11 сантиметров дистанции (не считая твоего каблука)

Солнечные близнецы, только узнав, что у Хёнджина есть сегодня окно, в которое он не занят, потащили его в спортзал на тренировку саламандр, и он сказал «ладно». Если Джисон сообщит, что завтра они тусуются вместе с шести утра до двенадцати ночи, то Хёнджин скажет «ладно». Если Феликс поставит Хёнджина перед фактом, что он будет другом жениха на его с Чаном свадьбе, то он скажет «ладно». Естественно, с лицом важным, как у первого министра всемирных гейских дел, и скучающим, как у принцессы, которой предлагают в женихи самых отстойных в мире мужиков. Хёнджин очень не уверен, что это мало-мальски ещё похоже на тактику несопротивления — да хоть на какую-то тактику вообще, — но пока он не чувствует сил на большее. Если в принципе почувствует. Сейчас он только… слабеет. От высоты, с которой Хван может полететь вниз, кружится голова. Наверное, он выглядит смешно. Наверное, он выглядит глупо, несуразно, пытаясь жить не в своей коже, выглядит как человек, который заслуживает вопроса «да что с тобой не так?» и осуждения за что-то, раз пятый, блять, номер не может перестать на него пялиться с таким сложным лицом. Хёнджину жаль за злую мечту, чтобы мяч наконец-то прилетел ему в башку, но в самом деле, сколько можно уже? Мяч отскакивает от стены. От ладони. Снова от стены и снова от ладони. Почему-то Со Чанбин бьёт усерднее остальных, будто мечтает не меньше Хвана, чтобы таким ударом ему прилетело по голове, и та перестала ощущаться таким тяжёлым грузом. Хёнджин вспоминает злой эйс и как быстро Чанбин сбежал в прошлый раз, стоило ему только посмотреть на него, сопоставляет с постоянными поглядываниями на него теперь, — и господи боже, почему ему не плевать? Хёнджин вроде уже привык к осуждению. Но не сейчас, когда то, за что его можно полноценно осудить, надёжно спрятано только в его голове. Что Чанбину не нравится? Его внешность? Яркость? Достаточно открытая квирность, даже когда в его команде такие же громкие на этот счёт мальчики? Высокомерие, пусть Хван и старается не переходить с ним черту? Тук-тук-тук. Мячи бьются об стены в разных ритмах. Мяч Чанбина как будто звучит звонче всех. Хёнджин делает глубокий вдох. Знаете что? Неважно. Не-важ-но, за что он там осуждает его. Плевать. Пошёл к черту. Как будто у Хёнджина своих дел нет, чтобы постоянно играть с Чанбином в гляделки и думать, что творится в его голове и чем Хван ему так не угодил. — Вы на все тренировки приходите? — спрашивает Хёнджин у решающих свою домашку крошек-букашек, чтобы отвлечься. Глаза смотрят мимо Чанбина, но со стороны, возможно, кажется, что он испепеляет его взглядом, учитывая то, насколько мрачной тучей Хёнджин себя чувствует. Феликс с Джисоном отрываются от своих тетрадок, но не друг от друга. Они сидят вплотную и тихо переговариваются, периодически поглядывая на площадку. Хёнджин, естественно, немного поодаль, но не настолько, чтобы они не слышали его слов. Его не пытаются вовлечь в разговор или обсуждение волейбола, и это ощущается так… странно. Как будто его посадили здесь, чтобы он просто тоже стал частью их обыденности. — Не-а. Если успеваем, — отвечает первым Джисон. — Иногда Чанни-хён выключает мне будильники, чтобы я не приходил специально, — жалуется за ним Феликс, дуя губы. Это вызывает у Хёнджина слабую улыбку, и вопрос звучит даже для него неожиданно мягко: — А зачем тебе ходить специально? — Я скучаю, — честно признаётся Ли и смотрит на саламандр. Хвану даже проверять не нужно, на кого направлен его взгляд. — Иногда мы видимся только под самый вечер. А ещё до того, как мы съехались, могли не встречаться днями. А нам так очень тяжело, мы слишком слиплись друг с другом. О-о-ох. Прелесть. — Как живётся вместе? — интересуется Хёнджин искренне. Внутри, кажется, начинает проясняться. Удивительно быстро, но это происходит практически каждый раз в моменты их разговоров. Лицо Феликса расцветает. — Отлично. Мы и так многие привычки друг друга знали, но какие-то маленькие штуки решаем по ходу, — он вдруг отводит глаза и смущённо понижает голос. — Мне кажется, когда вы очень крепкая, хорошо сочетающаяся и знающая друг друга пара, то жить друг с другом — это огромное удовольствие. Всё становится намного проще, когда вы селитесь вместе. — Феликс моргает, а потом после короткой паузы снова поднимает глаза на Хёнджина (что там видно у него на лице, если Ли не нужна его вербальная реакция?) и ненавязчиво интересуется: — Ты один живёшь? Это не тот вопрос, над которым Хвану нужно долго думать. Не тайна. — Да. — Тебе нравится? Он вздыхает, давя на большой палец другими