Скажи ей!

      Внутри Царства Онейроса воздух гудел от сгустившейся Электроэнергии, смешанной с невыразимой печалью.       Совсем недавно здесь произошло сражение двух принципов — непоколебимой вечности Марионетки и изменившейся вечности Эи, — столкновение, расколовшее само пространство сознания Макото.       Марионетка, созданная когда-то самой Эи как совершенный страж Вечности, явила собой закон неизменной вечности. Её принципы были железны: вечность — это неизменность, застывшее мгновение, которое нужно сохранять любой ценой. Таковы были её обязанности с момента создания. Изменения принципов в Создателе… и у неё самой, возможные перемены. Были для неё угрозой, а чувства — слабостью, ведущей к эрозии. Ради сохранения установленного порядка она готова была принести в жертву даже свою Создательницу, видя в её сомнениях лишь сбой системы. В ярости битвы она поглощала Зловещую Судьбу, преображаясь в грозную Магацу митакэ Наруками но микото, дословно — Защитник Вечности, чья мощь росла, а удары вытягивали силы противника. Её клинок вопиял: — «Неизменны лишь правила!» — отрицая саму возможность движения вперед.       А Эи, истинный Электро Архонт, пришла в Царство Онейроса с иным пониманием вечности. Прозрение, дарованное Путешественником, его спутниками, и верной Яэ Мико, открыло ей путь вечности в движении. Её принцип гласил: вечность — это не застывшая форма, а живой поток, где память о прошлом — об утраченной сестре Макото, о павших друзьях — не якорь, а часть пути, который нужно преодолеть.       Она сражалась не только с Марионеткой, но и со своими собственными прошлыми страхами, воплощёнными в этом творении. Её атаки, разрушающие Цветы Воспоминаний, были актом освобождения: она показала, что боль прошлого нужно прожить и принять, а не пытаться навеки законсервировать. Её ответ Марионетке звучал как надежда: — «Вечность может растянуть время — но не остановить рост новых надежд.»       Священная Сакура, выросшая из семени воли Макото, стала символом этого примирения — её корни, очищающие скверну, доказывали, что вечность жива, пока жива память и способность меняться.       Когда клинки замолкли, а электро-туман рассеялся, Марионетка склонила голову. Её перепрограммирование не стало уничтожением — лишь перезаписью кода, где вечность обрела гибкость. Эи приняла боль утрат как часть пути, а Марионетка Сёгун Райдэн, сохранив преданность Инадзуме, научилась слушать «голоса» тех, кого защищает.       Царство Онейроса, наполненное грустью пятисот летних воспоминаний, впервые ощутило ветер перемен. И там, где сталкивались молнии, теперь цвела сакура — мост между прошлым Макото и будущим, которое Эи наконец осмелилась принять.       Битва осталась позади — Марионетка повержена. Наедине с тишиной, наступившей после бури, стояла Райдэн Эи. Её фигура, всегда излучавшая непоколебимую мощь, сейчас казалась хрупкой, сломленной внутренней борьбой. Перед ней, в самом центре этого странного пространства, парило нечто невероятное: не призрак сестры в человеческом облике, а сгусток чистейшей, пульсирующей Электроэнергии — фиолетовый шар, словно из хрусталя, парил перед ними. Это и было последним, что осталось от сознания Макото, сохранённым в клинке Мусо Иссин, который Эи сжимала в руке как якорь в шторме.       Позади Эи замерли Итэр и Паймон. Взгляд Итэра был полон сочувствия и понимания всей тяжести момента. Паймон, обычно неугомонная, застыла в воздухе; её маленькие ручки прижаты ко рту, а глаза широко раскрыты от потрясения и печали. Чуть позади Итэра, цепляясь за край его плаща, стояла Айрис. Обычная растерянность девушки от непонимания языка Тейвата, кроме богов, Итэра и Паймон, сейчас отступила перед кристальной ясностью происходящего. Она знала. Знала, кто этот шар. Знала, что происходит. Знала, чем это закончится. И это знание сжимало ей горло комом.       И она смотрела на то, как сфера, последняя часть сознания Макото, излучала мягкий, тёплый свет, контрастируя с бурлящей внутри энергией, будто шептала… Её «голос» звучал не в ушах, а прямо в сознании присутствующих — тихий, умиротворённый, бархатистой и мягкий, полный бесконечной любви и лёгкой грусти. — «Эи… Моя дорогая, вечно серьёзная младшая сестра. Ты прошла через столько… Несла бремя одной. Прости меня, что оставила тебя.» — Сгусток энергии слегка колыхнулся, подлетая ближе к Эи. — «Но смотри… Семя нашей мечты, мечты о прекрасной Инадзуме, где мимолетность ценится… Оно здесь. В этом клинке. В тебе и во мне. Возьми его… Посади здесь, в этом месте наших сомнений и