Осколки

Холод. Это было первое что ощутила девушка. Будто температуру в этом месте специально остужали задолго до её прибытия. И теперь дрожь неторопливо поднимается ввысь по коже, забираясь под свитер, царапая скованные наручниками запястья. Эва медленно приходит в себя, не сразу понимая, где она. Не понимает и того почему ноги подогнуты под себя, почему по ступням ползёт дрожь, будто она провела в этом месте по меньшей мере неделю. Заплывшим взглядом брюнетка пытается разглядеть стены, и только тогда понимает, что их здесь нет. Вместо ожидаемого бетона вокруг — зеркала, уходящие вверх, бесконечно отражающие всё, что происходило и будет происходить в этой комнате. Поначалу ей кажется, что это ошибка, но ощущение тревоги нарастает слишком быстро, чтобы это было похоже на розыгрыш или просто сбой в памяти. Каждое зеркало отражает её, связанную, в той самой одежде, в которой она была днём: серый свитер, короткая юбка, неестественно бледные колени с тенями мелких синяков, дрожащие пальцы, которые сжимают сталь наручников до побелевших костяшек. Её отражения множатся: где-то она хмурится, где-то смотрит в пол, где-то кусает губу, в одном из углов зеркало вдруг задерживает её взгляд на секунду дольше, чем следовало бы. Ей стало по-настоящему страшно. Лампа под потолком светит так, что вокруг неё собираются тени. Длинные, искривлённые, похожие на чужие руки, тянущиеся со всех сторон. В некоторых зеркалах её лицо кажется значительно старше, в других неестественно испуганным, а иногда отражение будто и вовсе перестаёт ей подчиняться, продолжает смотреть в сторону, пока она, сама того не замечая, отворачивается и пытается совладать с собой. Дыхание становится прерывистым из-за наступающей на горло паники. Любой звук здесь тут же множится эхом, возвращается обратно, но уже другим: голос сорван, дыхание спирает, всё тело неестественно стянуто невидимыми нитями. Она не может сдвинуться ни на дюйм. Эва пытается спросить. Кто здесь? Что происходит? Но голос невольно срывается, утопает в зеркальной тишине, и от этого тревога нарастает втрое: здесь нет ни дверей, ни окон, только собственные отражения и этот бесконечный холод, в котором она совершенно одна. В какой-то момент в одном из зеркал, там, где раньше было пусто, вырастает чужой силуэт. Высокий, тёмный, медленно движущийся вперед, пока не становится совсем близко. От этого образа по спине пробегает мурашками ледяной жар, и сердце на секунду пропускает болезненный удар, потому что даже здесь она узнаёт его — не только по походке или высоте, а по тому, как на секунду внутри всё сжимается от смеси страха, бешенства и желания. Эва пытается подняться, выпрямиться, но наручники не дают свободы, запястья безбожно саднят и она почти рычит от боли. Мирей ненавидит это чувство, насколько хрупким и незащищённым становится всё её тело под этим безжалостным, бесконечно повторяющимся взглядом. Даже нескончаемая комната кажется еще меньше, а насланный образ всё ближе. Силуэт наконец подходит, становится совсем рядом. Дальше она слышит за спиной еще один шаг, а дыхание позади становится ещё громче и страшнее. Она не помнит, как сюда попала — только обрывки: мокрые ступени, чужой голос, тяжёлые шаги, хлопок двери. Внутри только одно ощущение: что что-то страшное уже случилось, а впереди только неизвестность. В какой-то момент Эве кажется, что воздух становится ещё гуще, словно ядовитый туман проникает под кожу, заставляя цепенеть, и в конечном счете все попытки вырваться остаются провальными. Она вглядывается в мутное зеркало напротив, и в отражении на секунду видит только себя: волосы спутались, губы чуть приоткрыты, взгляд