до хруста, и отвечает умеренно развёрнуто: — В частных школах как-то устаёшь от соседства и отсутствия личного пространства, так что… более чем. Хёнджин, конечно, не добавляет, что не помнит, когда в последний раз по-настоящему жил со своей семьёй. Его сбагривали в хорошие престижные школы с проживанием, чтобы не ломать голову, чем занять сына в свободное время, под чей присмотр его оставить и как уберечь от одиночества, и забирали даже не на каждые выходные. Родители всегда были… слишком деловыми, не семейными людьми. И ребёнок стал скорее галочкой в плане типичной взрослой жизни, которую ждут от каждого в обществе, поэтому их отношения, наверное, навсегда пропитались неловкостью и чувством вины. Хёнджин бы такое рассказал разве что пьяным вдрызг, а он больше не пьёт ни с кем, опасаясь за свой длинный в естественном состоянии розы язык. — Я тоже в частной учился, в Австралии, правда. Так что… могу понять, — Феликс улыбается Хёнджину. Действительно с пониманием. — Не удивишься, если я скажу, что мы не одни в этом зале такие? — Хёнджин лишь насмешливо фыркает: нет, конечно, у них в университете либо очень способные, либо богатые, а нередко и то, и другое. Ли почему-то задумывается, обводя взглядом всех саламандр. Хёнджин тоже переводит на них взгляд и представляет, какая катастрофа случится, если кто-то поссорится. Всё равно что бросить паука в причёску, сплетённую из волос нескольких девушек. Глаза Феликса останавливаются. На пятом номере. Глаза Хвана останавливаются там же. — Правда, про Чанбина в этом плане не очень много знаю. Он рассказывал только что постоянно был в спортивных лагерях, на тренировках и в соревновательных разъездах. Про учёбу, может, и нечего сказать, — он пожимает плечами и поворачивает голову к Джисону: — Сонни, ты не знаешь? Джисон качает головой, поджимая губы. Хёнджин, продолжая давить на пальцы, буквально чувствует, как его взгляд снова утяжеляется. — Троечник, значит? — спрашивает он в шутку, возможно, прозвучавшую несколько грубо. — Не знаю, — но Феликс не смущается. — Спроси, если хочешь. Сейчас хорошист. Но я бы в любом случае не осудил его за плохую учёбу в школе, потому что я понятия не имею, как тащить столько спорта и отличные оценки без тяжёлых наркотиков. А Чанбин такой человек, который очень ценит своё здоровье, так что… Хёнджину аж хочется ядовито поинтересоваться, а чего такой злой тогда, если умеет расставлять для себя приоритеты и на жизнь вроде как не жалуется? Но мысль выскакивает из головы, когда… Вот. Вот опять. Чанбин снова пялится на него с таким сложным еблетом, как будто Хёнджин — одна из задач тысячелетия плюс лично плюнул ему в утренние хлопья. Нет, плевал весь месяц. Термометр злости взрывается не так, чтобы вскочить и заорать на весь зал «пятый номер, какого хуя ты пялишься?», а так, что Хёнджин ещё отчаяннее вбивает в себе в башку, как гвоздь, мысль, что Со Чанбин, блять, не заслуживает столько внимания к себе в ответ. Он просто пялится, держась на расстоянии, — ну и ладно. И похуй. И хорошо, что не подходит и не разговаривает. Пусть хоть лопнет от равнодушия Хёнджина, будет он ещё об этом переживать, ага. Чанбин продолжает с усердием набивать мячи. Тук-тук-тук. — …я не дам кому-то не прийти, не посмеют, пусть делают все дела раньше… Хёнджин слышит, как его просят перестать витать в облаках. Но Чанбин выглядит не так, будто витает в облаках, а так, будто бродит на каком-то кругу ада. — …надеюсь, что кто-то проверил погоду… Так странно не чувствовать враждебности в этом зале ни от кого, кроме одного человека. — …а если предложить… И снова. Чанбин не следит за игрой. Хёнджин не следит за разговором. Зато они прекрасно знают расположение друг друга. Между ними — несколько метров. Две позиции на площадке. Полминуты быстрой ходьбы. Сантиметров десять разницы в росте. Один удар. Один побег. Пара десятков взглядов. Расшатанная психика Хёнджина и непонятное молчание Чанбина. Кто победит? — …мы можем спросить чуть позже… Хван отворачивается и складывает руки на груди, успокаивая свою покачивающуюся в воздухе ногу. Он считает время до окончания тренировки и дышит, чтобы прийти в себя. Только вместо этого он случайно окунается слишком глубоко, в самую сердцевину, где слышит, как что-то трещит и рвётся. Хёнджин выныривает в испуге и делает вид, что ему показалось. Ничего не происходит. У него нет никакой отдельной ветки проблем с Чанбином. Ему. Всё. Равно. Пусть корёжит его, а не Хёнджина, который совершенно не делал ему ничего плохого и вообще даже не трогал. Придурок. Пошёл нахуй, вот его девиз и итоговый вердикт в отношениях с Чанбином.

