Океан

...

      "Доброе утро!", как говорят обычные люди в начале нового дня. Или как говорит Маомао, только будучи крайне взбешённой сложившейся ситуацией. Какой ситуацией, спросите вы? Одна из немногих причин ярости Маомао — её муж, забывший о своём обещании присмотреть в оранжерее за камином, дабы огонь случайно не перекинулся на теплолюбивые растения и в результате не сжёг их.       Если скажете, что он безответственный, то да — так и есть, взрослый, но измотанный пятью годами жизни с сыном. Лжеевнух, для которого худшее наказание — сидеть с сыном в полной тишине, пока тот перебирает игрушки.       Не поймите меня неправильно! Он любит своего сына, заботится и обучает, играет с ним и нянчится, но всегда раздражается в моментах, когда маленькое существо становится копией своей матери, начиная рассматривать какие-то предметы так пристально и внимательно, что глаз начинает дёргаться от давящей тишины в душной комнате.       Сколько он уже так живёт? Скорее всего, года три, может и меньше. Хай рано пошёл — раньше года. Рано начал самостоятельно есть, самостоятельно умываться, одеваться, самостоятельно делать... Да в общем-то, делать всё. Маленький оборванец, следующий за матерью, как верный подручный, любящий копаться в грязи и играть с солдатиками, параллельно собирая лекарственные — и не только — травы. Пару раз схвативший шоколад из-за резкого желания урвать и положить в маленький рот что-нибудь новенькое и чуть не умерший от аллергии на апельсины, которая появилась неожиданно, заставляя Маомао вспомнить, как проводится сердечно-лёгочная реанимация.       Впервые он явился взору высшего света на банкете в честь Императора, будучи ещё годовалым ребёнком. Невероятная красота, переданная от отца, заставляла падать важных столоначальников ещё в то время, а глаза — подарок от матери — завораживали любого, кто в них посмотрит. Не появляющийся на светских мероприятиях мальчик, умный и юркий юноша с широкой улыбкой и тягой к всевозможным знаниям. Тот, кто не общается с ровесниками, а если с кем и общался — то это с родным сыном дяди Башаня, названного Юном, и по совместительству сыном Лишу.       Мальчик, которого скрыли от Лакана — причём, довольно успешно — и спрятали от Лаханя. Маомао не рассказывала сыну о дедушке и всегда приводила к Лоумэню, давая юнцу почувствовать иную жизнь, кроме как с серебряной ложкой во рту.       Младенец, получивший титул Океанского принца, как только родился, и стоящий в очереди на престол.       Понимал ли Зуйгецу, что сам не смог освободиться? Конечно. Понимал ли, что его свобода лишь на словах? Однозначно. Будут ли последствия, касаемо его детей? Естественно.       Ка Цан Хай — первый сын бывшего лжеевнуха, брата императора, и конечно, просто умный и смышлёный мальчишка. Местами с капризами, за которые его мать отправляла его к Лоумэню. Тот как всегда отказывался принимать помощь и деньги, поэтому проживал последние годы в нищете, коей атмосферой и приструнял мальчишку.       Сидя над очередными солдатиками, мальчик с задумчивым выражением лица переставлял фигурки. Зуйгецу сидел напротив, наблюдая за происходящим, изрядно зевая. Он должен был признать, что порой такая задумчивость сына его утомляла. Минута за минутой Хай мог пальцами щупать деревянных подчинённых.       « Чувствую дух Маомао, витающий в воздухе. Он вообще ни на что не отвлекается. »       — Пап, когда ты научишь стрелять? — фигурка в его руке переместилась из одной точки игрушечного поля, в другую.       « Что? » — Лунный принц непонимающе глянул на сына.       — А? — даже на пару секунд опешил.       — Фэйфа. Когда ты научишь меня стрелять? — повторил Хай, под его ногами покоился мягкий шерстяной ковёр. — Ты обещал показать мне её ещё в прошлом году! — приятная на ощупь шерсть щекотала детские пятки, — Мама говорила, что обещаниями нельзя разбрасываться!       