Глава 3
23 июня 2025 г., 19:53
Когда Чанбин видит, как на Чане и Минхо радостно повисают Феликс и Джисон, он наконец-то слабо улыбается. Впервые с той секунды, как они выиграли.
Он забил ещё один последний мяч — и просто кивнул себе.
Сойдёт. Видимо, надо было быть злее в прошлом году.
Чанбин подумал об этом и тут же одёрнул себя, заливаясь непривычным стыдом. Он рад их победе, честное слово, и видеть свою команду такой оживлённой, несмотря на несколько часов игры, тоже, и даже тому, что у него получилось взять последнее очко. Никто из них ни в чём не виноват. Ни в том, что они продули в прошлом году, ни в том, что Чанбин чувствует, как груз хобби давит на него с каждым днём всё сильнее, вынуждая обсессивно тренироваться и всё равно не получать должного удовольствия от результата, очевидно, потому, что он загоняет себя не чтобы стать лучше, а чтобы прекратить думать.
Их вины нет в том, что Чанбин становится задумчивее, скучнее и ненормальнее с такими нагрузками.
Его накрывает внезапным ощущением чуждости.
Он смотрит на то, как все вокруг смеются, болтают, отдыхают, пьют воду, вытираются, хвалят друг друга, трогают, висят, чмокаются, тискаются, спорят не всерьёз, просто живут и радуются после победы — и буквально чувствует, как их яркая светящаяся аура давит на его тёмную и одинокую, зажимая в тиски, будто пытаясь прогнать её отсюда. Чанбин не склонен к самобичеванию, это правда, но его так сильно это пугает, что внутри всё сжимается от болезненного спазма. Он слишком редко чувствовал себя немым и беспомощным, слишком редко чувствовал себя потерянным среди людей, их голосов, запахов и присутствия — и никогда лишним. Внутри собственной команды так точно.
Чанбин не любит и не умеет накручиваться, но чёрт, блять, возьми, он так неожиданно сильно напуган своим состоянием и так сильно здесь не нужен.
Отчуждённость, выросшая стеной, заставляет его думать, что это исключительно его проблема и ничья больше, что никто не виноват в том, что он проебал столько лет и не знает, что с этим делать, и что с ним уже может быть не так интересно и весело, как раньше, потому что это то, что в Чанбине любят многие — он лёгкий, с ним любая проблема кажется решаемой и он никого никогда не грузит. Сказать, что его все перестанут любить из-за этого, объективно тупо, но хочет ли он что-то менять, ломать, выглядеть другим, слабее, хочет ли нарушать всеобщую идиллию и видеть обеспокоенность на чужих лицах по такой глупой причине, пока у этих самых лиц есть своя жизнь, которую нужно налаживать? Чанбин не узнаёт сам себя и свою голову — и это делает ему серьёзно хуже, совершенно отрезая и закрывая его от всего остального мира, сжавшегося до размеров спортивного зала.
В попытках помочь себе он ищет, за что бы зацепиться взглядом — пока не натыкается на вытянутую статную фигуру Хёнджина с равнодушно-гордым лицом. Как выдрессированный при дворе идеальный принц. Но при этом Чанбину, как и в прошлый раз, нравится его аура — не противная и надменная, а скорее человека, который знает, что имеет абсолютное право здесь быть, занимать пространство и наполнять его своим телом, манерами, движениями, голосом. Всегда слегка отстранённый, лицо движется едва-едва — Хёнджина словно ничто не может всколыхнуть, и все вокруг должны это знать. Но если… если присматриваться, то можно заметить интересную вещь: Чанбин бы не описал это вслух подробно и понятно, просто подметил бы его… напряжённость? У него выходит быть таким не самому по себе, а с каким-то усилием, что ли. На мгновение ему даже мерещится страх — точнее, это его остаточный страх настраивается на неожиданно найденную волну чужого, как детектор или радио, однако Чанбин не успевает установить полноценный контакт: после нескольких минут односторонних разглядываний Хёнджин всё же ловит его глаза, и Со, отмирая, возвращается и понимает, что чувствует себя… спокойнее. Собраннее. То ли эта аура имеет свойство распространяться, то ли помогло сосредоточение на конкретном и новом, не напоминающем ни о чём сложном и тяжелом, то ли неожиданная, крошечная и скорее всего надуманная искорка связи поддержала его — но как бы то ни было, Чанбин ловит это мгновение, чтобы уйти, а не позорно раскисать прямо здесь, перед всей командой.