•••

На следующий день, в столовой, Хёнджин ставит свой поднос на стол и уже собирается сесть, как его резко останавливает Йеджи: — Стой. Не садись. — Он замирает, немного напуганный внезапностью. Первая мысль — у него что-то не так. Но та улыбается, ставя сцепленные руки под подбородок. — Возьми мне шоколадку в автомате. Хёнджин моргает. — Какую? — Вкусную. — А если будет невкусная? — Съешь сам, — быстро прерывает их бессмысленный диалог Рюджин, угрожающе складывая руки на груди и сверля Хёнджина взглядом так, будто если он не угадает, чего хочет её принцесса, то его голова слетит с плеч в ту же секунду. Шутка. Или нет. Второй принцессы, кстати, тоже касается. — Принесешь другую. Всё-таки дадут отсрочку и второй шанс. Ура. Хёнджин выдыхает и вытягивается по струнке. — Есть, мэм, да, мэм. Он поворачивает обратно почти маршевым шагом и думает, что ему совершенно не жалко. Принесёт и две, и три, и пять. Только бы ели нормально, окей? Когда Хёнджин проходит мимо стола саламандр, глаза невольно косятся в их сторону. Он сталкивается взглядами с Сонхва и даже получает в ответ спокойную дружелюбную улыбку. Они все уже успели помахать ему, когда вошли, но, слава богу, подходить не стали. Может, мальчики-зайчики и подошли бы, но их внезапно за столом не оказалось. Как и Со Чанбина. И это тоже хорошо. Хотя бы пялиться не будет, как последний придурок. Но Хёнджин, порадовавшись (позлившись?) три секунды, больше об этом думать не будет. Ему всё ещё пофиг, понятно? Он даже рассказывать об этом не будет. Вот настолько ему пофиг. Хван фыркает себе под нос, забирает шоколадку из автомата и возвращается на место, уже не глядя на волейболистов, оставшихся у него за спиной. Но ему не оставляют выбора. Возможно, этого стоило ожидать. — Не могу поверить, что ты променял сестёр на мужские сиськи, — задумчиво комментирует Рюджин, не отрывая губ от трубочки в коробочке с соком и пристально смотря мимо Хёнджина, на саламандр. — Покажи, на какие хоть променял, — Йеджи, благосклонно приняв в дар шоколадку, нетерпеливо вытягивается на месте, тоже пытаясь что-то разглядеть. В глазах Черён тоже поблёскивает любопытство. — Ни на какие, — Хёнджин закатывает глаза, чуть ли не протыкает спаржу палочкой и вздыхает, засовывая её в рот. — Они заняты все. — Все? До единого? — удивляется Йеджи. Хёнджин фыркает. Твою мать, и вот опять он здесь, трётся возле Чанбина словесно, даже когда его нет рядом физически. Ну, как рядом. На безопасном расстоянии, с которого он пялится на Хвана. — Почти. Рюджин многозначительно вскидывает брови и закономерно получает в ответ недовольное и категоричное: — Нет. — Почему? Он страшный? Чёрт, блять, возьми. Не то чтобы в этом есть какая-то проблема — в том, что наоборот, — но на этот счёт Хёнджин ничуть не поменял своего мнения. Курчавый, симпатичный, в форме так вообще очень горячий, потому что сноровистый и огромный, зараза, а ему нравится, когда есть, за что пожамкать. Не то чтобы он собрался Чанбина жамкать, конечно, боже упаси, он и сам явно против, просто… Короче. — О. Я поняла, — считывает Йеджи на раз-два самое непроницаемое на свете лицо Хёнджина. — На твой вкус, он секси. Но что-то не так, — она снова заглядывает ему за спину. — Он есть там? — Нет, — так же односложно бурчит Джин, с силой сжимая палочки пальцами. Ему пофиг. По-фиг. Не волнует. Не заботит. Не ебёт. Пусть рассматривает хоть до посинения — Хёнджин создан для чужого внимания, но своего на всех никогда не хватит. Да и не должно. И не нужно. — Жалко, — Рюджин дует губы. — Так в чём дело? Он правда стоит того, чтобы ты сейчас пытался сделать из палочек щепки для костра? Нет. Нет, нет, нет. Не стоит. Конечно, не стоит. — Я просто ему не нравлюсь. — И тебя это задевает? — Нет, — говорит Хёнджин сквозь сжатые зубы. — Мне плевать. — Палочки, — предательски