битв. Пусть Священная Сакура растёт из нашей общей любви к нашему дому… Пусть её корни защищают землю, а лепестки напоминают о красоте каждого мгновения…»       Эи молчит. Её аметистовые глаза, обычно такие пронзительные, сейчас затуманены слезами, которые она отчаянно сдерживает. Её пальцы белеют от силы, с которой она сжимает рукоять Мусо Иссин. Губы дрожат. Она хочет что-то сказать — тысячу слов благодарности, тоски, обещаний, которые не успела сказать 500 лет назад в Каэнри’ах, но горло сжато таким спазмом, что издать звук кажется невозможным. Века замкнутости, роль Грозного Архонта, подавили в ней простые человеческие слова любви. Она может править, сражаться, нести Вечность, но сказать «Я люблю тебя» в этот последний миг… Это кажется непреодолимой пропастью.       В тот самый момент свет сферы сознания Макото начинает мерцать, как угасающая звезда: — «Не цепляйся за тень прошлого, Эи… Доверься… Доверься желаниям нашего народа… Их мечты… Их мимолетные радости… Они и есть истинная… вечность…» — Голос становится едва различимым шепотом. — «Прощай… Моя… любимая младшая сестра…»       Тишина повисает густая, звенящая. Даже энергетический гул Царства Онейроса стихает, будто затаив дыхание. Эи зажмуривается, готовая принять эту немую потерю, как она принимала всё за последние пятьсот лет — с молчаливым стоицизмом и внутренней болью. Паймон всхлипывает. Итэр делает шаг вперёд, желая поддержать, но понимает, что это момент… Он не вправе в него влезать.       И тут происходит нечто. Айрис… Она не думала. Совсем. Знание лора, её острое чувство несправедливости от этой немой трагедии и, возможно, чисто человеческое отчаяние перед лицом вечности богов — всё это слилось в один импульс. Она выскочила из-за спины Итэра, её обычная застенчивость испарилась перед важностью момента. Её голос, чистый и звонкий, как колокольчик, но дрожащий от эмоций, разрезал торжественную тишину: — Ты даже не скажешь ей на прощание?!       Все замерли. Эи резко открыла глаза, удивление смешалось с нахлынувшей болью и… растерянностью. Её взгляд, полный божественной мощи и немого вопроса, упал на эту странную, хрупкую смертную девочку, которая внезапно осмелилась нарушить святость момента.       Паймон ахнула: — Айрис! Что ты…?!       Итэр инстинктивно протянул руку, чтобы оттянуть её назад, но застыл.       Айрис не отводила взгляда от Эи. Её глаза горели. Она не боялась. Вернее, боялась, но её страх перед упущенным шансом был сильнее. Она знала, что Эи не враг. Она видела, как Эи, пусть сдержанно, относилась к ней и Паймон как к… спутникам Итэра. Сейчас она говорила не со страшным Архонтом, а с девушкой, теряющей сестру в последний раз. — Ты даже не скажешь ей Я люблю тебя, сестрица Макото?! Просто прошепчешь у себя в мыслях: До свидания?! — выпалила Айрис, её голос теперь звучал громче, настойчивее, с ноткой детского упрека. — Она же твоя старшая родная сестра! Она уходит! Навсегда! И ты… ты просто стоишь и молчишь?! Это твой последний шанс… Другого не будет… Никогда…       Она сделала шаг вперёд, указывая маленьким пальцем на мерцающий шар, который, казалось, замер в изумлении. — Смотри! Она прямо здесь! Почти исчезает, но Она тебя слышит! Она же любит тебя, это чувствуется в каждом её… луче! А ты? Ты… Просто стоишь и молчишь… Какой ты Архонт после этого? Архонт, который боится? Архонт, который не может сказать это вслух?!       Эффект был мгновенным, сродни удару Молнии Посреди Ясного Неба. Эи буквально отшатнулась. Её маска непроницаемости треснула. Глаза широко раскрылись, в них мелькнуло нечто первобытное — боль, стыд, осознание упущенного, и… ярость? Не на Айрис, а на себя. На свою многовековую скованность. На свою «Вечность», которая вдруг показалась ледяной тюрьмой, не позволившей ей произнести самые простые и важные слова. Её рука с Мусо Иссин дрогнула.       Паймон завизжала: — Айрис, замолчи! Ты не понимаешь…!       Но было поздно.       Макото… Свет её сферы вдруг вспыхнул ярче, теплее. Послышалось что-то вроде… тихого, удивлённого мягкого смеха?       Мысли, обращённые ко всем, но особенно к Эи, прозвучали с новой, пронзительной нежностью: — «Ах… Какая смелая и искренняя девочка… Эи, а она права…» — раздался тихий смешок.       Эти слова, произнесённые «голосом» уходящей сестры, стали последней каплей. Века сдержанности рухнули. Эи вздрогнула всем телом. Слёзы, которые она так яростно сдерживала, хлынули потоком по её божественным щекам. Она больше не была лишь Электро Архонтом, Повелительницей Грома. Она была Эи. Близнецом. Младшей сестрой. Которая теряет единственного самого близкого человека во всём мире.       