Окна были распахнуты, и комнату заполнял яркий солнечный свет, заставляющий отца поморщиться. Вокруг Хая образовался заметный ореол, будто подсвечивая детский силуэт, делая его более величественным.       Этот уверенный юноша практически поставил Зуйгецу в ступор.       — Не пытайся, такие трюки со мной не прокатывают, особенно после твоей мамы. — шерстяной островок сменился твёрдым паркетом, и маленькие стопы Хая застучали по деревянной поверхности. — И я не обещал тебе научить тебя стрелять, лишь показать.       Пара служанок усердно протирали спиртом выставленные вдоль стен тумбы с различными горшками и лампами, трепетно поливали проросшие ростки и продолжали работу. Икры слегка покалывало от быстрой ходьбы рядом с высоченным папой — Хай едва доставал ему до бедра.       — Но сейчас у меня много дел, Хай. — уставшая кисть проводит по распущенным волосам, зачёсывая чёлку наверх, а затем отпускает, давая упасть на прохладный лоб.       — У-уф! Ну па-ап!       Маомао должна быть в своём любимом уголке этого поместья — оранжерее, наверняка создаёт и испытывает какое-то новое лекарство. На улице уже прохладно, и ей бы не помешала помощь мужа или прислуги с поддержанием в оранжерее должной температуры для прихотливых саженцев, отказывающихся расти, если не предоставить им идеальные условия. Зуйгецу соскучился по супруге, как ему обещали в недавнем времени, им должны были дать отпуск... А в итоге лишь плечами пожали. На такого искусного лекаря, как Маомао, свалили сразу множество задач, оправдав это тем, что после подавления бунта было много раненых. На Зуйгецу тоже навалили бумаг, которые он грезил сжечь в огромном костре, или хотя бы принести домой в виде растопки для камина.       « Как же я соскучился. Обнять бы, да приласкать. »       Он понурил голову, как в детстве, и наигранно всхлипнул носом.       — Пап?! Ты что?! Нюни развёл что ли?       — Нормально всё, просто я думаю, что твоя мама много работает. — голову пришлось поднять, подавая пример сынуле, который шагал задом на перёд, забывая о любых нормах приличия.       Завернув за угол, Хай умудрился поскользнуться на образовавшейся из-за сильного дождя лужице. На дворе начало октября: листья опадают, небо постоянно хмурое, а ливни и неприятная морось — так вообще уже обыденность.       — Ненавижу этот поганый дождь! — завизжал Хай, когда порыв ветра направил поток дождевой воды прямо на него, игнорируя крышу.       Отец тут же смерил его взглядом, напомнив:       — Кажется, тебя надо отправить к господину Гаошуню, ты быстро вспомнишь, как нужно вести себя на людях. — Зуйгецу задрал подбородок. Вокруг них всегда вертелись какие-то слуги. Иногда даже просто пробегали мимо их семейного закуточка, лишь бы глянуть на небесно-красивого мужчину, который с годами менее привлекательным для людского взора явно не стал.       Хай хоть и был далеко не первым, кто стоял в очереди на престол, он всё равно так или иначе имел отношение к императорской семье и должен был вести себя подобающе. Зуйгецу понимал это и сейчас испытывал смешанные чувства. Надо напомнить — он сам терпеть не мог в детстве этикет, но так или иначе, его обязанность — приучать отпрыска к светскому сборнику правил. Хотелось бы ему иметь спокойствие Маомао в таких вопросах.       — Ну па-ап! — опять фыркнул пацан.       — Хай, ты должен помнить, како́й иероглиф находится в начале твоего имени. — отрезал. Как же нудно даже для Зуйгецу. Нудно для Жэньши.       « Жэньши никогда не подумал бы учить сына такому. »       — Я помню. — отозвался мальчик, топая ногами позади, оба направлялись в одно и то же место.