Так, в раздевалку он уходит первым — и уже не замечает хмурый взгляд Хёнджина, который сопровождает его весь небольшой путь от скамьи до двери.
•••
Через пару дней, сидя в библиотеке с частью саламандр, Чанбин убеждается в том, что тогда он просто немного, эм, психанул или вроде того. Вероятно, это не самая утешительная новость (такая вспышка — это по-любому нехорошо), но по крайней мере он точно всё ещё может наслаждаться своей привычной компанией. Суета вокруг, складывающаяся из кучи маленьких взаимодействий всех со всеми, — уже второй дом. Он сидит в кресле-мешке с ноутбуком на бедре и бездумно поглядывает на остальных: крошечный Хонджун дремлет на диване, который ему отдали целиком, Чан на соседнем перешёптывается с Минги — может, по веской причине о студийной работе, а может и потому, что Сон без дела начинает слишком заметно скучать по Юю (они не виделись… несколько часов, кажется?); Чонхо стащил с неудобного пуфика подушку и сел на пол, разложив на маленьком стеклянном столике свою домашку, пока Уён с самым шокированным лицом на свете крутил в руках исписанные листы. — Какая это математика? Тут нет ни одной цифры, — он бросает на него взгляд вниз и выставляет указательный палец. — Не обманывай меня, Чхве Чонхо, никакая это не математика. Чонхо этот мир абсолютно понятен и всё, что он может делать, — так это многозначительно (с лёгкой ноткой убийственности) смотреть на Уёна исподлобья и пытаться спокойно решать свою загадочную математику без цифр дальше. — А у тебя разве нет экономики? — раздаётся бурчащий голос Джуна. Просто полежать на диване с закрытыми глазами тоже засчитывается для него как сон, учитывая количество работы и детей. — Ну-у, да, — подтверждает Уён, потирая шею, а потом беспечно добавляет: — Но мне её решает Чанбин или Ёсан, так что… Я эти альфа, дельта, бета-штрих уже сто лет не видел. Чанбин даже не прячет маленькую улыбку. Да, это правда, ему нечего добавить или сказать в своё оправдание. Ему нравится возможность погрузиться с головой в одну задачу, хорошо размять мозг и почувствовать себя способным на что-то ещё, плюс Уён потом за него где-нибудь платит — чем не взаимовыгодное сотрудничество? — Пока ты не видел математику сто лет, она уже эволюционировала и начала существовать без цифр, — почти скучающе говорит Чонхо и что-то вписывает карандашом в лист. Уён округляет глаза и рот и понижает голос от удивления: — Жесть какая. — И я так думаю, — Чонхо хмурится, видимо, недовольный тем, что у него получается. — Минги, — зовёт Уён, почти подпрыгивая на месте. — Минги, прикинь, математика теперь без цифр. Иди сюда. — Да, хён, посмотри, а то у меня уже мозг болит, — просит Чонхо, устало потирая глаза. Минги наклоняет голову, переключая своё внимание, а потом встаёт с места, становясь таким же длинным уже в вертикальной плоскости, чтобы лично проверить загадочную математику без цифр. Ну, или помочь Чонхо. Чанбин предполагает, что следующим могут позвать его, и зря: экономика Уёна — это его честный и объективный максимум. Но он всё равно попытается, если что. Следующие минут пять Чанбин наблюдает за тем, как очки Минги несколько раз поправляются пальцами, как в его голове крутятся шестерёнки, как рука ездит по листам бумаги то торопливо, то замедляясь, и как оральная фиксация заставляет его не отрывать карандаш ото рта в моменты, когда ему нечего написать. Уён крутится рядом, пытаясь найти ответ в каком-нибудь решебнике из даркнета, Хонджун сонно комментирует, чтобы он уже угомонился, встал на одно место и считал в голове, до скольких умеет (до двенадцати двенадцать раз), подразумевая, что его основная задача — это просто ничего не