Она упала на колени перед парящим шаром, её гордая осанка сломлена горем. Руки, всё ещё сжимающие Мусо Иссин, поднялись, как будто пытаясь удержать ускользающий свет. Голос, обычно властный и ровный, сорвался на хриплый, разбитый шепот, полный такой накопившейся боли и любви, что воздух вокруг содрогнулся: — «Макото… Сестра. Прости меня… Прости мою глупость… мою немоту… Я… Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Люблю больше всего на свете! Больше вечности, которую я так безумно пыталась сохранить! Не уходи… Пожалуйста…»       Её шёпот, полный отчаяния и наконец-то вырвавшейся любви, эхом раскатился по пустоте Онейроса. Она протянула руки к шара, но тот уже начал таять, его свет становился прозрачным, рассеиваясь на мириады фиолетовых искр, похожих на лепестки сакуры, но он подплыл к Эи, и та прижалась к нему щекой, словно именно там сейчас находится рука Макото и мягко поглаживает в знак утешения.       Голос Макото, едва различимый, но бесконечно нежный и умиротворённый шептал: — «Я знаю, Эи… Всегда знала. Спасибо за эти слова. Теперь… Теперь я могу уйти… спокойно. Помни, что я Люблю… тебя.»       Последняя искра погасла. В руке Эи, где был шар, осталось лишь маленькое, светящееся нежным розовато-фиолетовым светом семя. Семя Священной Сакуры. Тёплое. Живое.       Эи замерла на коленях, её плечи тряслись от беззвучных рыданий, слёзы падали на водяной пол Онейроса. Мусо Иссин лежал рядом, его лезвие тускло мерцало.       Тишина. Глубокая, пронзительная. Марионетка Сёгуна стояла поодаль в молчании. Паймон тихо плакала, уткнувшись в плечо Итэра, который стоял опустив голову, его сердце сжималось от чужой, но такой понятной боли.       Айрис отступила на шаг. Её порыв прошёл, и теперь на неё накатила волна осознания. Что она сделала? Она кричала на Архонта. Неважно, что ей нравилась история Эи. Сейчас Эи не персонаж игры. Она реальна. И Айрис накричала на неё! В самый священный и трагический момент её жизни! Её лицо побелело, руки задрожали. Она хотела провалиться сквозь землю. Или телепортироваться куда угодно, хоть в самое пекло Бездны. — Я… я… простите… — прошептала она, едва слышно, готовая к любому гневу, любой каре.       Эи медленно подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, глаза опухшие, но в них уже не было ярости или упрека. Была бесконечная усталость, глубокая печаль… и что-то ещё. Что-то новое. Капля тепла? Облегчение? Она посмотрела на Айрис. Не свысока. Просто посмотрела. На эту странную, непонятную, иногда дерзкую смертную девочку, что сейчас осмелилась сказать то, чего не смела она сама за пять столетий.       Эи покачала головой и заговорила. Её голос хриплый, но без гнева, скорее… изумлённый и устало-признательный: — Ты… Ты дала мне голос… в тот миг, когда я его потеряла. — Она медленно встала, бережно поднимая светящееся семя. — За эту дерзость… и за эту… боль… Спасибо тебе… Айрис.       Она не сказала больше ничего. Повернулась к месту, где когда-то мерцала света Макото. Её движения были медленными, полными священного ритуала и неподдельной скорби. Она опустилась на колени снова и осторожно, с бесконечной нежностью, поместила семя в «почву» Царства Онейроса.       Семя коснулось энергии места и тут же пустило корни из чистого света. Маленький росток, излучающий тепло и надежду, тронулся вверх. Начало Священной Сакуры. Вечности, выросшей из признанной мимолетности и наконец-то высказанной любви.       Айрис стояла, всё ещё дрожа, глядя на спину Эи и на этот крошечный росток. Она чувствовала себя одновременно ужасно виноватой и… странно нужной. Она нарушила все правила, крикнула на бога… и, кажется, сделала что-то важное. Пусть и очень больное.       Паймон осторожно подлетела к ней и тихо прошептала: — Фух… Айрис… Ты… ты смелая. Дурочка… но смелая. Не думаю, что Паймон смогла бы так сделать.       Итэр молча положил руку ей на плечо — тяжёлую, но успокаивающую.       Эи не оборачивалась. Она смотрела на росток, на Мусо Иссин, лежащий рядом. Слёзы всё текли, но в уголках её губ, скрытых от всех, дрогнуло что-то неуловимое. Почти… почти как начало улыбки. Горькой, печальной, но… освобождающей. Слова были сказаны. Любовь — признана вслух. Вечность больше не будет немой тюрьмой. А виной — или заслугой — тому была одна маленькая, дерзкая попаданка с кривым телепортом, неспособностью понимать речь людей из Тейвата и слишком чутким сердцем, осмелившаяся крикнуть Архонту: — «Скажи ей, что любишь!»