напоминает Рюджин, кивая на несчастный прибор, который виноват только в том, что Хван Хёнджину абсолютно всё равно. — И я выберу их в глаз, да. — Господи, я искренне сочувствую тому, что тебе приходится искать себе мужчину, — судя по голосу и выражению лица Йеджи, абсолютная правда. Высочайшая степень сострадания к, вероятно, обречённому на вечное одиночество Джину. В какой год звёзды сойдутся так, что он не будет бояться близости, что кто-то захочет добиться его доверия и при этом не будет придурком, а? Даже стрёмно спросить у Таро. — Как маленький бриллиантик в стоге сена. — В навозе, — поправляет Рюджин. Хёнджин усмехается с горечью, наконец расслабляя руку. — Спасибо. — Не расстраивайся, апельсинка, — Йеджи вздыхает и мягко шкребёт его наманикюренными пальцами по предплечью. — Найдём тебе кого-нибудь, кто сразу упадёт тебе в ноги и зацелует их. Пока в ноги кому-то падал только Хёнджин. Потому что было слишком больно, потому что он был один и потому что ему не давали встать. — А потом никогда не опустит тебя на пол, потому что всё время будет носить на руках. Пока если и было что-то связанное с руками и осторожностью касаний, то только помощь сочувствующих одноклассниц. Они протягивали ему руки — и в реальности это спасало то, что ему нравилось. — И сделает из тебя принца, которому больше ничего не нужно делать, кроме как принимать любовь и ласку. Пока Хёнджину кажется, что их было прискорбно мало в его жизни. Внимание и восхищение от тех, кто понимает, — да, но такое далёкое, как негреющий блеск, и совсем не похожее на ту горячую любовь, в которой он нуждался. Хочется сказать, что нуждается до сих пор, просто… господи, он даже подругам в полной мере не доверяет, а здесь партнёр. Совсем темно, страшно и неизведанно, если думать всерьёз. — И заставит тебя смеяться почаще. Потому что тебе ужасно идёт. Пока Хёнджин жалеет, что упустил столько мгновений смеха. Не грустного, не тусклого, не ленивого — счастливого, искреннего, заразительного, глупого, как раньше. Он так сильно скучает. Что если и вправду уже больше никогда так не сможет? И какие-то вещи в нём больше не починить? — И перепишет на тебя квартиру. Пока… Хёнджин чуть не давится смехом, стараясь как можно скорее спрятать его в простой ухмылке и вздохе. — Главное — любовь, но кабриолет и каникулы в Италии в придачу тоже неплохо. Может, его пофиксит это, а не бензопила, дрель, молоток и топор? — Правильно, ты заслужил, — Йеджи выставляет на него указательный палец, и Хёнджин закатывает глаза. — Не поднимайте мне планку слишком высоко, а то я никогда себе никого не найду. — Тогда будешь до конца жизни тусоваться с лесбиянками. Не знаю, как тебя ещё выручить с нашей стороны. Тоже вариант. Хёнджин улыбается, морща нос. — Спать у вас на балконе? — Да, будешь наш ситкомный сосед-гей, который выходит только к ужину, чтобы собрать самые сочные сплетни дня, а в остальное время просто поддерживает нас с балкона или поёт грустные серенады о ненайденном бриллианте в стоге сена, — Рюджин жалостливо заламывает брови и поджимает губы, но не то чтобы очень искренне. — Потрясающая пара лесбиянок и злая пугающая лошадь, — Хёнджин прищуривается, окидывая взглядом всех троих — в том числе Черён, которая по большей части молча занимается, видимо, стенографированием их обсуждения в чат, чтобы Джису и Юна тоже были в курсе. — Или не пара? Под столом ему в лодыжку прилетает сразу две ноги, и он ойкает. Стол подпрыгивает вместе с Хёнджином, и на него многозначительно уставляются две пары глаз. — Не пинайтесь, пожалуйста, у меня белые колготки, — просит Черён, не отрываясь от телефона, только вместо слов будто мяукает. — Прости, дорогая, — Рюджин любовно обнимает её за руку и косится на Хёнджина, — просто вынужденные воспитательные меры. Но даже они не