разносить, пока мужики вокруг таскают тяжести и решают математику вместо него. Забавно, что Сан обычно с этим согласен, но уже из убеждения, что Уён должен быть самым разбалованным парнем. И вообще-то это работает. Да, Чон Уён бывает охуевшим. Но они оба так всегда и хотели. — Бин-а. Посмотришь? Ага. Таки позвали. Чанбин коротко вздыхает, убирает ноутбук с коленей и присаживается за столик со своей привычной установкой «не сдаваться, пока не попробуешь». Но она мгновенно забывается, как только он окидывает взглядом листы с заданиями — на такие смотреть только так, будто они убили всю твою семью. Чанбин берёт выданный ему карандаш, тоже поправляет очки и пытается вчитаться. Вообще-то… если продвинуться вглубь, то цифры найдутся. Но Уёну этого знать совсем необязательно. Три. Восемь. Двенадцать. Сто восемьдесят шесть. Двести тридцать. Триста восемнадцать. Девятнадцать с половиной. Чанбин на мгновение жмурится. — Если совещание врачей — это консилиум, то совещание математиков — это что? — рассуждает вслух Чон, который, судя по всему, не откопал ответы в даркнете (хотя Чонхо изначально ему сказал, что этих заданий нигде нет) и уже немного заскучал пялиться на загадочную математику без цифр. — Надо что-нибудь смешное придумать. Хонджун сонно мычит. — Какой-нибудь учёный совет. — Эй, учёный совет — это до хрена смешно, по-твоему, хён? — Смешно или нет, но совет постановил, что это хуйня ебаная, и я не знаю, что с ней делать, — прискорбно быстро признаёт своё поражение Чанбин, потому что программа прикладной математики всё же ему не по зубам. Очевидно, по-настоящему хорош он только в волейболе. И то… Минги выдыхает, упирая ладони в бёдра, и спрашивает: — Ладно, когда нам ждать Ёсана? Да, у них теперь только один вариант. Зато это всё равно что быть любимчиком святого и получать от него гарантированную чудесную помощь при каждой просьбе. Тем более если просит Чонхо — ради него там вообще решатся все задачи тысячелетия, если нужно. Ждать оказывается недолго — Чанбин слышит ангельский хор ещё за несколько секунд до того, как Ёсан, Феликс и Джисон появятся в поле их зрения. Со зачем-то бросает взгляд на Чана, хотя всегда помнит как наяву, как загораются его глаза и зрачки превращаются в сердечки. В Чонхо Чанбину тоже не нужно пристально всматриваться, чтобы заметить, как расцветает его лицо, пусть и не настолько очевидно, как у некоторых других, скорее в деталях. Он стаскивает с другого пуфика ещё одну подушку для Ёсана и кладёт рядом с собой — поздоровавшись с остальными, он садится, как принц, и тоже заглядывает в разбросанные по столу листочки, пока ему объясняют в три голоса, что на них вообще происходит. Чанбин ещё какое-то время не без удивления наблюдает, как Ёсан спокойно и молча написывает строку за строкой, иногда прерываясь — ангелы нашёптывают ему ответы, не иначе, — но вовсе не выглядя побеждённым загадочной математикой без цифр. Даже Уён рядом перестал беситься, с придыханием наблюдая за тем, как Кан Ёсан прямо на их глазах переизобретает вычисления для запуска ракеты в космос. В конце концов, он обводит ответ в кружок и протягивает Чонхо. — Вот так, может быть? Тот проверяет что-то в телефоне и с одобрением говорит: — Сходится. — Ого. — Охренеть. — Круто… — Ёсан-и-и, ты тако-ой умный!!! Чонхо смотрит на Ёсана натурально как на восьмое чудо света. Маленький зрительный контакт — с лёгким мягким вызовом вскинутые брови и округленные глаза — практически вместо поцелуя. Чанбин с облегчением возвращается на своё место, а за ним вдруг увязывается Джисон, и стоит только Со сесть, как тот тоже наклоняется и перегибается через его ноги, частично оказываясь лёжа