розовато-красная, в ней плавали разводы, тонкие полосы крови были почти везде. От края белой ванны вниз по полу стекали тонкие струйки — вода с кровью, жидкая, уже давно остывшая. К сверкающему кафелю и бортикам ванны прилипли потемневшие бордовые отпечатки. Амен вошёл. Сделал шаг и этот звук был, как удар по вискам. Второй шаг — и уже не звук, а вкус и очевидный запах: железо, страх, ненависть к себе. Он встал перед ванной почти впритык, и не смог двинуться. Может быть, ему и стоило развернуться и уйти, как сделал отец, или расплакаться от потери, как поступила мать. Но он не мог, Грейвер смотрел на него, на трупную копию своего жизнерадостного брата. На его белую шею, на синевато-белые, словно мел, губы, на глубокие разрезы вдоль всего предплечья. Пальцы Амена дрогнули. Впервые в жизни он не знал, что делать. У него всегда было несколько запасных планов и решений, даже если ситуация требовала одного простого кивка головы или пяти минут разговоров. Мужчина опустился на колени, не плача и не взывая всевышнего о помощи. Уткнулся лбом в край ванны и замер в таком положении. Амен старался, готов был поклясться перед самим господом — он старался понять Итана, но эта боль заглушала всю логику, сжимала горло. Через одиннадцать дней его брату исполнилось бы восемнадцать лет. Он не мог забыть то, что увидел. Не спустя день, не спустя четыре года. Грейвер тряхнул головой и выпрямился, отгоняя слишком болезненные воспоминания, провёл пальцами по лицу и вискам, словно вытирая невидимый холодный пот. Амен повернулся, двинулся к раскрытому чемодану, молча закинул в него последние вещи. Застегнул молнию, с чуть слышным скрежетом, затем поднял его, сжал в свободной руке тёплое пальто. Он не прощался с этим местом, но отчего-то не хотел сюда возвращаться. Он захлопнул дверь квартиры без сожаления или без навязчивого «буду скучать по этому месту», тут больше не было ничего, кроме атмосферы, напитанной тяжелым прошлым. Он шагнул через порог и ощутил, как холодный вечерний воздух Вашингтона врезался в лицо, стараясь проникнуть под плотное пальто. Такси стояло у обочины, водитель нетерпеливо оглядывался по сторонам. Ему всё равно доплачивают за дополнительное время ожидания, так что Грейвер не видел смысла бежать, сломя голову. Прежде чем сесть, Амен вытащил вибрирующий телефон. Экран загорелся сразу же: уведомление от Тизиана. «Почему ты не взял дело в Техасе? У них там максимум — кража тракторов и змеи под подушкой. Приезжай ко мне, у нас психологическая разведка и кофе с виски». Амен позволил себе лёгкую, сухую улыбку. Тизиан — его единственный друг из академии. Сейчас он работал в отделе поведенческой аналитики, занимался переговорами, разминированием ситуаций и вечно ходил по грани. У Тизиана явно был фетиш на нескончаемый источник адреналина. Там, где нужны были слова, Амен предпочитал тишину. Поэтому они и сработались. Он опустил пальцы на экран: «Разведка? Не смеши. Увидимся в Вашингтоне». Он сел в машину, закрыл дверь, и живой город остался по ту сторону стекла.