удерживают Хвана от зубастой ухмылки человека, который обладает властью знания и может в любой момент этим воспользоваться, но не делает этого, просто дразнится. Ему хочется ответить в той же манере, но столовую вдруг накрывает ураган. Из конфетти, радуги и цветных леденцов. Весь их столик переключает внимание на Джисона и Феликса, всполошивших всех саламандр. — О. О-о, крошки-душки, — с умилением тянет Йеджи, словно смотрит на котят. — Я каждый раз, когда их вижу, хочу угостить их конфетами или протянуть бантик на верёвочке. Без унижения, если что. Хёнджин молчит, до сих пор испытывая некоторое количество противоречий, пока общается с ними. У него похожие чувства, правда, но… Кто они вообще друг другу сейчас? Надо ли им махать самому или вроде того? В стиле ли этого нового Хёнджина, если ему даже не проговорили, эм, друзья они или как? Приятели? Насколько близко он успел их подпустить? Но сахарные котята всё решают за него. Как только они здороваются со всеми волейболистами, Хёнджин сталкивается с ними глазами, и те радостно машут ему одновременно. — Пусть идут сюда. Я их съем, — с какой-то плотоядностью в голосе говорит Рюджин, и Хёнджин бросает на неё косой оспаривающий взгляд, но вслух не говорит, что он бы сделал это первым, вообще-то. Маленький запрос во вселенную срабатывает, и, перебросившись с саламандрами ещё несколькими фразами, Феликс и Джисон смешно скачут к их столу. — Приве-ет, хён, привет, девочки, — они без капли стыда занимают своей аурой всё вокруг, а хён и девочки, к которым они склоняются, оказываются только рады. Вторые, правда, не стесняются этого показать, а Хёнджин лишь шевелит пальцами в воздухе и чинно, немного растягивая слова здоровается в ответ. — Не хотели сильно отвлекать, нужно решить по-быстрому один вопросик. — Важный вопросик, — подтверждает Джисон. — Со всеми нами? — дружелюбно уточняет Йеджи. — Вообще только с Хёнджином, но… — Феликс осматривает всех, вероятно, прикидывая, насколько стоит включать в разговор всех. — Можете на ушко пошептать, мы не против, — Рюджин улыбается им, и Хван сразу считывает, что её «мы не против» означает «мы всё равно всё узнаем от Хёнджина». Плюшевые малыши смущённо кивают и, как только он придвигается поближе, моментально атакуют его… интересными вещами. Интересными предложениями, точнее. Хёнджин сначала хмурится. — Прямо все идут? Феликс кивает. — И что вы там делаете? Ли снова наклоняется к его уху и щекочет своим шёпотом. Хёнджин слушает, думая. — И остальные уже в курсе и не возражали? Ещё один кивок. Хван прочищает горло и прижимает сложенные ладони к щеке. — Ладно, спасибо, подумаю. Напишу вам потом, — в конце концов, говорит он свой вердикт ровным уклончивым тоном, косясь на Феликса. Тот оживлённо кивает, видимо, считывая на лице Хёнджина что-то, что ему нравится. — Можешь написать хоть за час и всё равно прийти, ладно? — добавляет он с улыбкой и выпрямляется. Джисон рядом светится тем же дружелюбием, хотя и более спокойным. — Окей, спасибо, — Хёнджин выдыхает. Карамельные мышата прощально откланиваются всему столу и торопливо убегают к своим, возможно, побоявшись, что сейчас их реально схавают хищные лесбиянки. Естественно, сразу после этого на Хвана выжидающе уставляются три пары глаз подруг. И он решает, что там нет ничего секретного, чтобы промолчать. — Они пойдут в пятницу поздно вечером на… в парк играть, пить и болтать, в общем, — начинает он, заколебавшись в своём решении сильнее, когда стал пересказывать их диалог. — Всегда ходят перед открытием соревновательного сезона или в течение по необходимости, чтобы немного повеселиться и расслабиться. Меня в этот раз тоже зовут. — О-о, — интерес в голосе Йеджи звучит тихо и вкрадчиво, как будто тоже несколько озадаченно. — И ты пойдёшь? — Не знаю, — честно отвечает Хёнджин, пожимая