напуганный, как у животного загнанного в клетку. Эва слегка прищуривается. В этот момент по спине пробегает волна холода, возбуждения и ужаса. Всё это сливается в невыносимый коктейль. — Мирей, — Амен наклоняется к самому уху, и горячее дыхание ложится влажным пятном на вытянутую шею. Нежная кожа тотчас покрывается сотней тысяч мурашек. — Скажи, зачем ты здесь? — Грейвер, это не смешно, выпусти меня. Эва мотает головой, вновь встряхивает руками настолько сильно, насколько позволяют наручники и его хватка за плечи, пытается встретиться взглядом с его отражением в зеркале, а голос выходит чуть охрипшим, срывающимся от страха и негодования: — Я не понимаю… Я ничего не сделала, — она пробует вывернуться, но рука на плече медленно скользит вверх, а затем сжимается. Он хмыкает, будто знает наперед каждое из её желаний — Эве хочется ещё больше этого ощущения. — Не притворяйся, — голос агента становится жёстче и холоднее, но пальцы мягко скользят вверх по линии подбородка, как будто поглаживают, ласкают, и в этой ласке почти столько же угрозы, как и в словах. — Ты сама прекрасно знаешь, почему ты здесь. Ты любишь быть в центре внимания, любишь, когда все смотрят только на тебя, когда опасность так близко, что ты сама рвёшься в самое жерло. Чьё же внимание ты хочешь получить, Мирей? — Ты… ты не прав, это бред! — выдыхает она, но каждое её слово теряет силу, и звучит до обидного хрипло. Амен с корнем вытаскивает всё то, что привыкло пылиться внутри девушки. — Я просто хотела помочь, я… — Помочь? — он сдавленно смеётся, наклоняясь так, чтобы их щеки почти соприкасались, а его рука на её горле становилась то мягкой, то твердой, как будто он играет на контрасте боли и нежности. — А может, ты хотела быть замеченной? Может, тебе нравится, когда тебя держат вот так, когда ты не можешь ничего сделать, когда ты полностью во власти кого-то сильнее? Её дыхание становится рваным, по спине бегут мурашки, и Эва искренне не может понять чего в ней сейчас больше: страха быть разоблачённой или желания, чтобы он сжал руку на её горле до пятен в глазах. Эва не чувствует боли или приступа кашля, которые должны были возникнуть от подобных прикосновений. — Ты ведь сама всё устраиваешь, Мирей, — он опускает ладонь ниже, по линии ключицы, по самому краю свитера, позволяя себе…всё. Девушка поднимает глаза вперед, где отражаются…они. Амен, возвысившийся сзади, держащий одну из рук на её шее. И она, даже не пытающаяся вырваться. Эва тяжело глотает, нервно кусает губу, но взгляд не отводит, хотя щёки горят, и в голосе злость на грани с мольбой: — Я не такая… я не виновата, ты слышишь? Амен, послушай меня. — но внутри всё разрывается на куски, потому что каждая его фраза, каждое прикосновение будто только сильнее подстёгивают ту часть, которая не хотела быть увиденной. — Ты не хотела, да? — Амен ласково, почти бережно касается её щеки, и тут же резко наклоняется, вжимает губы в кожу у её уха, — Тогда объясни, почему я каждый раз нахожу тебя на месте преступления? — Его голос то тёплый, как дыхание, то колючий, как осколок льда, — Может, ты сама мечтаешь быть пойманной, а? — Перестань, — Эва шепчет, но губы её дрожат не только от страха, а в глазах уже не столько протест, сколько предчувствие неминуемой, сладкой расплаты, которую она жаждет и боится одновременно. — Я не перестану, пока ты не скажешь правду, — его рука скользит вниз по её спине, по ребру юбки, сдавливает бедро так, что кожа вспыхивает под пальцами, а взгляд в зеркале становится ещё злее и опаснее. — Признайся, Мирей. Признайся в своей вине. Признайся, что хочешь быть разоблачённой. Что хочешь, чтобы тебя наказали за