на полу. Как кот. Смешной, милый и не очень смышлёный кот. — Что, нет любимого хёна? Некому погладить? — дразнит его Чанбин, подняв руки, пока Джисон кряхтит и пытается лечь поудобнее. — Ты тоже мой любимый хён, вообще-то, — почти обиженно заявляет он. — Но не самый. — Не самый, — легко подтверждает Джисон и смеётся вместе с Чанбином. Когда они более-менее устраиваются, Со обнаруживает себя снова смотрящим на остальных. На то, как Феликс устроился у Чана на коленках, пока тот прижимает его к себе поперек талии и разговаривает с Минги, как Сон крутит в руке телефон, ожидая весточки от Юнхо с его тестом, как ладонь слушающего Уёна Ёсана мягко гладит под столом больное колено Чонхо, который продолжает решать домашку. Чанбин привык всё это видеть. Привык к тому, что у всех на неделе есть по несколько свиданок, замечать сцепленные руки, нежные взгляды, поцелуи украдкой и жесты заботы и внимания разной величины. Привык к шуткам про отношения и внутри отношений, неразлучничеству, особенной поддержке, связи и атмосфере из-за количества партнёров в их команде. Привык случайно портить момент своим звонком, к засосам, которые видит на чужих телах в раздевалке, привык к тому, что они будто удерживают вокруг себя магический щит, за которым все чувствуют себя достаточно хорошо, комфортно и в безопасности, чтобы проявить свою любовь. Не только партнёрскую, вообще-то, поэтому Чанбин никогда не жалуется на то, что он один. Это как расти в большой дружной семье с кучей сиблингов, так что… если кому-то однажды не хватило любви, то они могли в полной мере восполнить её сейчас. Чанбин не страдает, он греется в лучах чужих влюблённостей и крепчайших семейно-дружеских чувств к нему самому, но… но иногда всё же думает о том, каково это: делить с кем-то одну жизнь, один дом, вместе планировать будущее, не представлять без кого-то ни единого дня, быть очарованным так сильно, что всё вокруг кажется самым прекрасным и ясным, держаться за руки, чтобы не уплыть и не утонуть, заботиться больше, чем о самом себе, заставлять смеяться так, как могут заставить смеяться только возлюбленные, и цвести, как целый сад. Это не вызывает в нём тоски, скорее лёгкую мечтательность, вдохновлённую мальчиками рядом с ним. Но Чанбин к этому моменту уже пустил свои возможные отношения на самотёк: он уверен, что в нужное время всё будет. И оно, судя по всему, не сейчас. — Поглядываешь? Со не отвечает. Зато как удачно он находит открытый бок Джисона. И как удачно, что он страшно боится щекотки. Чанбин думает, что их сейчас повыгоняют из библиотеки на хрен за визг Хана, — он не успевает закрыть ему рот, тот просто окончательно скатывается вниз, на пол, пытаясь избежать чужих рук. Чан испуганно шикает на него, но Джисон уже успевает утихнуть, отползти подальше и с прищуром посмотреть на не особо раскаивающегося Чанбина. Все молча вслушиваются, не идёт ли кто по их души. Быстро становится понятно, что нет, и тихая суета продолжается как ни в чём не бывало. Чанбин насмешливо фыркает и уже хочет наконец вернуть ноутбук на освободившиеся ноги, как его внезапно окликает Чан: — Бин-а, пойдём со мной книжку поищем, пока вы опять верещать не начали. Чанбин несколько секунд недоуменно моргает, но встаёт без возражений. Ладно, это всё ещё просто Чан — какими бы ни были причины позвать Со с собой. Уён вообще периодически зовёт кого-то с собой в туалет, чтобы не было скучно (ссать, сосать дудку, пудрить носик перед встречей с Саном, фоткаться в зеркале или секретный пятый вариант — Чанбин по крайней мере застал три из них и не будет их никому вслух называть), — порядочный и стыдливый Крис, конечно, далёк от