плечами. — Это же только их ритуал или вроде того. И… вообще-то он соврёт, если скажет, что это предложение не разбудило его паранойю. Когда он услышал про «парк» и «ночь», она схватила его за горло и не отпускает до сих пор, заставляя панически бегать от воспоминания к воспоминанию в поисках чего-нибудь подозрительного. Может, в этом и есть вся его проблема? Вдруг Хёнджин просто ни черта не видит? Но, как оказывается, не только его это напрягает. Мальчиков бы, может, и не напрягло. Но девочек и Хёнджина… — Для начала… ты уверен, что это безопасно? — спрашивает Рюджин с сомнением за всех трёх. Это вводит его в серьёзный ступор. Парк, ночь, не самое близкое знакомство, толпа мужчин-спортсменов против вроде как отсутствующих звоночков, кажущейся очень искренней радости от совместного времяпрепровождения и желания Хёнджина доверять, хотя бы Джисону и Феликсу? Здравый смысл против ощущений. Сука, да почему именно перед Хёнджином ставятся такие выборы, когда он тотально человек спонтанности, интуиции и эмоций? Окей, а сами волейболисты? Они все… выглядят неплохо, просто как дурацкие крикливые мальчишки со своими проблемами, влюбленные в других мальчишек и свой спорт. Но да, они всё ещё мало знакомы, может, на дне айсберга всё выглядит совсем иначе, чем на поверхности. С другой стороны, какой тогда мотив? Хёнджин спрашивает об этом вслух — девочки молчат, а сам он утешает себя тем, что никто не знает то, чего не должен знать. — Хёнджин, это мальчики. Какой угодно, честно говоря. Джисон и Феликс вдвоём ещё вроде как ладно, но… когда они зовут тебя ночью в безлюдный парк потусить с кучей спортсменов… Он вздыхает. К сожалению, он всё прекрасно это знает. — Думаете, лучше не стоит? Они втроём настороженно переглядываются. — Мы не можем тебе запретить, милый, — объясняет за всех Черён. — Ты общался с ними ближе, чем мы, и только ты можешь решить, насколько они заслуживают твоего доверия. Мы сами ничего странного или подозрительного не слышали, кажется, но сам понимаешь, насколько слухам можно верить. В общем… нам было бы спокойнее, если бы ты не пошёл. Справедливо. Правда, это справедливо. Но Хёнджину вдруг становится так грустно. — Ладно, оставим это тебе потом на подумать, а то ты сейчас расплачешься, — Рюджин ловко и бесстыже крадёт кусочек тофу из его тарелки. — Я не расплачусь. — Тогда не смотри так тоскливо, чтобы я так не думала, — отвечает она как всегда, просто и с лёгким вызовом, при этом укалывая в самое сердце. А внешне Хёнджин просто закатывает глаза и зашпаклёвывает случайные трещины на лице, которые могут выдавать его и дальше, если он ничего с ними не сделает. Зато карма прилетает в Рюджин бумерангом почти сразу, когда в ходе их другого маленького разговора и Йеджи, и Черён прижимаются к ней с обеих сторон. Она замирает прямо с палочками в воздухе, стремительно краснея и просто убийственно смотря на едва сдерживающего смех Хёнджина. Господи, они все выглядят как разбивающие сердца Братц, но он не помнит, чтобы Братц были такими неудачницами и неудачником, которые максимум что разбивают — так это свои собственные сердца и вещи по неосторожности. Хотя глобально разрушение, наверное, больше всех подходит Хёнджину — и хорошо. Девочкам лучше остаться жить в ромкоме. Он поживёт в бесконечной драме, для него это нормально, всё такое, да. Когда часть саламандр уходит с началом пары, за столом всё ещё остаются Джисон и Феликс. Хёнджин косится на них из-за спины, думает, что на выходе подойдёт и скажет, что не придёт. Он собирает вещи и думает что на выходе подойдёт и скажет, что не придёт. Он убирает поднос — он не придёт. Он идёт рядом с их столом — он… Они ему машут, широко улыбаясь, — он… Он машет им в ответ. И проходит вместе с девочками мимо, пока шум университета заглушает продолжающийся внутри треск.

