Специфика отношений

И это только самое начало весёлых приключений, а ведь можно же разнообразить постельную жизнь ещё чем-то. Например, забыть сказать что у тебя насквозь проткнута грудь и ты еще не пил зелье. И ладно бы просто какое-то небольшое ранение - беда невелика, но такое! Чудесное утро дарило приятные сюрпризы. Неплохая сделка принесла приличную броню по скидке, важных дел не намечалось, так что можно было несколько часов провести на базе, занимаясь мелкими хозяйственными делами. Мысли крались на задворках сонно-расслабленного разума, разнеженного отдыхом и покоем утра. Солнце приятно грело. Дома ждал приятный запах свежей еды; похоже его сосед делал заготовки еды на следующую неделю или около того. Он так и остался на солнечном пятне перед входом, не желая покидать тепло, пока его не заметили и не окликнули. Чистенький, одетый в свежий костюм, выглаженный и опрятный, Альфедов выглядел странно, закидывая в печь порцию курицы. Но, надо признать весьма привлекательно-странно. Утренних объятий Джаст не ждал, но мягкий поцелуй в щеку приятно отзывается странной теплотой. Он чего-то ждет у кухонного стола, пока Альфедов убирает оставшийся беспорядок. Когда его наконец прижимают к этому столу, он точно знает чего ждал. Стягивать штаны с ботинками, греметь ерундой в карманах, смеяться когда вместо чувственного поцелуя получается только ерунда - это приятно. Это где-то там, где должно бы быть слово любовь. Но эта территория еще не открыта, так что он в бездне между дружбой и сексом. впрочем, не то чтобы это особо плохо ощущается. Альфедов греет пальцы под горячей водой, шипит и матерится, но греет, пока Джаст ищет в бесконечных карманах смазку. Он мог бы растянуть себя сам, но ему раз за разом отказывают в этом - и он всего-то раз едва не порвался, решив что пары пальцев и слюны достаточно чтобы быстро трахнуться без церемоний. В открытой до стыдного ужаса позе почему-то приятно видеть, как тебя медленно трахает пальцами тот, кто даже сейчас держит на лице формальную улыбку; как напрягаются предплечья, как аккуратно подвернутые до локтей рукава рубашки сползают вниз и мнутся, - все эти детали неидеальности накладываются на неяркое сначала наслаждение. Когда он наконец окажется на члене, будет не до того чтобы любоваться тем, как улыбка на мгновение становится хищной усмешкой, когда даже с прикушеной губой стон вырывается из груди. Так что это кажется чем-то ценным. Первое проникновение всегда чуть оглушает. В такой позе он почти висит на Альфедове, и распирающее чувство заполненности не дает ему ни шанса очистить разум. Трахаться на кухонном столе - жуткая пошлость. Не то чтобы кто-то возражал. Его ворочают как куклу, натягивают и отпускают, томят слишком мерными толчками. Хорошо, как же хорошо - как же хорошо наконец повиснуть на плечах, как приятно впиться пальцами в блядский жилет, надо бы и вовсе его разорвать в отместку, но не сейчас, пусть дотрахает и вытащит ту хуйню из нагрудного кармана, которая больно впивается в грудь. Альфедов отчего-то закашливается, замирает и наконец, резкими глубокими толчками доводит Джаста до оргазма. Он выходит из сжимающегося после оргазма ануса, зная что Джаст до боли чувствителен сейчас и позволяет ему наваливаться себе на грудь, пачкать спермой жилет, пока Альфедов тянется за салфетками чтобы нежно отчистить его от спермы. Ебучая херня в кармане не дает Джасту покоя. - Вытащи немедленно то, что у тебя в нагрудном кармане. Я этот карман сейчас оторву нахуй. - Мгм. Секунду подождешь? На Джаста покровительственно накидывают маловатый пиджак, прежде чем уйти к раковине. Альфедов как-то долго возится с пуговицами, а потом неловко как-то изогнув руку начинает делать что-то странное, будто бы пытается вытянуть что-то из груди, непроизвольно поворачивает туловище вбок и Джаст наконец видит, что происходит. Из груди с тихим, кошмарно отзывающимся в голове Джаста, чмокающим звуком выходит лезвие меча без рукояти. Альфедов со звоном роняет его в раковину; Джаста рвет. Его рвет так сильно, что от сокращений мышц болит живот и низ груди. Он кричал бы на Альфедова, взволнованно кружащего вокруг него с незастегнутой до конца рубашкой, но не может. Горечь на корне языка после очередной порции рвоты подгоняет кислую, комковатую массу недопереваренной пищи, от раза к разу все более жидкой и кислой; от этого мерзко где-то в конце неба, и самое главное - запах. Даже с пола он чует запах рвоты и это так неестественно и мерзко, что он не может понять как это может быть просто частью функционирования его организма, как он не чувствует этого отвратительного запаха всю жизнь, если это отвратительное месиво оказывается в нем после каждого приема пищи. Альфедов отвратительно чистенький, ни капли тревожного красного, но крови и неоткуда взяться - он не человек, откуда у него кровь… от отвращения к себе, уже испачканному в рвоте и вспотевшему холодным, нервным липким потом, становится только хуже. Его рвет не переставая до тех пор, пока ему не становится нечем блевать. Даже после этого его отпускает не сразу - первый выпитый после полоскания рта стакан воды тут же оказывается на полу. Заканчивается этот кошмар так же как и начался. Он прижат к груди Альфедова потому что от прохлады ослабевают новые позывы к рвоте; неловкой длинной тушей он сгорбился в бессилии, держится на ногах только от того, что его обвили руками и укачивают как ребенка. Они никогда не говорят об этом. Джаст никогда не использует этот случай в споре. Потрахались, блять.