все твои секреты, за каждый лживый взгляд, за каждую ночь, когда ты думала, что выходила сухой из воды. — Я… — голос срывается, она закрывает глаза, но тут же ощущает резкое движение — он силой заставляет её смотреть на себя в отражении, и в этом взгляде вся суть её желания, вся её ненависть к собственной слабости. — Я не хотела чтобы ты… — Чтобы я что? — шепчет он, губами касаясь её шеи, — Чтобы я сломал твою волю? Чтобы я взял тебя здесь, прямо сейчас, пока ты в наручниках, пока никто не видит? Всё меняется внезапно, будто кто-то моргнул, и теперь Эва уже не скована стулом, не ощущает холод металла на запястьях, а стоит, ошеломлённо переводя дыхание, прямо перед Аменом, который медленно выходит из зеркальной тени. Он выглядит так, как не позволял себе ни разу наяву: чёрная рубашка неряшливо расстёгнута на шее, воротник распахнут, темная ткань ложится на его подтянутые, напряженные плечи, а рукава закатаны, обнажая сухие, сильные предплечья, на которых проступают сине-зеленые линии вен. Волосы светятся серебром на тусклом свете, губы чуть приоткрыты, а в его взгляде нет ничего, кроме голода и власти. От этого в животе неминуемо тянет. Боги, она его хочет. Эва буквально захлёбывается этим видом: взгляд зацепился за его руки, потом за тень ямочки под скулой, за белую линию шеи, за тонкую полоску светлых ресниц, за напряжённую челюсть. Амен смотрит на неё, как на добычу, и этот взгляд заставляет её кожу в сотый раз покрыться мурашками. В один момент он резко разворачивает её, будто устал ждать, а потом вжимает лицом в прохладную поверхность стола. Отражения в стеклянных стенах тут же зажигаются вокруг, подхватывая и показывая с десятка углов, как её лицо горит от стыда, как губы дрожат от нетерпения, как густые волосы рассыпаются по плечам. Амен одной ладонью держит её за затылок, прижимая так, чтобы не было ни малейшей возможности увернуться, и его голос становится более нетерпеливым: — Смотри на себя, Мирей. Только посмотри как ты выглядишь. Он поднимает её юбку. Медленно, нарочно, так, чтобы ощущение беспомощности перемешивалось с предвкушением. Пальцы Амена мягко скользят по смуглой коже бедра, задерживаются на колене, ведут выше, по внутренней стороне, и это прикосновение уже не ласковое, а едва едва сдерживаемое. Грейвер проводит рукой по её бёдрам, легко сжимает пальцами, разминая кожу, будто изучает каждую линию, и Эва сдавленно выдыхает, ощущая, что желание уже давно задушило липкий страх. — Скажи еще раз что ты этого не хотела, — шепчет он, наклоняясь так близко, что Эва чувствует его дыхание на затылке, расслабляясь, и позволяя себе едва заметную улыбку. Амен резким взмахом шлёпает её по ягодицам — звонко, чтобы их отражения тут же подхватили эту картину. Жжение разливается по коже, дыхание застревает где-то в глотке вместе с несдержанным вскриком. Эва вжимается лбом в стол, с силой прикусив нижнюю губу. Амен не убирает ладонь, наоборот, медленно, с налётом нежности поглаживает место удара, затем снова проводит пальцами вверх, задерживается в опасной близости от центра её желания, но не позволяет получить облегчение, играется с ней снова и снова, вызывая стон, который кажется слишком откровенным среди множества зеркал. Первые удары ладони звучат резко, каждый шлёпок по её бедру отзывается жаркой болью, и Эва судорожно ловит ртом воздух, пытается собраться, упрямо удержать равновесие, чтобы не выдать себя ни криком, ни тем более стоном. Она даже пытается отодвинуться, сжать ноги, отвернуть бёдра, но его ладонь крепко держит её за талию, не давая ни малейшего шанса на бегство. — Что, Мирей, не привыкла к тому, что тебя наказывают? — голос