такого, просто… просто Чанбин никак не насторожился, вот что. Они отходят и останавливаются у одного из высоких шкафов: Чан ищет книгу, насвистывая под нос «Pretty Little Baby», пока Чанбин стоит рядом, как молчаливая поддержка. Очевидно, на случай, если Крис залезет в древний запретный манускрипт, что на этой полке казалось вполне реальным, — Со, конечно, с этим ничего не сделает, но по крайней мере они будут оба прокляты. Всегда вместе, одна кровь, одна команда, одно амплуа, одна омежья натура, одна хуйня, всё такое. Правда, если Чана расколдует Феликс, то Чанбина… хм. — Ты бы подарил мне не гейский поцелуй истинной братской любви, если бы я превратился в лягушку или настоящую ящерицу? — спрашивает он по привычке вкидывать что-нибудь придурочное посреди ничего. Рука Чана замирает. Пару секунд он думает, а потом с сомнением спрашивает: — Это какая-то разновидность вопроса про червя? — Нет, типа… представь, нас заколдовывают и превращают в лягушек или настоящих ящериц. И спасти нас сможет только поцелуй истинной любви. Ещё одна короткая пауза. — А, меня спасает Феликс, а тебя потом я? — Да. Крис щурится. Чанбину кажется, что он раздумывает над уровнем гигиеничности такого поцелуя и стоит ли он того, но выясняется, что не совсем. — Ну… если он будет не гейским… Ладно, это тоже крайне ожидаемый ответ от человека, которого стоит только тронуть — и он незамедлительно отскочит и завизжит сиреной «я замужем! Я занят!» (впрочем, как и некоторые другие ящерки, с той лишь разницей, что кто-то вежливо скажет «простите, меня дома ждёт любимый мужчина», кто-то посмотрит с демонстративным недоверием, а кто-то замрёт и упадёт конечностями кверху, притворяясь мёртвым жуком). Да и говорить изо дня в день «блин, это как-то по-гейски» посреди целой толпы мальчиков, целующих других мальчиков, — это их абсолютно обычное нормальное состояние. — Ни капли, — серьёзно заверяет его Чанбин. — Прекрасно, — наконец легко соглашается Чан, улыбаясь, а потом возвращается к поиску книги. Но почти сразу добавляет тоном родителя, ждущего свадьбы и внуков: — Но вообще мальчик тебе для такого нужен, вот что. Ах да, почаще напоминать Чанбину, что и ему нужен свой целующий его мальчик, — это тоже общее базовое состояние. — Часики тикают? — дразнится он. — Часики тикают, конечно, — кивает Чан, не отрываясь от полки. Что-то Со начинает подсказывать, что книжку он уже давно нашёл, но зачем-то тянет время. — Мы все не молодеем. — Чанбин уже открывает рот, чтобы ответить, однако Чан вдруг вздыхает и снова становится к нему вполоборота. — Так, стоп, вообще я не об этом хотел с тобой поговорить. Рука упирается в бок, брови слегка нахмурены, голос твёрдый, без единого намёка на смех и беспечность. Всё серьёзно. Чанбин смотрит на него внимательно. Он не паникует, но… от собственной глупости хочется тоже вздохнуть. — А о чём? Чан смягчается. — Ты плохо выглядишь в последнее время. Как будто мучаешь себя и морально, и физически. Что случилось? Он взволнован, конечно. Да. Да, и уж конечно странно было думать, что никто не заметит. Только вот Чанбин всё равно не чувствует от этого облегчения, желания и готовности выговориться. Внутренний блок оказывается сильнее доверия. Сколько ещё стыд будет слепить его обжигающими вспышками и вставать поперёк горла, господи? Неужели его бывает в человеке так много — особенно в таком, который не привык испытывать его слишком часто? — Это из-за прошлого года? — осторожно предполагает Чан, когда не добивается от Чанбина ответа сразу. — Я могу напомнить тебе своё честнейшее мнение. — Просто дайте мне время, ладно? — говорит он с трудом, не соглашаясь, но и не опровергая его