•••

феликс (20:05) джиннииии приветик надумал что-нибудь?? Хёнджин не может делать свою долбаную домашку, потому что постоянно пялится на часы и вздрагивает от любого уведомления. Наконец-то его тело реагирует не зря, но какое-то время он всё равно бездумно пялится на экран, пока тот не гаснет. На удивление, звёздные близнецы ни разу не спросили его про парк до этого момента — то есть за несколько часов до того, как все соберутся. Хёнджин ждал и ждал, но… нет. Просто общались с ним как обычно. Как будто понимали, что нужно немного сбавить обороты и дать ему подышать. «Подышать», правда, превратилось в то, что его внутренности каждый божий день всё сильнее скручивались в пружину от мыслей, могут ли его предать. От ужаса, что всё пойдёт по самому отвратительному сценарию. От бесконечно прокручивающихся встреч, в которых он искал что-нибудь не то. Но всё было в порядке. Всё, блять, было в порядке. Поэтому даже к этому моменту у Хёнджина нет готового ответа. Только… только такой вариант: честно объяснить ситуацию и посмотреть, что… Феликс, получается, скажет. феликс (20:07) чанбин тоже спрашивал про тебя!!! Хёнджин моргает и берёт в руку телефон так, что почти роняет его обратно на стол. Он вздыхает, с недоумением пялясь на сообщение про Чанбина, повторяет про себя любимое «ну и ладно, мне без разницы» (правда, по ощущениям прошедших дней, чем дольше он это повторяет, тем сильнее это не работает) и печатает Феликсу… возможно, не самые дружелюбные сообщения. Но что поделаешь. Вы (20:09) Вечера, Феликс Я не уверен, потому что тёмный безлюдный парк и куча малознакомых спортсменов звучит сомнительно Ни в чём вас ещё не обвиняю, но очень надеюсь на твоё понимание Да, довольно прямолинейно. Рюджин бы погладила по головке. Ответ приходит быстро. феликс (20:10) О БОЖЕ О МОЙ БОГ ПРОСТИ Я НЕ ПОДУМАЛ ЧТО ТЫ ТАК ПОДУМАЛ АААА хёнджинннн:(((( теперь я думаю что это правда звучит очень стрёмно и странно ужас какой да я прекрасно понимаю всё хорошо конечно прости не могу ничего придумать чтобы ты точно чувствовал себя спокойно если ты можешь придумать какую-то гарантию которая тебя точно устроит то напишиии если нет то мы сводим тебя куда-нибудь ещё где будет выглядеть безопаснее в другой раз если захочешь хорошо?? надеюсь ты не расстроен или хотя бы не сильно если тебе хотелось потусить с нами я выпью стаканчик за тебя (и завалюсь спать на чана потому что он будет лишним но это уже наши проблемы хехе) хёнджиииин??:((((((( Хёнджин не понимает. Слишком искренне. Слишком мило. Никаких уговоров. Никаких возражений. Просто… понимание и принятие его решения. Он им там не нужен как звезда вечера. Господи. Его даже укалывает в сердце стыд за то, что его сообщения не были верхом нежности и вежливости. Твою мать. Почему все просто не могут быть распознаваемыми с первого взгляда мудаками, чтобы Хёнджин стал чёрствой твариной со спокойной совестью? Он не подписывался угадывать все оттенки мира через свою светлую натуру, склонную делать всё ярче и мягче, объективно он умеет различать только оттенки краски на бумаге, блять. Вы (20:14) Всё хорошо, спасибо Увидимся в следующий раз феликс (20:14) да окей конечно!! тогда хорошо тебе выспаться хён<3 Ох. Ох, ох, ох. Отлично. Теперь ему грустно. Хван Хёнджин, звёзды, под которыми он родился, решения, которые он когда-либо принимал и которые привели его к этому моменту, вы все довольны? Он смотрит на сумерки за окном. Думает о Феликсе, о Джисоне, о том, что… что любит, когда они жужжат и суетятся где-то рядом, что они всегда бесконечно милы с Хёнджином, что иногда он даже скучает по ним. Он думает о том, как тяжело отказывать им и как сильно бывает болит сердце от нежности к ним. О чужих фотографиях и постах, которые он судорожно листал часами, чтобы найти хоть что-нибудь, что подскажет ему точный правильный ответ. Хёнджин думает о том, как ненавидит свое одиночество, как постоянно включает дома музыку, лишь бы не было так тихо, и спит с плюшевыми игрушками, потому что любит обниматься. О том, что показывает свои настоящие эмоции вполсилы, если не в четверть, и как скучает по людям. О том, как устал от цепей и защищать себя самому. О постоянной лжи самому себе, другим и чувстве, будто он полон паразитов, которые борются за право владеть им. И это всё так… Хрусть. Хрусть. Хрусть. Камень, шипы, корка от раны. Напряжение, стыд, страх, дискомфорт. Хрусть. Хрусть. Хрусть. По самому дурацкому на свете поводу, но не для Хёнджина. Он издаёт ужасно уродливый звук и в панике прижимает пальцы к щеке. Он смотрит на влажность