Амена вкрадчивый, низкий, слишком близко к уху. — Или боишься, что тебе понравится? Она шипит сквозь зубы, вроде бы протест, будто бы готова возмутиться, сказать «прекрати», но вместо этого чувствует, как под кожей начинает нарастать дрожь, которая рождается не из боли, а из растущего желания, разливающегося между бёдрами всё гуще и настойчивее. Она не знала, что страшнее — его взгляд, полный жажды, или то, что Амен не отводил его ни на секунду. В зеркалах — десятки их отражений. Она видит, как её бёдра чуть раскачиваются навстречу большой ладони, как спина выгибается, как сжатые кулаки в попытке удержаться становятся только слабее, и в конечном счете Мирей цепляется руками за край стола. Следующий удар по раскрасневшейся коже ягодиц звучит еще громче. Мирей непроизвольно подаёт бедра назад, будто моля о повторении. И в этот становится понятно — вся крепость её моральных убеждений теперь весит не больше карточного домика. — Ты только посмотри на себя, — шепчет он, склонившись так близко, что в зеркалах его лицо становится самым главным, почти доминирующим, — Вся красная, дрожишь, а тело просит еще. Его ладонь, огладив алые следы, скользит ниже, затем снова вверх, медленно и мучительно, а другой рукой Амен раздвигает её ноги шире, чтобы в каждом отражении было видно, теперь она не может ни спрятаться, ни отвернуться. Эва чувствует, как срывается стон, как губы дрожат, как в отражении она больше не видит девушку, которая умеет контролировать себя, а только существо, до невозможности зависимое от его власти. Зависимую от жара его ладоней, от собственных извращённых фантазий, которые здесь, в зеркальной комнате, становятся её грёбаной исповедью. Эва уже не борется, не притворяется сильной, её тело, всё ещё дрожащее от боли и наслаждения, само подаётся ему навстречу, бедра раскрываются шире, каждый стон становится всё громче и откровеннее. В отражениях Эва видит, как её губы шепчут что-то неслышное, как она до боли закусывает руку, чтобы не закричать от стыда и наслаждения, а глаза блестят так, будто вот-вот сорвётся слеза. Амен наклоняется к самому уху, рука сжимает её бедро, пальцы скользят выше, почти касаясь там где ей отчаянно хотелось, но каждый раз отступают, лишая её финального облегчения. Его голос ниже, чем когда-либо: — Если хочешь — попроси, Мирей. Не умеешь, учись умолять. Грейвер чуть прикусывает её шею, заставляя выдохнуть сквозь стиснутые зубы, одной рукой удерживает её на столе, другой медленно проводит по внутренней стороне бедра, собирая её влагу на пальцы. — Скажи мне, чего ты хочешь, — шепчет он так близко, что жар его дыхания, кажется, дотла сжигает покрытую испариной кожу. Эва сжимает кулаки, горит от лица до ступней, рвано дышит, и голос наконец вырывается наружу, сдавленный, отчаянный, полный стыда: — Прошу… Пожалуйста, не останавливайся… Позади слышится почти невесомый шелест одежды, отчего по телу вновь бежит горячая дрожь. Она не видела как Амен удовлетворённо улыбается, прижимаясь к ней теснее. На секунду сильнее сжимая её талию, а затем, издевательски медленно, почти мучительно скользит головкой вдоль её промежности, не входя, только раздразнивая. Он наклоняется, выдыхает ей в ухо: — Ты даже не представляешь, что именно я хочу с тобой сделать. Эва бессвязно шепчет «прошу, пожалуйста», уже не узнавая собственный голос, выгибается, приподнимая бедра, ловит в зеркалах отчаянно желающую себя. Именно в этот миг, когда он уже почти входит в неё, когда реальность и сон полностью сливаются в одном бешеном, пульсирующем взрыве…картинка меркнет. Раннее утро ещё не успело прогреть комнату, но она чувствовала, будто вся горит изнутри. Дыхание