вариант. В общем и целом, да ведь. — Хорошо, — благослонно отвечает Чан после маленькой выжидающей паузы. — Но я очень прошу не гонять себя так. И как капитан, и как твой друг. Не доводи до того, что кто-то из наших посадит тебя напротив, привяжет к стулу и не отпустит, пока ты не расколешься, окей? Чанбин непроизвольно фыркает и подхватывает момент снятия напряжения через шутку — более удобный и комфортный, чем обнажение сердца. — Буду стараться, капитан. Чан выискивает в нём хоть немного серьёзности обещания. Чанбин не знает, находит он её или нет. Он и сам не знает, есть она или нет. — Мы тебя любим, Бин. Абсолютно все. Приходи к кому угодно, когда угодно и с чем угодно, ладно? Не закрывайся от нас. Ты нам очень нужен. Как человек в первую очередь. И Чанбин лишь кивает, чувствуя мимолётную щекочущую лёгкость. Просто кивает, больше ничего не нужно, потому что Чан говорит о самых понятных и элементарных вещах на свете, которые не нуждаются в сложностях, надстройках, спорах и обсуждениях. Ему нравится, когда вместо того, чтобы остервенело выжимать из кого-то информацию, как воду из мокрой губки, Крис напоминает о чём-то таком. Важном. Неизменном. Склеивающим их всех вместе. Чан на этом вроде как успокаивается. Пока что. Кто бы знал, до какой поры оно продлится. Он вытаскивает свою книгу буквально сразу, как только снова поворачивается к стеллажу. Чанбин фыркает, не удивлённый, и после этого они негласно решают вернуться. — А Феликс точно меня поцелует, если я стану лягушкой или настоящей ящерицей? — спрашивает Чан по дороге, задумчиво сопя. Со закатывает глаза и слегка пихает его в плечо. — Феликс за тебя-лягушку или настоящую ящерицу и замуж выйдет, если ничего не получится. Пошли уже. Как только они появляются из-за шкафов, на них устремляется целая куча пар глаз. В неловкой тишине Чанбин понимает, что все в курсе, куда и зачем они с Чаном ходили. И даже неважно, он им рассказал или нет. Просто они все заметили — и все посчитали, что поговорить необходимо и что Крис занимается этим прямо сейчас. Поначалу Чанбину неудобно от такого количества внимания — а саламандрам неудобно быть такими очевидными. Феликс первым предпринимает попытку сделать вид, что они занимались здесь своими делами и вовсе не ждали результатов переговоров, нет. — Э-э… а вы видели, что Хёнджин покрасился в персиковый? — восклицает он, тряся телефоном. — О, покажи-покажи, — подхватывает Уён, подползая к нему и Джисону поближе — Ли за их отсутствие перебрался на пол. Хан ойкает, а за ними отмирают уже все остальные, наполняя пространство вокруг шёпотом, хихиканьем и шорохами. Чанбин усмехается себе под нос и снова забирается в своё кресло, уже не в силах выдержать чужие заинтересованные взгляды украдкой в сторону себя и Чана. Он невольно съёживается: всё-таки всполошил всех, хотя так сильно не хотел. Но… но надо отдать должное их заботе, правда. И когда Чанбин думает только об этом, ему становится немного легче. Он их тоже очень любит. Он их тоже очень любит — в независимости от того, как себя чувствует.•••
Собственно, именно поэтому он и попадает в ситуацию, когда соглашается передать Феликсу забытый ланч от Чана — один на тренировке, другой волонтёрит на конференции, а Чанбин, который после пар заскочил на минутку проверить Криса, как бы всё равно после этого пойдёт мимо и сможет немного подсобить, правда? Конечно может, господи боже, не оставлять же Феликса без бенто, которое ему любовно собрал его заботливый домохозяйственный бойфренд, — тем более учитывая то, что Ли иногда переёбывает насчёт еды, и это самый действенный способ ненавязчиво помогать ему. По дороге Чанбина веселят и