Fragments of feelings

Полумрак клуба наполнялся густым дымом и тяжелыми басами, которые вибрировали в груди, словно второе сердце. Неоновые огни выхватывали из темноты обрывки лиц — смеющихся, пьяных, потерянных, — создавая калейдоскоп из разбитых эмоций. В углу у стены, где свет едва достигал, Минхо прижал Джисона к холодному бетону, его пальцы впились в тонкую ткань рубашки, оставляя на ней морщины, похожие на шрамы. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — его голос пробивался сквозь музыку, низкий и опасный, как гул подземного толчка перед землетрясением. Джисон закрыл глаза, чувствуя, как дыхание Минхо обжигает шею, оставляя после себя мурашки, которые медленно расползались по коже. Его собственные руки дрожали, но он не отталкивал — его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но он не сделал ни одного движения, чтобы освободиться. — Нет. Минхо улыбнулся — медленно, как хищник, чувствующий слабость жертвы. Его зубы скользнули по коже Джисона, оставляя след, который завтра станет синяком. А послезавтра — воспоминанием. — Тогда не жалуйся потом. Его губы снова нашли шею Джисона, но на этот раз не для того, чтобы кусать. Они просто лежали там, горячие и влажные, будто проверяя, не оттолкнет ли его Джисон. Из темноты появилась фигура. Феликс стоял в двух шагах, его лицо было бледным под мерцающими огнями, а глаза — слишком широкими, будто он увидел что-то, что не должен был видеть. — Джисон, нам пора. Репетиция через час. Минхо даже не повернул головы, его губы продолжали исследовать шею Джисона, как будто Феликс был всего лишь фоновым шумом. — Он никуда не идет. Феликс шагнул ближе, его пальцы сжались в кулаки, но не для драки — скорее, чтобы остановить дрожь. — Чан ждет. Все ждут. Джисон открыл глаза. В них было что-то стеклянное, отстраненное, будто он смотрел не на Феликса, а сквозь него. — Иди, Феликс. Феликс замер, его губы дрогнули. — Ты слышал себя? — его голос дрогнул, но не от страха, а от чего-то более глубокого. — Посмотри на себя! Минхо наконец оторвался от Джисона, повернулся к Феликсу. В его движениях была плавная, почти змеиная грация, будто он не просто развернулся, а перестроился, подготовился к атаке. — Ты слишком много шумишь. Музыка внезапно стихла между треками, и их голоса стали слишком громкими в этой внезапной тишине. Люди вокруг обернулись, но никто не вмешался — здесь все знали, что некоторые драмы лучше не трогать. Феликс не отступал. — Джисон, пожалуйста. Джисон оттолкнулся от стены, его рука автоматически потянулась к месту, где только что были губы Минхо, будто проверяя, не кровоточит ли оно. — Я... я должен идти. Минхо не двигался, блокируя путь, его тело стало живым барьером между Джисоном и выходом. — Ты уверен? Глаза Джисона метались между ними — Феликс с его открытым, беспокойным лицом, и Минхо — темный, непроницаемый, как ночь за окнами клуба. — Я... Феликс протянул руку, его пальцы дрожали, но он не опустил ее. — Пойдем. Пока не поздно. Что-то дрогнуло в лице Джисона — тень, пробежавшая по его чертам, как последний луч света перед закатом. Он сделал шаг к Феликсу. Минхо засмеялся — резко, невесело, звук был похож на треск ломающегося стекла. — Беги. Но мы оба знаем, куда ты вернешься. Джисон замер, его спина напряглась, будто его дергали за невидимые нити. Феликс схватил его за руку, его пальцы сжались вокруг запястья Джисона, но не так, как это делал Минхо — не чтобы причинить боль, а чтобы вытащить. — Игнорируй его. Идем. Когда они вышли на холодный ночной воздух, Джисон вдруг затрясся — не от холода, а от чего-то более глубокого, будто его тело наконец осознало, что произошло. Феликс обнял его, чувствуя, как тот дрожит, как его сердце колотится, будто пытаясь вырваться из груди. — Что он с тобой делает? Джисон закрыл лицо руками, его пальцы впились в кожу, оставляя красные следы. — Я не знаю. Я не знаю больше ничего. Улицы Сеула светились вокруг них, неоновые вывески отражались в лужах, но в глазах Джисона не было ни одного отражения — только тьма, глубокая и бездонная, как пропасть, в которую он смотрел слишком долго. Феликс не отпускал его, даже когда Джисон перестал дрожать. — Ты не должен возвращаться. Джисон медленно опустил руки, его лицо было мокрым, но он не плакал — или не осознавал этого. — Я знаю. Но они оба понимали, что это ложь. Потому что где-то внутри, в самых темных уголках своей души, Джисон уже знал, что вернется. И Минхо знал это тоже.