сбивчивое, грудь поднималась и опускалась слишком быстро, словно она пробежала кросс во сне. Простыня сбилась к ногам, и влажная ткань липла к телу, подчеркивая каждое движение. Кожа под ней была горячей, влажной, капельки пота блестели на висках, стекали по шее, оставляя липкий след на ключицах. Волосы прилипли к щеке, и она резко отбросила их назад дрожащей рукой. В голове всё ещё стоял звон. С последней встречи с Аменом прошла неделя, но мозг навязчиво продолжал подкидывать его образ в её жизнь. Сердце, кажется, не остывало с той секунды, как она вынырнула из этого сна. Это казалось настолько реальным, что даже в ванну она шла на ватных ногах. Она собиралась на работу машинально: кофе, холодный душ, поиск телефона, тёмные джинсы, хвост. Лишь бы не смотреть в зеркало и не видеть там своё раскрасневшееся лицо. В лаборатории было прохладно, пахло спиртом и кофе, было слышно как кто-то тихо ругался на плюющий принтер, из коридора доносились голоса. Эва опустила голову, прошла к своему столу, стараясь ни на кого не смотреть, и как только села, услышала своё имя: — Эва! Ты глухая, что ли? — Дия стояла в дверях, держа в руке бланк. — Я тебя три раза уже зову. Эва вздрогнула всем телом, резко вскинула голову, выронив телефон из рук, который с глухим стуком упал под стол. — Прости, — слишком быстро, слишком громко, она сжала ладони, чтобы они не тряслись, — Просто… не спала почти. Дия смерила её внимательным, чуть удивлённым взглядом, потом кивнула, будто ничего странного в поведении подруги не было: — Слышала, у вас сегодня собрание с утра. Крепись, начальство злое как собаки. Эва кивнула, но внутри всё заколыхалось ещё сильнее. Она старалась выглядеть спокойной, правда старалась. Но любой шум, шаг, голос за спиной заставляли вздрагивать, в груди поднимался тот же ком, что и ночью в зеркальной клетке. Она не могла остановить свой поток мыслей из разряда: «Это просто сон.» «Почему именно он?». Но с каждым новым взглядом на экран всплывало то самое ощущение стыда, жара, и этого странного, невыносимого голода, который никуда не делся даже когда она проснулась. Дия точно списала бы подобные сновидения на очевидный и красноречивый недотрах. — Эва, слышишь? — кто-то зовёт её снова, из двери лаборатории, — Всех в конференц-зал. Давай, не тормози. В конференц-зале уже собралась часть сотрудников. Одни спорили у доски, приглашенные криминалисты перелистывали фото, аналитики что-то шептали друг другу. Эва вошла так тихо, что никто не повернулся, и это дало ей возможность оглядеться вокруг. Амен сидел у самого края длинного стола, в пол-оборота к Агнии. Его лицо было сосредоточенным, но со свойственным выражением, от которого все вокруг предпочитали держаться подальше: сжатая челюсть, голубые глаза чуть прищурены, пальцы ритмично перебирают ручку, которую он, кажется, вот-вот сломает пополам. Она прошла вдоль стены, стараясь держаться за спинами коллег, села на самое дальнее свободное место, будто надеясь стать невидимой. Бумаги в руках дрожали, а мысли прыгали от отчёта к сну, от страха — к странной, пульсирующей волне в животе. Начальник вошёл с кипой бумаг, сдвинул брови, проверил, все ли на месте, и кивнул Амену. В конференц-зале повисла деловая тишина. Грейвер вышел к проектору, выровнял спину, наконец, начиная говорить. — Неделю назад, согласно протоколу, мы с детективом Агнией Мейсон проводили повторную сверку по линии основного подозреваемого — доктора Джоша Халлера, — голос был стальным, ни одной интонации, кроме подчёркнутого холода. — Обыск проведён при свидетелях, с учётом статуса объекта и защиты персональных данных пациентов. Зафиксировано