"Сердце Дракона."

Он не помнил, как добрался обратно до гостиницы. Шёл, как во сне. Словно на автомате. Кажется, прошёл мимо уличного глашатая, толпы на мосту, чайной лавки, где всегда приятно пахло жасмином. Но запахи, голоса, лица — всё исчезало. Весь город слился в один образ. Один взгляд. Одну улыбку. Одного человека. Он захлопнул за собой дверь и сразу же привалился к ней спиной. Доски жалобно скрипнули. В комнате было темно, он не зажигал свет. Не мог. Он не хотел, чтобы этот миг, эта пульсация внутри — рассыпались в слишком чётких очертаниях. Он хотел остаться в полутьме, в этой зыбкой грани между сном и явью, где он всё ещё чувствовал на себе этот взгляд. Губы разомкнулись, но дыхания не хватало. Руки дрожали. Он всё ещё чувствовал, как пульс отдался в горле, когда тот — обернулся. Как их взгляды столкнулись сквозь шум, сквозь расстояние, сквозь всё, что должно было быть между ними. И как в груди что-то щёлкнуло. Словно сработал механизм, которому не хватало только одного. Одного взгляда. Одного мужчины. И теперь всё… всё остальное стало вторичным. Ты должен служить Царице. Ты должен быть дисциплинированным, точным, непоколебимым. Ты — воин Снежной, не мальчишка, бегущий за призраком. Он зажал пальцами виски. — Да заткнитесь же вы, — прохрипел. Внутренние голоса стирались. Один за другим. Их заглушало другое чувство. То, что жилой болью выжигало всё лишнее. Всё ложное. Он резко стянул с себя перчатки. Как будто кожа не могла больше терпеть. Как будто он хотел чувствовать. Больше. Сильнее. До конца. Потом — расстегнул рубашку. Рывком. Злобно. Отпустил её на пол. Ткань осела, как сброшенная роль. Оголённое тело сводило судорогами. Там, под рёбрами, чуть правее сердца — пульсировало. Как будто… жгло изнутри. Не как рана. А как… метка. Он наклонился, опёрся руками о столешницу. Лоб уткнулся в прохладную древесину. Губы приоткрылись, дышал тяжело, прерывисто. Это только начало. Слова звучали так отчётливо, как будто кто-то произнёс их снова — здесь, в комнате, за его спиной. Как будто он снова рядом. Как будто всё тело помнит его присутствие, его запах, его силу. Аякс зажмурился. Тело дёрнулось от новой волны — не боли, не страха — ответа. Где-то глубоко внутри что-то откликнулось, вырвалось наружу, приняло. Это не было похоже на обычное влечение. Не было похоже даже на страсть. Это было… сильнее. Как зов крови. Как договор, скреплённый не контрактом — судьбой. Как будто с того самого прикосновения, с той ночи, со сна — в нём жило что-то чужое. И оно больше не позволяло забыть. В горле пересохло. Он провёл рукой по лицу, сдвинул волосы со лба. В груди — буря. Он не знал, что происходит. Он всё ещё стоял у столешницы, когда боль вдруг поменялась. Не ушла — изменилась. Из горячей — стала холодной. Из дерущей — будто бы мягкой, как щекочущий мёд под кожей. Он дёрнулся, инстинктивно коснувшись пальцами спины, лопатки — таи, где бвла метка, с рождения. Вырос с ней, как с родимым пятном. Никто не знал, откуда оно. Он и сам не знал. Но сейчас… Она горела. Сквозь зеркальное стекло шкафа — он увидел. Она изменилась. Тот неясный, абстрактный знак — теперь стал рисунком. Выгнутые линии. Изящные. Древние. Как будто кто-то вырезал на нём древний символ, покрытый чешуёй времени. Он развернулся, зацепился взглядом, будто пытаясь запомнить, понять. Но символ не давался. Скользил, как пульс. Он двигался. Дышал. — Что… это… Он шепнул, не ожидая ответа. Но тело ответило само. Пульс. Сердце. Жжение. Влечение. Метка — не просто узор. Она жила. Он даже не успел среагировать, когда в дверь постучали. Один раз. Тихо. Быстро. Аякс, сжав зубы, схватил рубашку с пола, накинул, натянул слишком резко. Он был ещё слишком разбит, чтобы злиться, но достаточно