умиляют мысли о том, что Чан мог бы завести свой идеальный-муж-блог и радостно показывать, как он делает на рисе мордочки цыплят, режет из моркови цветочки даже без формы и выбирает милые разноцветные сладости, — и только на подходе к студии он пишет Феликсу, чтобы тот через пять минут спустился вниз и забрал ланч. На что вдруг получает звонок от него же. — Бин-а, ты у нас? — спрашивает Феликс сходу, тяжело дыша и с некоторой взволнованностью в голосе. Чанбин замедляется, а потом вовсе останавливается и отходит с дороги в сторону. — Да, почти, что случилось? — Мы в другом месте, прости-и-и. У нас всё было забито сегодня, нам пришлось арендовать другой зал. Здесь не очень далеко на самом деле, но если ты торопишься… — Нет, — мягко и уверенно обрывает его Чанбин. — Просто сбрось адрес, хорошо? — Да, хорошо, — соглашается Феликс, и его взволнованность приобретает оттенок радости. — Я предупрежу на стойке, что ты зайдёшь, сможешь к нам подняться и поздороваться со всеми, хочешь? — Да, супер. Скоро буду. — Чмокаем все! Ждём! Когда Феликс сбрасывает ему точку на карте, Чанбину требуется несколько минут на то, чтобы сориентироваться: до другой студии действительно недалеко, но ещё быстрее будет проехать несколько остановок. Он поправляет рюкзак и спешными шагами проделывает путь до ближайшей. В автобусе Чанбин даже не садится — он выскакивает уже через пять минут, потом делает один поворот, немного петляет среди зданий, но нужное находит. На стойке его пропускают кивком и называют второй этаж. Чанбин, поблагодарив, поднимается и понимает, что номер-то ему не сказали. Ладно, найти не должно быть сложно, правда? Залов не сто, а где играет кей-поп, там и Феликс с остальными. Правда, оказывается, что музыка вообще доносится только из одного, и Чанбин ожидаемо направляется туда. Рука уже тянется дёрнуть за ручку, но взгляд через небольшое окошко случайно улавливает движение единственной фигуры. Чанбин замирает. Его дыхание тоже. Бритая голова. Бритая персиковая голова. И длинное тело в чёрной майке и свободных штанах, движущееся под ритмичную песню с «клик-клак» на припеве. А потом, когда оно ныряет на пол и вскидывает вверх ноги, Чанбин замечает… О, блять. Закрытые туфли. На каблуках. Внезапно накативший стыд — даже более сильный, чем шок, — заставляет его торопливо поднять взгляд на лицо. Конечно он узнаёт его, но какова вообще была вероятность… Какова была вероятность, что он увидит танцующего на каблуках Хван Хёнджина, именно сейчас и в этом месте? Или Феликс с остальными всё же в курсе? Может, он им и посоветовал прийти сюда? Но Чанбин быстро понимает, что осознанные мысли утекают через мозг, как песок сквозь пальцы, и тот полностью занимают движения Хёнджина. Ему нужно уйти, ему стоит полюбопытствовать, однако… О, твою мать. Уже неважно. Уже ничего неважно, кроме рук, ног, бёдер, груди, спины, шеи, ебаных каблуков — Хёнджин то специально замедляется, то танцует резко и быстро, под ритм. При этом в обоих случаях выглядит… Шикарно. Завораживающе. Вершина его уверенности в себе. Никакого напряжения, только полная погружённость в свою естественную среду обитания, как в воду для рыб и небо для птиц. У Чанбина совершенно нет слов. Это не флирт и заигрывание, это дерзость и самопоказ. Давление. Управление. Власть. Взгляд сверху вниз. И никто на него не смотрит, кроме подглядывающего через окошко Чанбина. Он не просто боится шелохнуться, опасаясь, что его заметят, — он чувствует, что физически не может этого сделать. На Хёнджина, очевидно, так и должны смотреть — снизу вверх, восхищённо, поражённо, с полной потерей (передачей) контроля над собой и самым послушным