***

      — Я заставлю вас пить вайду. — укоризненно. Вокруг царила идиллия, если, конечно, не принимать во внимание птицу, яростно бьющуюся о потолок как одержимая. Тон Маомао разносился с лёгким эхо и пугал вдвойне.       — А!? — у Хая побледнело лицо.       — Ничего не знаю. Ни ты, ни твой отец не потрудились осведомиться о том, что на улице идёт ливень. — кошечка пожала плечами, беря в руки инструменты и начиная замешивать очередную мазь. Игнорирование дурного крылатого чуда усердно продолжалось.       Зуйгецу, сидя на стуле рядом с Маомао, стойко проглотил какой-то порошок, сунутый ему в рот супругой, имевший очень горький вкус и острый запах. Маомао вздохнула. Никто не думал о здоровье в этом дворце, кроме неё. По прозрачной вставке на южной стороне оранжереи стучали крупные капли дождя.       « В собственном сыхэюань не могут на улицу выглянуть. » — лёгкие фырканья то и дело вылетали из неё.       Маомао нервно стучала ступкой внутри маленькой тарелочки в виде супницы. Ритмично и раздражённо.       — Мам, а где Веншу Шоувей? — спросил Хай. Веншу — их маленькая кошка, имя которой переводится буквально как “Охранник оранжереи”. Мяумяу они не сумели забрать, и кошечка доживает последние годы во внутреннем дворе.       Маомао отставила инструменты, отпила заваренный чай, и повернувшись к сыну, ответила:       — Она спит в кладовой.       — Кладовой?! — прыснул Зуйгецу.       — Да.       — Каким боком ВенВен оказалась в кладовой?! — Зуйгецу аж побледнел, — там же куча всего, что она может подрать!       Птица, отчаянно пытавшаяся выбить стекло, всё таки ударилась о прозрачную вставку, и упала в какие-то кусты. По видимому очень важные, раз Маомао так сильно скривилась, услышав наипрекраснейшую симфонию, сыгранную на хрусте ломающихся веток. Она привязала свою внутреннюю пантеру в ярости к стальному столбу и, когда подошла к мужу, поцеловала его в макушку, благо она до неё дотягивалась из-за низкого табурета, на котором он сидел.       — Потому что она следила за тем, чтобы травы правильно высушились.       « Конечно кошка не может следить за травами, но это заставляет меня улыбаться. »       — И уснула, а я не стала её переносить оттуда, потому что аромат целебных трав улучшит ей иммунитет. — последнее, что хотелось девушке — это лечить животных.       По крыше оранжереи ударили ветки. Кошечка поцеловала Зуйгецу в макушку ещё раз. Как незаметная морось, провела кончиками пальцев по стянувшейся коже на давнем шраме, приглаживая мягкую щёку. Спокойствие. Саму её оно изредка настораживало. Всё так, как должно быть, на душе по-странному умиротворённо.              Стоило ей отойти от мужа, как Маомао наткнулась на табурет и на сидящего на нём Хая, погладила его по волосам, растрепав аккуратные фиолетовые локоны, и снова вернулась к Зуйгецу. Провела указательным пальцем у него под подбородком, тягуче, тонко, так, как умела она даже без знаний, приобретённых в медяном доме, тыкнула пальцем ему по носу и удалилась, загадочно улыбнувшись. Кажется, слуги переусердствовали с поддержанием температуры, теперь тут слишком жарко.       — Пап, с тобой всё хорошо? Ты весь как будто кипятком облившийся. — Хай, оказывается, всё это время махал перед отцовским лицом рукой.       — Д-да. — отмахнулся. Опять его смущали, как незрелого подростка. Хотелось топать ножкой от восторга и махать несуществующим хвостиком от восхищения. Как же ему нравилась его же супруга! Ой, а этот пальчик, в котором шарма больше, чем во всех шутках, что ему кто-либо и когда-либо рассказывал!       « Хочется обнять и облизать одновременно. »       Когда-то давно у него уже были похожие мысли, которые он тогда изрёк вслух, сидючи вместе с Маомао в одной карете. Помнится, тогда она провела мокрым пальцем ему от запястья до кончика пальца. И будет бог ему свидетель, он еле сдержался, чтобы не воплотить сказанное ранее в реальность.       