собран, чтобы не показывать это. На пороге — мальчишка, гонец. Он молча протянул письмо с восковой печатью. — Только вам, господин, — сказал и сразу же исчез за поворотом лестницы. Аякс закрыл дверь и разорвал печать. Бумага была плотная. Почерк — чужой, но подлинный. Его разведка. И о чём они думали, передавая данные с обычным гонцом? Впрочем. Он ждал вестей. Ждал подтверждений. О тех, кто работает на подземных каналах в Ли Юэ. О местной власти. О древнем. Но письмо было другое. «Монштадт. Странности. Необычные сигналы по энергетике. Замеры — нестабильны. Сведений о деятельности Синьоры — нет. Появился странный человек. Путешественник. Один. Мужчина. Возможно… не обычный человек. Вызывает реакции у артефактов. Не даёт точных данных. Ждём инструкций.»* Аякс перечитывал трижды. Монштадт? Путешественник? Какой ещё путешественник? Это ведь не его зона. Там Синьора. Там её люди. Она отвечает за Монштадт. Он не должен туда лезть. Не обязан. И всё же — письмо не отпускало. — Не моё дело, — выдохнул он, бросая письмо на стол. Руки сжались. Грудь снова пульсировала. А ещё… ничего. Ни слова. Ни строчки. Ни тени упоминания о том, ради чего он сюда прибыл. О древнем, о том, кто может знать о гнозисе. Ни одного подтверждения. Ни следа. Он стоял посреди комнаты, полурастёгнутый, с горячей спиной, с сердцем, полным боли и желания, и с пустыми руками. — Чёрт, — хрипло выдохнул он. Он не знал, что это за путешественник. И при чём тут он сам. Но метка на его спине казалось будет светиться, даже сквозь ткань. Следующие несколько дней он провёл в номере. Не выходил. Почти не ел. Пил воду — когда вспоминал. Спал — коротко, обрывками, и каждый раз просыпался в холодном поту, с дрожью в теле, как будто снова и снова тянулся к чему-то, что ускользало из рук. И всё, что он чувствовал — отчаяние. Он знал, что должен заниматься другим. Знал, что обязан служить. Искать. Контролировать. Но всё, что было внутри — кричало: найти его. Этого мужчину. Того, чьё прикосновение, чей взгляд, даже память о нём — держала его, как на крючке. И это больше не было просто влечением. Больше не было страстью. Это стало необходимостью. Как воздух. Как яд. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, с мутной кожей и тенью под глазами. Он ни разу не почувствовал себя настолько слабым. Он, Аякс. Палач без сожалений. Чудовище из Снежной. Один из преданных Царице. И вдруг — вот. Такой. Сломанный. Из-за одного взгляда. Одного голоса. Одного человека. Мужчины. Он сжал зубы, скатился с кровати и сел у стены, не в силах больше терпеть собственное тело. Оно ныло. Оно горело. Оно хотело. И не просто кого-то — а одного конкретного. — Архонты… — выдохнул он и вжал ладони в лицо. Где-то глубоко внутри поднимался страх. Тот, о котором он даже не догадывался раньше. А если это невозможно? А если тот мужчина не только не хочет его… А если он считает это отвратительным? Что, если это всё — только одна сторона? Одержимость. Излом. Болезнь. Что, если всё это неразделённо? Он никогда не думал об этом. Даже не позволял себе думать. Он был с женщинами. Бывали связи — по нужде, по договору, по страсти. Но мужчины? Никогда. Никогда не позволял себе смотреть так. И всё же теперь... Теперь он не мог не хотеть. Не мог не жаждать. Он опустил голову на руки. Тело — тряслось. Он был близок к истерике. Или к отступлению. К пустоте. Он думал, что лучше бы снова оказался в Бездне. Там всё было просто. Там надо было: выжить. Там не было этих чувств, этой жажды, этих вопросов, этого стыда. А теперь... Он сидел в номере, день за днём, сгорбленный, растрёпанный, один, и ждал, как зависимый. И каждая минута без него — казалась пыткой. Как будто вся его суть переоформлялась. Как будто он терял себя.