отсутствие физического взлома, вход по отпечатку владельца и его старшей ассистентки. — В ходе сверки архива выявлена пропажа трёх досье, — Амен поднял глаза, задержал взгляд на доске с фотографиями жертв. — Чётко совпадает с жертвами текущей серии: Николь Беннет, Дженни Лайтвуд, Грегори Митчелл. Остальные архивы на месте, цифровые копии не запрошены за последние 72 часа. Всё складывалось так, будто кто-то нарочно выложил следы идеально ровной дорожкой, ведущей к одной-единственной двери. «Так не бывает, — упрямо думала Эва, пряча взгляд в листы. — Не бывает, чтобы реальность совпадала с профилем настолько нагло, чтобы доступ был только у подозреваемого, чтобы исчезли ровно три досье. И именно эти люди умерли.» — На допросе подозреваемый вел себя сдержанно, объяснил пропажу «технической ошибкой», не предоставил альтернативных версий, не назвал лиц, кому мог быть выгоден доступ. В отношении ассистентки алиби подтверждено, в день инцидента она находилась на выездной терапии в муниципальной клинике, подтверждено по видеонаблюдению. Амен резко переключает слайд, бросает взгляд на прокурора: — В связи с совпадением фактов — доступ, исчезновение досье только по жертвам, отсутствие других подозреваемых, отсутствие алиби на момент пропажи, я настаиваю на рассмотрении Халлера в качестве основного подозреваемого. Я выношу запрос на временное ограничение его профессиональной деятельности, наложить временный арест на всю медицинскую документацию клиники, а также начать наблюдение за объектом и его окружением. Он отклоняется назад, кладёт руку на спинку стула, взгляд до ужасного серьёзный, не дающий никому ни единого шанса на компромисс. В зале молчание, и даже прокурор не перебивает — его аргументация слишком чиста, всё сходится без единой помехи. Эва вспомнила, как однажды на практике слушала лекцию по криминалистике: «Если всё слишком чисто — ищите того, кто прибрался». Тогда это казалось чем-то излишне параноидальным. — Он выбирал жертв исключительно из своей базы? — не удержался один из коллег. — Я бы на месте убийцы уничтожила бы вообще все дела, — буркнул кто-то с другого ряда. — Но по техническим следам у нас чисто. — А если его пытаются подставить? — тихо спросил еще один человек, переглянувшись с Эвой. — Всё, хватит, — голос начальника отдела прозвучал резко. — Рабочая и единственная на данный момент версия — Халлер. Вы ведёте себя не лучше журналистов из желтой прессы. Все отчёты через общий канал, ни один шаг без координации с федеральными агентами. Агния, немедленно отработай алиби ассистентки и всех, кто был в здании в течение недели до пропажи досье. Остальные работают по раннее установленным задачам, совещание окончено. Стулья заскрипели, сотрудники потянулись к выходу — кто-то обсуждал детали на ходу, кто-то догонял коллегу с недовольным шёпотом «думаешь, это он?», кто-то молчал, потому что сил на обсуждение уже не было. Эва встала последней, всё ещё чувствовала в груди ледяной комок — и холоднее всего, как ни странно, было не от логики расследования. А от единственного за всё это время брошенного на неё взгляда. Она было бросилась в коридор, как вдруг услышала за спиной хриплый, почти командный голос: — Мирей, зайди ко мне в кабинет, сейчас. Она вздрогнула, обернувшись. — У меня сейчас много работы, агент Грейвер. — выдавила она, по привычке сложив руки на груди. — Десять минут не отнимут у тебя слишком много, — коротко перебил он, а затем пошел дальше. Безусловно, Эва пыталась списать всю свою нервозность на обыкновенный недостаток сна и витаминов. Точно также она оправдывала и влажный сон с Грейвером в главной роли. Может ей и вправду стоило