выжиданием, как под гипнозом, и Чанбин попадается на эту ловушку безумно легко и неожиданно, настолько, что его снова пугает собственная реакция. Хёнджин ещё раз ныряет к полу, перекрещивает ноги, выгибается. Качает бёдрами. Выпад ноги. Описывает обеими дугу. Опускает, перекатывается. Великолепная растяжка, точные и доведённые до конца движения — выглядит так, будто всё даётся ему очень легко, но господи боже, это же каблуки. Хотя, наверное, со временем уже привы- Чанбин едва слышно сглатывает, когда его внимание цепляется за крепкие рельефные руки, слегка блестящие от пота, которые он до этого не видел целиком. Широкая спина, грудь, длинные ноги. Цвет бритой головы никак не помогает прийти в себя — нежный персиковый не отменяет того, как эта стрижка обнажает его острые выразительные черты лица, делая Хёнджина ещё более… Блять, этот Хёнджин выглядит так, будто его умоляют наступить. И эта мысль проваливается вниз живота таким стыдным горячим комом, что Чанбин наконец просыпается. Он вздрагивает и отшатывается, как пойманный на месте преступник, когда, помимо ударившего по голове осознания, чем он тут занимается и о чём думает, из зала в самом конце коридора тоже включается музыка. Они там. Те, кто Чанбину нужны, там. Не здесь. О боже. Что это было. Он дышит с полминуты, наматывая несколько кругов на месте, и с опаской поглядывает на дверь, которая ему не нужна. Потом спохватывается, что всё ещё выглядит подозрительно, и торопится дойти до зала Феликса. На этот раз в окошке действительно он — и Джисон, и Уён, и Ёсан, и когда Чанбин дёргает за ручку, приоткрывая дверь, всё оказывается в порядке. Мокрые волосы, прилипающие ко лбам, футболки, майки, спортивки, песня из колонки, которая тут же обрывается. Никто, кажется, не знает, что он так бесстыже наблюдал за Хёнджином и думал чёрт знает о чём, как долбаный извращенец. Может, он хотел бы спросить о нём. Но стыд, стойкое ощущение, что это тот момент, который лучше всего оставить при себе, в очередной раз сжимает его горло так сильно, что заставляет говорить о чём угодно, но только не об этом. — Бин-а! Бин-а, Бин-а, Бин-а! — Привет, хён. — Хай-хай! — Приве-ет. Заходи, хочешь посмотреть? — Нет, у меня дела, простите, мальчики, — у Чанбина чудом получается мило улыбнуться, но голос, кажется, немного дрогнул. — Я так, поздороваться и покормить Феликса от имени Чана. Уши Феликса слегка краснеют, когда Уён и Джисон рядом начинают выть, что их малыш снова нормально не ест. Ёсан тоже смотрит с сочувствием, пока Чанбин спасает ситуацию и протягивает Ли коробочку с ланчем из рюкзака. — Спасибо, — смущённо, с теплом благодарит он, явно подумав о Чане. Со бы на такого парня тоже молился. Он отнимает ещё несколько минут их времени, спрашивая, как тренировка и как вообще дела. Всё хорошо. Всё в порядке. Всё смеются, как и всегда. По крайней мере, нет ничего катастрофически нерешаемого. С Чанбина берут обещание, что он придёт посмотреть на их уличную съёмку в ближайшие дни, а потом предлагают проводить вниз, но он отказывается. Говорит, что справится с такой сложной дорогой, как настоящий хоббит. И в каком-то смысле дорога действительно сложная, потому что пролегает мимо зала Хёнджина. Всё равно что пещера дракона или море с сиренами. И Чанбин спешно пробегает мимо, лишь бы его не заметили и не почувствовали рядом. Лишь бы он сам не успел поддаться снова. Только он ни хрена не учёл, что мозг от воспоминаний по щелчку пальцев не отстираешь. Тем более от таких, которые всплывают перед глазами сразу, стоит их закрыть хотя бы на секунду. А воспоминания о танцующем на каблуках Хёнджине именно такие. И это значит, что Чанбин попал.