Еле как он всё же поднялся на ноги. Его улыбка, кажется, скоро готова была расползтись до ушей, да до такой степени, что лицо у него сведёт, и Маомао придётся проводить операцию по возвращению его лица в прежнее состояние. Но, в этом есть плюсы — её опыт в хирургии возрастёт.       — У меня назначена встреча с императором. У тебя, насколько помню, была запланирована поездка с Либо. — Зуйгецу вышел из оранжереи, понимая, что Маомао оставила интригу на ночь.       Как на зло, он не захватил зонтик и сейчас весь косой дождь, который задувало под крышу, лил прямо ему за шиворот. Хаю повезло больше — он спрятался под ханьфу любимого папочки и шёл, будто его взяли под крыло.       — Да! Либо говорил, что научит меня новым приёмам дрессировки собак! — небо снова содрогнулось от грома, и молния ударила ближе к лесу.       Зуйгецу потрепал его по волосам, хотя этого делать не стоило, у маленького лягушонка и так уже павлинье гнездо на голове.       — Мелкая зараза с милыми глазками. — весело рассмеялся он, тыкая сына в нос. Глаза. Действительно. Были. Её.       Зуйгецу плакал, когда Хай впервые открыл глаза, и оказалось, что они у него от Маомао. Ой как рыдал, ой рыдал.       — Эй! — засмеялся в ответ мальчик.       Зуйгецу отвёл его ближе к двору, куда скоро должен был подъехать Либо на карете. Дождь продолжал лить, и Зуйгецу с Хаем стояли на пороге под крышей, ожидая его. Когда повозка соизволила подъехать, из неё выскочил Либо, поспешно пробегая через весь двор под дождём, после чего забегая под крышу к уже стоящей там двоице. Лисья улыбка тут же прокралась на лицо уже не такого юного владыки. Старый образ евнуха Женьши тут же пришёл на помощь.       — Здравствуй, генерал-полковник Либо. — поздоровался он, пожимая руку. И дослужился ведь. А казалось ещё совсем недавно был всего лишь офицером, хоть и многообещающим.       — И вам здравствуйте, господин Женьши. — весело прошипел тот. После всего, что произошло за последние этак десять лет, эти двое стали веселить друг друга тем, что называли товарища то не тем именем, то не тем званием, то что-нибудь ещё.       Глупо? Безусловно. Несоответствующе статусу? Конечно.       Сын Зуйгецу не понимал, почему господин Либо называл его папу не так, как все. Но ему, в основном, как и его маме в молодости, было просто всё равно.       « Меньше знаешь — крепче спишь. »       Он, как и большинство детей его возраста, любил веселиться. Но как и все первенцы клана Ла, был многообещающим гением. Хотя, кажется, в случае с Маомао, может и второй будет такой же? Если вообще... лучше не думать в ту сторону. Вторая беременность заставила Маомао почувствовать все прелести токсикоза: рвота, тошнота от всего подряд, снова рвота лишь от запаха любимых трав. И так по кругу.       Мальчик помотал головой.       « С мамой всё будет хорошо! Точно!.. Да..? »       — Итак, как госпожа Пайрин? — спросил прежний смотритель гарема.       « Хотя, с ним можно и нормально говорить. » — подумал Зуйгецу.       — В добром здравии.       Отец попрощался с мальчиком, и Хай быстро побежал под проливным дождём в закрытую повозку, где отряхнул волосы и устроился поудобнее.       « Маомао в последнее время готовила очень много отваров для облегчения родов, не удивлюсь, если Пайрин понесла первенца. » — отметил Зуи.       Спрашивать он конечно, не стал.       — Удачи. — Либо ухмыльнулся, они с Зуйгецу снова пожали руки, и карета генерала тронулась, увозя сына второго человека в империи.       — Океанский мальчишка. — посмеялся последний про себя. Он уже отходил обратно в сыхэюань.       « У моей кошки прекрасная фантазия. »       Зуйгецу прошёл в свои покои. Сам приготовил себе ванну и, откинувшись на бортик, высидел в ней столько, сколько ему позволяло время. Многие вопросы нужно будет решать в скором времени.       « Хай всё больше интересуется оружием. И всё больше хочет начать его применять. Но я же вижу, что он похож на Маомао. »       Болевшее от напряжения тело обмякло в приятной воде, а благовония, разнося свежий запах алоэ по купальне, начинали успокаивать разум.       « Не в пору ему эта фэйфа. Но сейчас ему это интересно, и драться не менее интересно. Хотя... Может, не так уж он на неё и похож... Но тот случай, когда он вымазался в грязи, чтобы подманить к себе побольше жуков для того, чтобы рассмотреть... »       Зуйгецу плавал, окунался в обволакивающую и приятно давящую на тело воду, пытался смыть с себя негативные мысли. Он не понимал, почему вообще его это так тяготит и что ему нужно в такой ситуации делать. Вначале всё было достаточно просто: дай игрушку, отдай на развитие речи Шуйлянь, на обучение этикету Гаошуню, дай посидеть с мамой в оранжерее — и вот, ребёнок счастлив. А теперь Сяохай становится Ка Цан Хаем, океанским принцем, который, хоть и не так сильно, но имеет право на трон.       Жэньши был и спасением, и клеткой. Лунный принц бежал от ответственности, и она его догнала. У него родился сын, и несмотря на клеймо, тот может стоять в очереди. На этот. Обременяющий. Трон.       — Ян. Твердолобый. — шёпот ударился о стену и упал в тёплую жидкость.       Как бы далеко не бежала эта нимфа, он добежал до Маомао, и её появление и любовь к ней развернуло его в обратную сторону. И вот, когда он уже добежал до обратной стороны, то перестал притворяться и стал тем, кем являлся с самого рождения.       Смотря на сына, он думал о том, как может сложится его судьба.       Да как угодно.       С такими мозгами и энергией. Такой выносливостью даже в пять лет. Абсолютно как угодно.       « Как бы всё стало проще...»       Снова ныряя и окунаясь в тёплую воду, господин думал о супруге. Срок у неё около пятнадцати недель. Первая беременность трудная, закончилась операцией и шрамом на животе, после — тяжёлое и долгое восстановление. И да, по Маомао наверное можно было сказать, что она в прекрасном состоянии, но это лишь фантик из огромного болевого порога. На самом деле: удушающий страх, настоящая боль, пробивавшая даже её болевые рамки мазохизма, искры из сердца и лишь желание растерзать всю комнату от боли.       Хладнокровие — лишь навык, страх — лишь набор физических реакций.       Маомао — сплошной скелет после рождения Хая. Не было ни молока, ни кормилицы, что могла бы его выкормить, ни жира, ни мышц на теле. Хай еле выживал без материнского молока. А Маомао старалась сама себя стабилизировать, не понимала, как должна себя вести в такой ситуации, чем только калечила себя ещё больше, швы не раз расходились, тело падало, само будто трещало по швам.       Маомао впервые за свой осознанный возраст пролила слёзы. От досады. И только когда еле дышащее тело её сына всё же смогли, отлупив, привести в чувства, лекарь позволила себе упасть в обморок. Из которого позднее её еле вывели и стабилизировали.       Так ещё и Хая на третий день жизни подкосила какая-то хворь, он постоянно плакал, визжал, просил есть и его рвало, иногда даже кровью, и Маомао просто растворялась в себе, не спала, не ела, не жила. Каждый день от неё будто отрывали по ниточке, медленно, мучительно, долго. Спокойно спать она смогла, только когда Хаю исполнилось год, до этого времени он практически всё время болел или жил с температурой под тридцать девять.       « Как же я боюсь. Она сама не знает, хочет ли прервать беременность. Всё зависит от неё, есть ещё неделя, дальше — поздно. Я приму любой расклад, но я больше не переживу вторых таких родов. Она не переживёт вторых таких родов. »       Даже Зуйгецу смотрел правде в глаза. Тело Маомао не способно плодоносить много. Скорее всего, если бы та не встретила Зуи, которого потом полюбила, не рожала бы вовсе.       « И это было бы самым лучшим для неё решением. » Хай много болел, безумно много болел, несмотря на всю его крепкость, иммунитет был и есть чертовски слабый. Токсины в потравленном ранее организме не давали пройти к Хаю всем полезным веществам, что были ему необходимы. И поэтому чудо, что он вообще выкарабкался из вечных недугов. Хотя одна слабость осталась навсегда — колени. При неудачном падении суставы у него всегда вылетают, и если вправлять слишком часто — ноги могут перестать откликаться.       Давящая вода ополоснула его, и Зуйгецу заснул.