записаться к психологу? Дверь его кабинета захлопывается чуть громче, чем нужно, от нервов ей кажется, что этот звук услышал весь участок. В кабинете темно, Амен стоит у окна, спина напряжена, в каждом скупом движении читается не столько злость, сколько обыкновенная человеческая усталость. — Садись, — произнёс он, не поднимая глаз, а затем сам сел за свой временный рабочий стол. — Давай посмотрим, что ты сама о себе рассказываешь в кабинете психотерапевта. Что-ж, если он собирается забить еще один гвоздь в крышку её потенциального гроба, то делает это отменно. Он поднял взгляд, холодный, чуть ироничный, и начал читать вслух, намеренно громко, словно зачитывал сочнейший заголовок из дешевой газеты: — «Параноидальные реакции. Острый уровень тревожности. Склонность к депрессии, периодические вспышки раздражения, выраженная утомляемость…» Грейвер резко захлопнул папку, бросив её на стол. — Узнаёшь себя, Эва? — он поднимает на неё взгляд, медленный, показательно отстраненный, но в глубине всё же проскакивает раздражённая искра. Эва чуть дернулась подбородком, но не отвела взгляда, отказываться от всего этого было глупо. — Я знала, что делаю, — роняет она, скрещивая руки на груди. — И что? Ловко сыграла пациентку? Халлер купился? — Наоборот, — Эва стискивает ладони, лицо чуть краснеет от злости. — Он слишком спокойный. Я видела таких раньше, даже глазом не моргнул когда мы говорили о смерти. Амен задерживает взгляд, голос становится мягче, почти неузнаваемо для него: — О чьей смерти вы говорили? — Про моих родителей. Он спросил, как я это пережила. Я сказала, что никак. — Мне жаль, — говорит Амен, не подбирая иных слов. Возможно, впервые, пытаясь сгладить углы. — Спасибо, — неожиданно для себя произносит Эва, и тут же пытается свести тему в другое русло — Если честно, я не уверена, что Халлер убийца. — Пока улики не опровергнут обратное, Халлер — главный подозреваемый. — Его голос стал жёстче, и в нём появилось то, что давило на виски и грудь одновременно. — И ты будешь работать по моим правилам, Эва. Эва чуть прищурилась, подбородок едва заметно поднялся. Он откинулся в кресле, задержал воздух в груди и, будто проглотив ещё одно резкое слово, прижал два пальца к переносице. Линия челюсти на мгновение напряглась, белые ресницы дрогнули. Амен вдруг встаёт со стула, разминает шею, плавно крутит плечами, будто сбрасывает чужую тяжесть, и делает шаг к ней, вовсе не спеша. В его походке чувствуется привычная сосредоточенность, и что-то ещё, что можно узнать только на ощупь, когда ты слишком долго работаешь рядом с таким как он. Эва встаёт тоже, почти синхронно, не собираясь уступать ни в росте, ни в праве смотреть ему прямо в глаза. — А если я не хочу работать по твоим правилам? — Тогда научишься. — Он шагнул ближе. — Потому что я не собираюсь прикрывать твои фокусы, когда ты сама себе роешь могилу. — Может тебе просто не нравится, что я подрываю твой идеальный порядок? — её голос был тихим, едва нисходящим до шепота. Он останавливается слишком близко, и Эва невольно чувствует его аромат, чересчур горький, явно с налетом недавно выкуренной сигареты. Амен медленно тянется рукой, не торопясь, даёт ей время самой отступить назад. Но она не двигается, наоборот, смотрит ему прямо в лицо, не отводя взгляда. Его ладонь касается её виска, очень легко, будто спрашивая разрешения, и ловит выбившуюся из хвоста тёмную прядь. Пальцы проводят по коже за ухом, скользят так близко, что от этого движения по позвоночнику проносится горячая волна, и вся её нервная система, расшатанная недавним сновидением — просто рассыпается. Грейвер склоняется ближе, почти вплотную, взгляд