на них так, будто это не слёзы, а кровь, и его поглощает знакомое, особенно острое ощущение неуюта в собственном теле. Ему так хочется спрятаться от этого, но от самого себя не спрячешься. Тело не снимешь, сердце не сделаешь бесчувственной ледышкой, себя не перекроишь, а даже когда пытаешься изо всех сил в приступах отчаяния, становится так больно и пугающе странно. Не я. Как голодать, хотеть пить, болеть, гореть и задыхаться одновременно. Должен быть не я. Что убьёт Хёнджина быстрее? Какой паразит? Лжи? Безрассудства? Самозванства? Хренового жизненного опыта? Наивности? Нежности? Должен смеяться чаще, чем плакать. Слои одежды, слои косметики, слои краски. Новая стрижка, новый университет, новый секрет. Полные слёз глаза, такие же, как и год, как и три назад. Должен быть громким и ярким, а не запирать себя в сером камне. Он такой смешной, глупый и…прозрачный. И ощущение, что все о нём всё знают, что все видят его насквозь, никуда не исчезает. Должен гордиться, а не прятаться. Такой холодный и неприступный, а потом не может отказать, не может не переживать за всё на свете, не может стать закрытой книгой. Дурак, пытающийся быть тем, кем не является. Должен доверять тем, кто заслуживает к себе хорошего отношения, а не отталкивать всех и причинять боль. А о том единственном, в чём он чувствует себя максимально комфортно и уверенно, никто даже не знает. Никому не расскажет — никто не сделает ему плохо. Но никто и не поддержит. Должен любить, а не бояться. Кто поддержит? Кто поймает? Кто будет на его стороне всегда, если ему так страшно предложить себя целиком в ответ? Это нечестно. Это неравноценно. Он поймёт, если в конечном итоге никто, но он ужасно не хочет так. Должно быть иначе. Должен быть любимым и защищённым, а не униженным и непонятым. Он всё разрушит. Мосты, свой дом, частные школы, два университета, танцевальные студии. Годы, связи, мечты. Выживших не останется, ни одного паразита, ни одного цветка, ни одного шипа и ни одной версии Хёнджина, которому нигде нет места — по крайней мере такого, где нет ни тревоги, ни одиночества, ни разочарования. Потому что он носит всё это с собой повсюду. Почему всё не сложилось по-другому? Лучше? Должен поддерживать мир внутри, а не быть сплошной беспрерывной войной с самим собой. Хёнджин хочет жить другой жизнью. Безумно хочет. Он завидует. Он мечтает. Он заслуживает. Забрать себе… хотя бы немного свободы… Должен цвести, а не вянуть от тоски. Обычно он плачет часами, когда чувствует себя так, пока не повторит сто раз, что у него нет выхода, для него так будет лучше, и не вырубится от усталости. Но сегодня кое-какой выход так (не)вовремя замаячил на горизонте, как лодка у необитаемого острова. Хёнджин даже не помнит, как собирается. Руками и ногами управляют голод, жажда, пожар, болезнь, нехватка воздуха, зуд по всему телу — хочется содрать с себя кожу, выйти из самого себя, но он уже выяснил, что это невозможно, и остаётся только следовать неожиданно всплывшему способу успокоиться. Вспомнить, каково быть живым. Поймать хотя бы отблеск другой жизни. Хруст и треск слишком громкие, канаты под ногами дрожат, скрипят и перекручиваются, шипы сжимают его сердце со всей силы, лишь бы никуда не шёл. Он так отчаянно и горестно злится на бесконечную борьбу, на непонимание, что происходит, на жизнь, которая выглядит совсем не так, как он хочет, на шум, на ад под кожей, на себя, на не так сошедшиеся над ним звёзды, на… даже на дурацкого Со, блять, Чанбина, особенно сейчас, когда его молчаливый осуждающий взгляд так удобно ложится на все страхи, растерянность и беспомощность. Злится на то, что ему — Хёнджину — как всегда, к величайшему сожалению, не похуй плюс поебать. Такой хороший шанс перестать себе врать, вжать Чанбина в стену и узнать, какого, собственно говоря, хуя. Такой хороший шанс, что зуд от срочности — выяснить, выяснить, выяснить прямо сегодня же — только усиливается. Вы (20:36) Если что будьте готовы звонить в ментовку хз «Или в дурку», — думает Хёнджин, нервно усмехаясь под нос, с которого всё ещё капает, и закрывает за собой входную дверь. Руки такие холодные, что при касании ничего не чувствуют. Вы (20:37) Я подумал ещё раз, я иду Скинь адрес, пожалуйста, или сориентируй, где вы И ещё Если кто-то рыпнется в мою сторону и мне это не понравится, то я откручу ему яйца и даже не посмотрю, что это твой друг, окей? Ничего личного Можешь передать Чанбину, что я буду, если его это порадует:) Хёнджин из милосердия не добавляет, что последние два сообщения, возможно, окажутся связаны напрямую.