Сдвиг

      Костя всю дорогу до дома был чернее тучи, что же стало причиной его плохого настроения оставалось для меня загадкой, потому что на любые вопросы он неразборчиво бурчал в ответ и бросал на меня хмурые взгляды. В какой-то момент я не на шутку распереживался, что всё-таки моё утреннее представление перед входом в универ показалось ему непозволительным и недопустимым. Хотя я-то сам ни в чём не виноват, я упал просто, да и сам братец стоял и злорадствовал с улыбкой на всё лицо, если бы он решил, что я накосячил, я бы словил подзатыльник в первое же мгновение, а потом бы еще выслушал часовую лекцию о поведении молодых и несмышлёных омег в обществе. Дело было в чем-то другом, но Костя ещё был напряжен, на диалог не шёл, музыку включить не дал, шлёпнув меня по руке, как только я потянулся к приёмнику, поэтому ехали мы в гнетущей тишине. Точнее, гнетущей была ситуация, которая вокруг меня обрисовалась, а тишина лишь позволяла мыслям пожирать моё спокойствие без каких-либо помех. Когда мы наконец зашли домой, я не знал кого и благодарить за полупустые дороги и отсутствие пробок, в которых я уже представлял, как чокнусь в компании своего наэлектризованного братца, схватившего меня на пороге моей комнаты за воротник кофты, не дав мне скрыться за дверью и потащив за собой на кухню брыкающегося и сопротивляющегося меня. Усадив меня за стол и не позволив подняться, чтобы хотя бы включить чайник, Костя сел напротив меня, сложил руки в замок и, подперев ими подбородок, уставился на меня в упор, прожигая недовольным взглядом. То, что он был недовольным это было мягко сказано, брат практически негодовал, но продолжал молчать, маринуя меня в моём собственном нагнетании переживаний.       — Ладно, шутки в сторону. — Костя выпрямился на стуле и, сжав губы в тонкую линию, нервно забарабанил пальцами по столу. — Я не сразу понял, где его видел, но в памяти всё-таки всплыла картинка твоих ночных похождений. — Брат как-то зло сжал челюсти, что нервно заходили желваки на лице, я поёжился, пытаясь понять, к чему ведёт родственничек и чем мне грозит этот разговор. — Я сначала подумал, что это тот паренёк, с которым ты там на земле обнимался.       — Кость, ты чего?..       — Помолчи пока. — Брат нервно всплеснул руками, предостерегая меня от дальнейших расспросов. — Я почти не сомневался, что это тот парень, но потом я понял, что это был не он, когда увидел рядом с вами другого человека. — Я похолодел: неужели он тогда ночью всё-таки умудрился рассмотреть Купряшина? — А теперь скажи мне честно, ты что, Олеж, умудрился закрутить с преподавателем?       — Я не… — Я старательно пытался придумать какую-нибудь правдоподобную отговорку, но брат, недобро прищурившись, ткнул в мою сторону пальцем:       — Хорошенько подумай перед тем, как соврать мне, потому что перед тем, как уехать, я зашел в деканат, чтобы развеять свои подозрения. Пара улыбок секретарю и я уже счастливый обладатель информации, что у вас новый красавец-преподаватель в этом году. — Костя наклонился ближе ко мне, не разрывая зрительного контакта. — И, как ты понимаешь, внезапно оказалось, что именно в вашем преподавателе я и узнал твоего ночного дружка. Так вот спрошу еще раз, Олег, ты крутишь шашни со своим собственным преподавателем?       — Ты неправильно всё понял! — Хотелось завыть от ситуации, в которую меня загнал брат.       — Нет, это, кажется, ты неправильно понял, потому что на мой вопрос есть два варианта ответа. Так что, Олеж, да или нет?       — Ну чего ты привязался-то? — Мне подумалось, что неплохим выходом из ситуации будет изобразить подступающие слезы, и я начал ныть, добавив дрожи в голос, но старший братец слишком хорошо меня знал, так что резко хлопнул ладонью по столу, заставив меня подскочить от неожиданности.       — Ты истерики прибереги для своего профессора, он может и купится на них, а мне нужен четкий и ясный ответ. Ну?       — Ничего у нас нет. — Я сдался и, сказав это, опустил голову, устыдившись своего поведения, ведь, по сути, ничего у нас с Купряшиным не было, потому что его голова в отличие от моей не была набита сердечками, пожирающими мозг.       — Судя по тону, ты расстроен. — Я вспыхнул, боясь поднять на брата глаза. — Ситуа-а-ация…       — Кость, ты только папе не говори, он же убьёт меня.       — Это я тебя убью, мелкий. Сначала твоего профессора, а потом и тебя. И только после этого расскажу папе, чтоб и он поглумился над твоим хладным трупом. — Брат замолчал, отбивая какой-то враждебный марш по столу, а потом, что-то решив, продолжил: — Я, конечно, мысленно жму этому хмырю руку — ещё недели не прошло с начала учебного года, а ты, мой затворник, уже втюрился по уши, но это даже в моих глазах как-то неправильно. Неужели не мог выбрать кого-нибудь своего возраста? — Я продолжал молчать, чувствуя, как на глаза наворачиваются уже не наигранные слёзы: вдруг стало так обидно, хотя сам себе даже не мог объяснить отчего. — Ладно, я пока ещё не решил, что с тобой делать, можешь пока идти к себе и подумать над своим поведением. Хорошенько подумай, а то получится, что я зря свои планы на вечер прошляпил, сидя тут с тобой.       — Так и скажи, что ты отыгрываешься на мне за то, что тебе не перепало. — Я было улыбнулся, но встретился с серьёзным взглядом брата, предостерегающе покачавшего головой из стороны в сторону.       — Рано для шуток, Олеж, ра-но. — Я моментально прикусил язык, почувствовав, что Костя действительно озадачен.       — Извини. — Я встал из-за стола и быстро прошмыгнул из кухни, пока мне дали такую возможность.       Закрывшись в комнате, я вдруг почувствовал, что из меня словно выкачали все силы за этот сумасшедший на эмоции день. Я опустился на кровать и, накрывшись с головой пледом, прислушалась к своим внутренним ощущениям — плакать вроде бы не хотелось, но и расслабленным я себя не чувствовал. Как бы мне не хотелось обратного, но я понял, что с Купряшиным пора эти игры в «кошки-мышки» прекращать, пока всё не зашло слишком далеко. Это было грустно, очень обидно, но правильно, и именно так и следовало поступить — правильно, не идя на поводу у своих мимолетных эмоций, ведь я всегда был благоразумным, такой и должен был оставаться. Пока я сам себе мысленно проедал плешь, ругая за своё неблагоразумие, я не заметил, как уснул. Сон был беспокойным и каким-то мельтешащим, что я, казалось, пропадал в его беспорядочном мигании сменявших друг друга декораций, пугавших меня своей враждебностью. Когда я резко проснулся, напуганный очередной ужасной проекцией своего мозга, в комнате уже было темно — я умудрился проспать до самого вечера. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что мой телефон, который я забыл перевести из беззвучного режима, вибрировал у меня в кармане джинсов. Кое-как достав его, я взглянул на экран, высветивший имя звонившего, которое парализовало меня неожиданностью — звонил куратор. В миг задрожавшими руками я с трудом смог ответить на звонок, отчего-то шепотом проговорив в трубку «Алло».       — Миронов, выйди ко мне, пожалуйста. — Голос Купряшина показался мне каким-то странным, совсем не похожим на себя, а его просьба меня озадачила.       — Куда?       — Вниз, Миронов, спустись, пожалуйста, ко мне. Я возле твоего дома.       — Зачем? — Послышался тяжелый вздох.       — Я тебе всё объясню. — Резкая тишина в трубке дала понять, что куратор отключился, а я, уставившись на смолкнувший телефон со смесью недоумения и какого-то страха, понял, что благоразумие своё могу выкинуть подальше, потому что точно знал, что спущусь к Купряшину, что бы там не решил еще несколько часов назад.