задерживается на её губах дольше, чем диктовал порядок и устав. Его дыхание становится чуть тяжелее, а голос понижается до шепота — С тобой невыносимо сложно, — говорит он почти шёпотом, будто, боясь нарушить между ними хрупкую минутную идиллию. Раздался стук в дверь. Сначала один, чисто из вежливости или же проверки, есть ли кто-то внутри. Но через пару секунд последовала целая дробь и встревоженный голос по ту сторону: — Агент Грейвер, нужна ваша помощь, вас просят срочно к шефу. Он смотрит ей в глаза, на секунду будто разрываясь между желанием остаться и долгом, но быстро гасит всё это в себе, как привык гасить всю свою жизнь. — Извини, — коротко, с хрипотцой в голосе, — ты свободна. Амен тут же отворачивается, уже собирая в руки папки, на ходу кидает взгляд в зеркало у двери, чтобы поймать остатки самообладания, и выходит в коридор, не оглядываясь, словно ничего не случилось. Эва остаётся на месте, сжимает ладони до боли, смотрит ему вслед и впервые за день не знает что ей делать. Дни стекали один за другим, в череде рабочих дней было тяжело уследить за всем подряд. Ввиду приближающих праздников все разговоры были лишь об этом, и так было правда спокойнее. Халлера и его серию вспоминали всё реже и реже. К слову, убийства прекратились. Не просто на день или два — целых две недели не было ни одного звонка, ни одной срочной вылазки на место преступления, ни одной фотографии. Эва ловила себя на том, что просыпается без того, чтобы хвататься за телефон, проверяя уведомления. Иногда она и правда задумывалась о том что не ошиблась в своём предчувствии. Но стоило этой мысли задержаться в голове на пару лишних минут, как в животе закручивались нервы. Убийца найден, не к чему было додумывать. Амен стал чаще пропадать в своём кабинете. Его телефон звонил по вечерам, и он отвечал коротко, явно разговаривая с Вашингтоном. И зачастую, эти самые короткие разговоры длились до самой ночи. Он никому не говорил об этом, но она видела — скоро он вернётся обратно с очередным удачным делом. Халлер всё это время находился в следственном изоляторе, его держали в одиночной камере. Доступ к нему был строго ограничен: два охранника у двери, камеры в каждом углу, каждое движение или разговоры с самим собой записываются и архивируются. Два раза в неделю его выводили к адвокату, и эти короткие моменты удивительным образом всегда просачивались в прессу. На фото он выглядел идеально собранным: выглаженная оранжевая роба, ровная осанка, руки спокойно лежат на столе. Не будь он убийцей, кто бы вообще подумал на него? Газеты и новостные каналы смаковали детали: «Врач-убийца из Портленда. Эксклюзивный список всех жертв!». «Психотерапевт, обвинённый в серии убийств, сохраняет ледяное спокойствие». «Эксклюзивное интервью с родственниками жертв Врача-Убийцы!» Пациенты, которых удалось опросить, говорили одно и то же, как под копирку. В их рассказах Халлер выглядел именно тем монстром, которого публика так ядовито смаковала, читая газеты и глядя в экстренные новости. Никто больше не задавал вопроса: «А что, если он не виноват?». До Рождества оставался месяц, но люди начинали готовиться заранее. По коридорам участка протянули старую гирлянду, в углу поставили ёлку, и она выглядела настолько нарядной, что казалось — здесь не полицейский участок, а сцена из рождественского фильма. Пусть все говорили только о подарках, о том, где встречать рождество, и даже самые усталые лица разглаживались в улыбках. Эва сидела среди всего этого хаоса и невольно улыбалась. Она никогда не считала себя фанаткой праздников, но в такие моменты трудно было оставаться в стороне.

Они были уверены: круг замкнулся.