***

      — Ты задержался, Зуйгецу. — факт. Император восседает на прекрасной скамье. Пьёт дорогое вино.       — Извините за наглость, Ваше Высочество. — он кланяется по пояс, после чего садится на недалеко стоящее кресло.       Кожа его зудит и тлеет от напряжения. Ка Зуйгецу смотрит на императора настороженно, с мягкой улыбкой, из-за всех сил старается не думать о том, что в последующих разговорах может подняться, всплыть на поверхность. И у него это почти получается, да только будто дух Маомао заставляет его вернуться с небес на землю и принять суровую реальность прямо сейчас. Сохранить дорогостоящее хладнокровие и постараться расслабиться в присутствии собственного брата. Хотя, так только для народа.       Воздух в комнате удушающий, пахнущий яркими цитрусами, благовония болезненно давят на голову Лунного Принца, заставляя думать лишь о том, как бы потом поскорее съесть снадобье от головной боли. Император же напротив, только рад такому изысканному аромату. Держит небольшую чарку в пальцах, изредка отпивая сладкий напиток, радужки цвета тёмно-кровавой луны переводят взор то на вкуснейшую жидкость, то на мужчину, сидящего напротив.       — Океанский принц. — начал он.       — Ка Цан Хай. — да, Зуйгецу прекрасно знает, что речь о его сыне.       — Да. Твоя травница чутко следит за его здоровьем?       — Строже некуда. — кивает он, берёт в руки такую же чарку и наливает тот же напиток, что и у императора.       « Только вот он готов за каждой неизведанной гусеницей лезть на огромное дерево и падать на радость себе же. И травница спокойно реагирует. » — всплывает в голове у Зуи.       — Чем же интересуется наследник? — Ян делает глоток.       Зуйгецу прошибает током. Резко весь воздух в комнате будто становится для него токсичным, разрывающим на части. Рука быстро хватается за подлокотник кресла, амортизируя шокированного Зуйгецу. Глаза яркого пурпурного цвета темнеют, как увядающая сирень. Его очевидное молчание служит императору знаком, что стоит пояснить ситуацию.       — Зуйгецу, ты знаешь, что он следующий на престол после тебя. — Ян был упёртым, местами кажется, ему абсолютно всё равно на тот инцидент с клеймом. В Зуйгецу таилась доля сомнения, что его брат вообще воспринял эту его выходку в серьез, а не принял за детский бунт. — И естественно я буду этим интересоваться.       — Что об этом думает императрица? — Гёкуё явно довольна не будет, что её сына могут сместить с места. Перед тем, как Хай был зачат, Зуйгецу условился и заключил договор с Яном, что Хай будет самым последним претендентом в очереди на престол, вместе с отцом. Изначально он вообще хотел отречься от трона, иначе из-за чего было поставлено клеймо Гёкуё? Но твердолобый император сначала заключил сделку, а как только Хаю исполнилось пять, будто забыл про неё.       Паршивая ситуация, учитывая, что Зуйгецу ничего не мог поделать.       — Нашего сына не жалует народ. Точенная внешность, походящая на иностранную, хоть я и ценю свою любимую супругу и даже жалую такую внешность нашему сыну. — он сделал паузу, — народ не в себе, когда думает, что на престол сядет тот, кто ни капли на них не похож.       — И поэтому ты решил наплевать на нашу договорённость и просто поставить моего сына на очередь в этот ад?       « Чёрт.       Позволил лишнего. »       — Да. — лицо императора ничего, вовсе ничего хорошего не предвещало.       Прошла пара долгих секунд, вместе с оглушительным раскатом грома взорвался и Лунный принц.       — Я заключал с тобой договор. Ты поклялся мне. Ты держал слово, и я действительно верил, ты разрешал мне быть евнухом! — вот она, несдержанная сторона личности Зуи. И она опять всё портит. — Травница вынашивала ребёнка и перенесла тяжёлую операцию. — кулаки, казалось, готовы были сжаться до хруста. — У неё остался шрам, в напоминание о том, насколько тяжело ей дались роды. — Зуйгецу трясло, нет, не от страха или грусти. Ярости. Жгучей, яркой, неуправляемой ярости. — И всё это она переживала, надеясь лишь на то, что её ребёнок будет в относительной безопасности! Ни я, ни она, никогда не хотели бы, чтобы Хай стал императором, чтобы его так же, как и меня, пытались убить, ни кто из нас не желал бы его смерти, Ян! Ты хоть помнишь, что до года его верным спутником была температура и кашель со всевозможными болячками?! — Зуи, такой настырный парнишка, в детстве никогда не отпускал игрушки. Но сейчас вместо игрушек у него появилась семья, и это только усложняло политическую ситуацию. Всё стало слишком запутано.       — Ка Зуйгецу. — тот тут же сел, осознав, что только что кричал на императора. — Никто не спрашивает, чего хотел бы ты сам. — Ян отпил вино. — И я ещё раз спрошу: чем интересуется Хай?       Как. Же. Себя. Удержать?       Ка Зуйгецу закипал всё больше.       « Нельзя. Хладнокровие. Представлять жену, просто представить свою кошечку. »       Ярость схлынула. Осталась нежность.       — Пока что дрессировкой собак, оружием, и видимо, умением походить на свою мать. — отчитался он.       — Славно. Неплохие увлечения. — лишь сказал Император.

***

      Зуйгецу влетел в покои. Ярость душила и заставляла срываться с невидимой цепи на всё, что видишь! Одно больше другого давило на голову. Назойливые служанки смахивающие несуществующую пыль в без пятнадцати полночь только больше выводили из себя, да кто, ваше блягодятво, вообще их нанимает?!       « Ненавижу...       Ненавижу, ненавижу за то, что ты обрёк его на это...       Ненавижу за то, что ты не можешь меня понять,       за то... за то, что заставляешь меня бояться... »       В покоях слабо пахло лекарствами, уже такими родными и заученными. Немного терпкий аромат спирта, пара ароматов засушенных трав, которые переплетались в одну вереницу, но не воняли, а даже приятно дополняли друг друга. Кровать была слегка в беспорядке.       Ка Зуйгецу тут же стал ласковым Зуи. Весь обременяющий вес спал, как только он увидел лежащую в кровати Маомао. Он не знал, почему точно, но он тут же снял с себя все торжественные одеяния, переоделся в ночной халат и пригнездился рядом с супругой. Павлин положил голову на худенькие бёдра травницы, слегка поглаживая их кистью правой руки.       Маомао не знала, что именно случилось между ним и императором в их совместном разговоре, но при этом не нуждалась в объяснениях. Говорить сейчас с ним — то же самое, что говорить с Женьши, которым он был для неё больше пяти лет назад. Это было бы просто бесполезно. Дождь барабанил по крыше, приоткрывал окно, а Зуйгецу с мокрой от этой кары небес шевелюрой, лежал там, где хотелось быть лишь Зуи, а не Лунным принцем.       Новая страница книги, новое движение руки по волосам Зуйгецу, успокаивающая тишина, нарушаемая лишь треском одной единственной масляной лампы. Строчка за строчкой, лёгкий взмах и ровное дыхание. Вся умиротворённая атмосфера не требовала разговоров, сама Маомао всегда понимала, что если начнёт думать — доберётся до истины. Сейчас же ей было интереснее читать новую книгу с запада.       — Тебе сварить отвар на ночь? — прошептала. Её пальцы зарывались в его волосы и доставали до кожи головы, проводили по ней, слегка надавливая, затем повторяли эти действия снова и снова. Это вызывало приятные мурашки.       Он молчал, будто заряжаясь от неё, лёжа на её коленях и обнимая, поглаживая, приласкивая. В этих покоях от него ничего не требовали, тут он сбрасывал образы, оставаясь нагим, будучи полностью одетым. Маомао ненавидела эти покои за это. Ненавидела раздеваться морально, но со временем начала свыкаться.       Он поцеловал её колено. Затем ещё раз. И ещё.       И ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё.       Другое колено.       Снова. Снова. Снова. И снова.       Поцелуй в запястье, поцелуй в голень. Поцелуй в икру.       Целоватьприласкатьпогладитьсновапоцеловать       Вечная мантра последние пять с половиной часов.       — Зуи! Что с тобой?! — она вздёрнула руки. Теперь комната казалась смертельно душной, ядовитой и приторной.       Зуйгецу усмехнулся, снова лёг на её колени и прекратил свои ласки. Спрятался лицом в благовенные для него ноги и вдохнул аромат персикового мыла. Маомао только недавно вышла из душа.       — Зуйгецу. — она снова позвала его.       « Как же я терпеть не могу, когда он впадает в истерику. »       — Я сейчас встану и уйду спать к Хаю. — шантаж. Иначе никак.       Принц повернулся, в глазах читалось отчаяние, разбитость, непринятие. Веки подрагивали, а пурпурные и хитрые глаза тухли, как увядающая луна под солнечным светом. Ян выжигал его, светил на забаррикадированное нутро своим солнечным светом через лупу, увеличивая ущерб.       Она держала его лицо в щуплых руках.       « Что случилось у императора? Что ему сказали? »       Маомао умела разгадывать, но ненавидела это делать по отношению к нему, ведь каждый раз когда она находила разгадку, это начинало так или иначе влиять на её жизнь, и далеко не всегда в лучшую сторону. Глубокое разочарование и мгновенное, секундное отвращение она испытывала впервые, когда сорвалась на Лунного принца в тот момент его признания в намерениях женится на ней. Хотелось врезать, спрыгнуть с крыши в ледяные заросли деревьев. С тех пор это чувство появлялось каждый раз, когда он пытается играть с ней в шарады.       « Хочешь моей помощи — говори прямо. »       Маомао хоть и настороженно, продолжила прочёсывать пальцы Зуйгецу. Аккуратно, стараясь добраться до его искренности прямо сейчас, иначе потом придётся эту проблему решать наспех.       — Я боюсь... — шёпот. Казалось, он сейчас заплачет.       — Чего ты боишься? — она ласково улыбнулась, отложила книгу, запомнив номер страницы, стала гладить его по спине в защитном жесте. Прикосновениями вырисовывался круг.       — Того, что произойдёт дальше... — он взял одну её кисть. И прижал к сухим губам. — Боюсь за тебя... Безумно боюсь... Маомао. — он снова тяжело выдохнул.       — Зуи,        « На самом деле, я тоже боюсь. »       — Я горжусь.       « Горжусь тем, как ты всё выдерживаешь, горжусь тем, как ты добился того, о чём мне клялся, горжусь... Просто горжусь тобой. »       Ответа не последовало. Ни один из них никогда не отвечал на такие реплики.       По окнам ударили ветки растущего в саду дерева, в соседней комнате раздался рёв. Маомао давно научилась распознавать такой плачь. У Хая высокая температура, и быстро она её точно не собьёт.

...