Fragments of feelings

Студия погрузилась в тягучую тишину, будто воздух превратился в плотный гель, сковавший движения. Лучи закатного солнца пробивались сквозь пыльные окна, рисуя на полу длинные тени от стульев и микрофонных стоек. Чанбин метался из угла в угол, его кроссовки с гулким скрипом оставляли на паркете черные полосы. Каждый шаг отдавался эхом, будто стены, увешанные звукопоглощающими панелями, внезапно потеряли свою функцию. — Ты слишком вмешиваешься! — он резко остановился перед Сынмином, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Его голос, обычно глуховатый от привычки курить в перерывах между репетициями, теперь звенел, как натянутая струна. Сынмин, сидевший на подоконнике, не отрывал глаз от экрана телефона. Синий свет подсветил его лицо, подчеркнув темные круги под глазами. Он щелкнул пальцем по стеклу, пролистывая сообщения, будто разговор был не важнее спама. — Кто-то должен, — пробормотал он, и в его интонации сквозила усталая привычка быть голосом разума. Хёнджин, прислонившийся к стене в дальнем углу, тяжело вздохнул. Его пальцы нервно теребили край кожаного браслета — подарка от Чонина на прошлый день рождения. Он оттолкнулся от стены, и его силуэт на мгновение перекрыл свет от окна. — Хватит. Они сами разберутся. Чонин, до этого молчавший у зеркала, поднял голову. Его отражение казалось призрачным: бледная кожа сливалась с белизной футболки, только темные волосы и синяки под глазами нарушали монохромность. — Вы все ошибаетесь. — Его голос, тихий, но четкий, разрезал воздух, как нож. Все замерли. Даже Чанбин прекратил шагать, повернувшись к нему всем телом, будто готовый к атаке. — В чем? — Хёнджин скрестил руки на груди, но пальцы продолжали барабанить по локтю. Чонин поднялся медленно, как будто каждое движение давалось через боль. Он прошел к центру комнаты, его кроссовки скрипели на паркете, оставляя следы рядом с черными полосами от Чанбина. Остановившись, он провел рукой по лицу, словно стирая невидимую маску. — Вы думаете, это просто их проблема. Их выбор. — Он обвел взглядом присутствующих, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем нужно. — Но мы все... — голос дрогнул, и он резко сглотнул, — вовлечены. Феликс, до этого молчавший у двери, резко поднял голову. Его светлые волосы, обычно собранные в небрежный пучок, рассыпались по плечам, делая лицо еще уже. — Что ты имеешь в виду? Чонин повернулся к нему. В его глазах, всегда таких спокойных, теперь плавала странная смесь — понимание, выстраданное за бессонные ночи, и боль, которую он больше не мог прятать. — Когда ты в последний раз спал спокойно? Тишина повисла густая, как смог над городом. Сынмин перестал листать телефон. Чанбин прислонился к стене, будто ноги внезапно отказали. Даже Хёнджин перестал барабанить пальцами. — Я... — начал Феликс, но слова застряли в горле. — Они не едят, — продолжил Чонин, обращаясь уже ко всем. — Не спят. Бегают по крышам, как призраки. А вы... — он ткнул пальцем в сторону Чанбина, — кричите о том, чтобы не вмешиваться. Сынмин швырнул телефон на диван. Экран треснул, но он не обратил внимания. — Он прав. Мы все... — его голос сорвался, и он резко сжал переносицу, будто пытаясь остановить подступающие слезы. — Заткнись! — Чанбин ударил кулаком по стене. Звук удара гулко прокатился по студии, заставив вздрогнуть даже Хёнджина. — Мы не имеем права! — он задыхался, будто пробежал марафон. — Они не дети! Чонин шагнул к нему, сократив расстояние до сантиметров. Его дыхание смешалось с дыханием Чанбина — прерывистым, горячим. — А если один из них умрет? — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до остальных. Хёнджин резко встал, стул с грохотом упал за его спиной. — Хватит! Но Чонин не отступал. Его глаза, широко раскрытые, блестели в полумраке. — Нет. Не хватит. — Он повернулся к остальным, разводя руками, будто показывая невидимую паутину, опутавшую их всех. — Я видел их вчера. На крыше. Феликс побледнел так, что веснушки на носу стали казаться кровавыми точками. — Что? — Они стояли на краю. Вместе. — Чонин обвел взглядом комнату, останавливаясь на каждом лице, словно вбивая слова в сознание. — Джисон держал его за рукав. Ветер срывал с них куртки. А вы... — он горько усмехнулся, — ни один из вас даже не заметил их отсутствия. Сынмин провел рукой по лицу, оставив красные полосы на щеках. — Боже... — он схватился за край подоконника, будто боясь упасть. Чанбин отступил на шаг, прислонившись к стене. Его грудь вздымалась, а голос, когда он заговорил, звучал сдавленно: — Мы... мы не можем... — Можем, — перебил его Хёнджин. Он подошел к центру комнаты, его тень накрыла Чонина. — Но не так. Все взгляды устремились к нему. Даже Чанбин выпрямился, словно в теле появилась стальная пружина. — Как тогда? — Феликс обхватил себя за плечи, будто внезапно замерз. Хёнджин медленно прошел к окну, уперся ладонями в подоконник. За стеклом зажигались первые огни ночного Сеула. — Мы не можем разорвать их. — Он обернулся, и в его глазах горел странный огонь — не ярость, а решимость. — Но мы можем быть рядом. Всегда. Чонин усмехнулся, но в этот раз в усмешке не было злости. — Чтобы подхватить осколки? Хёнджин кивнул, и тень от его челки скользнула по лицу, скрыв глаза. — Чтобы они знали — даже если разобьются, кто-то соберет их по кусочкам. Тишина снова воцарилась в студии, но теперь она была другой — не враждебной, а тяжелой, как одеяло после долгого дня. Феликс первым нарушил молчание. Он потянулся к двери, его пальцы дрожали, когда касались ручки. — Я пойду проверю, как они. Дверь захлопнулась за ним, но через секунду снова приоткрылась, впуская обрывки смеха из коридора. Знакомые голоса — Джисон что-то говорил сквозь смех, Минхо парировал шуткой. Сынмин встал, поправил смятую рубашку. — Я тоже. Один за другим они покидали комнату. Чанбин прошел мимо Чонина, на мгновение задержав взгляд, но ничего не сказал. Хёнджин поднял упавший стул, аккуратно поставил его к зеркалу. Чонин последним вышел в коридор, обернувшись на пороге. Зеркало в пустой комнате отражало следы их присутствия — забытую бутылку воды, смятый листок с набросками текста, тень в дверном проеме, застывшую на секунду дольше, чем нужно. Где-то за стеной раздался смех Джисона — звонкий, настоящий. И, возможно, в этот момент что-то изменилось. Но никто не мог сказать что именно.